Зов пустоты

С того дня ничего не меняется. Вот вообще. Ни на сотую долю и даже ни на тысячную. Жизнь идёт своим чередом, апокалипсис не настает, землю не разрывает трещинами адовых костров и в общем-то всё по-старому. Поттер всё также виснет в пространстве, вперив пустой взгляд в стену, а Малфой шарахается от людей и шатается ночами по кладбищам. Ага, так бы оно и было, живи Драко где-нибудь в параллельной вселенной. В этой же что-то меняется полюсами настолько основательно, что Малфой боится нахрен сорваться в развернувшуюся под ним бездну. Меняется всё начиная с того, что на своё имя Драко тупо не откликается, потому что… Потому что да, Поттер неплохой колдун. И своим поганым ртом он с его именем что-то сделал. Наложил проклятье или что похуже. Произнёс его так, как никто другой не умеет. Меняется всё заканчивая тем, что сам Поттер стал больше похож на себя. Видимо, так и заканчиваются сказки: герой обретает себя, а злодей себя теряет. Только вот ни в одной ещё сказке злодеи себя не теряли в героях. А герои не преследовали злодеев для того, чтобы те льдом рук приложились к их ранам. И вовсе не для того, чтобы эти раны заново вскрыть и засыпать в них горчащую соль, как любой уважающий себя злодей и поступил бы. Но, видимо, запасы соли иссякли, ножи затупились, раны вскрывать уже нечем, а кодекс злодеев попал не в те руки и его переписали. Видимо, из Малфоя вышел никудышный какой-то злодей. Видимо, вселенная решила добить его окончательно, учтиво показывая, что злодеям воздаётся по заслугам. Вот и сейчас Малфою прилетает жалящим взглядом куда-то между лопаток. Настолько острым, что позвонки начинает тянуть ноющей болью. Кажется, такое маглы и испытывают, когда им вгоняют толстенную иглу в спину, чтобы облегчить боль анестезией. Облегчить, блядь, боль этим орудием средневековых пыток, подумать только! И те вполне добровольно на это соглашаются. Малфой же соглашается с тем, что за весь сдвоенный урок астрономии ни на дюйм назад не повернётся — нахер оно ему не надо. Не хватало ещё отхватить какую-нибудь позорную «удовлетворительно» из-за Поттера. Ладно, на самом деле эта херня с руками и шрамом повторялась лишь пару раз, включая тот самый первый в туалете. Но Малфой не идиот, Малфой знает как это работает. Один раз — случайность. Второй — совпадение. До третьего лучше не доводить, потому что третий — неадекватная какая-то закономерность. Или даже рутина. Меняется всё и это Малфою совсем не нравится. Не нравится и то, что его в наглую пихают локтем в ребра, вынуждая оторваться от телескопа и злобно прошипеть, на помешавшего даже не глядя: — Чё за дела? Тоже толкнуться исключительно по привычке ну и из принципа, разумеется — он же не терпила — и снова уткнуться в телескоп, ища потерянное созвездие. И зачем-то потереть место, куда чужим локтем прилетело, потому что там вместо неприятного зуда разливается искрящееся тепло, на которое Малфой внимания старается не обращать. А потом происходит это. Происходит сдвиг не только звёзд в качнувшемся в собственных руках объективе. Кажется, сама планета срывается оси, потому что: — Задание на двоих, ты вообще слушал, что говорит профессор? — и уши как ватой закладывает, искажая странный шепот, раскатившийся по всей смотровой. Искажая реальность настолько, что звёзды теперь кажутся размытыми пятнами грязи на черноте неба. Искажая любые звуки, кроме голоса, на который дурное сердце Малфоя реагирует быстрее мозга. На который то отзывается бестолковыми толчками и Драко действительно боится, что оно ему рёбра выломает к ебени матери. И Малфою стоит огромных усилий, чтобы на Поттера, невозмутимо стоящего слишком рядом — просто посмотреть. Стоит нечеловеческих усилий просто ему разлетающимся осколками голосом просипеть: — И из всех присутствующих тебе не с кем было… — Драко оглядывается, недовольно цепляя взглядом уже разбившихся по парам студентов. Ошарашенных немного студентов, которые теперь все как один, в их сторону пялятся. Словно кроме них тут не на что смотреть. Словно произошло не то возрождение темного лорда, не то конец света. Словно вот такого в этой вселенной не ожидалось вовсе и по её закону быть не должно. И в принципе, Драко с ними согласен — не должно было. Он и Поттер вещи несовместимые. Он смаргивает пару раз, обрабатывая информацию еле работающим мозгом и… Ах, вот оно что. Не Поттеру не с кем было. Не с кем было Малфою, потому что каждый тут явно не отказался бы от компании косматого чудища, в то время как к Драко приближаться никто не спешил. И чудищем здесь, кажется, все видят вовсе не Поттера. И в принципе Поттера рядом с Драко, мирно стоящим, не видели в жизни. На какую-то секунду Малфой задумывается о том, как это выглядит со стороны. Как они выглядят. На какую-то секунду жалеет, что тут нет зеркал косо развешанных, пыльных, как у Трелони — сейчас бы они пригодились. И тут же головой взмахивает, чтобы всю эту дурь из неё вышвырнуть. А потом бурчит, поправляя круг расчета склонения, хотя поправлять там в общем-то нечего: — Не мог помучить кого-нибудь другого? — Я выбрал тебя. — и говорит это Поттер громче, чем требуется. Говорит это так уверенно, что весь шепот разом утихает, а по ушам бьёт звенящей тишиной. Говорит это резко, словно отрезает все «но» и «если». Не то свои собственные, не то чужие. У Драко отрезает доступ к кислороду. Если бы Малфой случайно забыл, где находится — то явно подумал бы, что попал в непробиваемый вакуум. В место напрочь лишённое даже понятия звуков. Туда, где их никогда и не существовало, где о них и понятия не имеют. Где всегда были лишь Драко и Поттер, и вот это до усрачки пугающее месиво за рёбрами из рвани мышц и костей, потому что сердце всё-таки там что-то уже необратимо расколошматило. Малфой за ним не уследил, не успел, оно его по факту и не послушалось бы. Было бы там кого слушать, да? Весь урок превращается в сплошное мучение. В сплошные слишком сильно сжатые зубы, чтобы через них Поттеру цедить о положении Цефея. В сплошь вспотевшие ладони, которые так некстати скользят по литому корпусу телескопа, хотя удерживать его нужно крепко и уверенно. В вышколенно выпрямленную спину, когда кажется, что куда-то посередине Драко прибили доску, чтобы не сгибалась от чужих подозрительных, а может и презрительных взглядов — и Дарко даже знает от кого они ему сейчас прилетают. Так смотреть могут только зазнайки, да рыжеволосые идиоты. И на Поттера Драко не смотрит. Не хочет он там в чужих глазах — в чужой душе, в чужих мотивах — разбираться. А разбираться придётся, стоит только посмотреть. Потому что просто смотреть на Поттера Драко уже не умеет. Научился ведь видеть глубже, а как эти ебучие настройки обратно вернуть в душе не ебёт. Возможно, в нём сейчас умирает талант невъебенного такого окклюмента, да и хер с ним. Пусть умирает — Драко в общем-то не против. Пусть умирает и с собой умертвит всё, что стало для Драко случайно важным. Внезапно Драко кидает неосторожный взгляд на Поттера, который заносит данные на карту, царапая пером пергамент. И тут же, где-то в сведённых судорогой кулаках, зудит желанием съездить ими кому-нибудь по роже. Что удивительно — вовсе не Поттеру. А за Поттера — вот уж, ебать, неожиданность. Там, под сгибами мантии, прямиком на тыльной стороне ладони, которой тот удерживает пергамент — выглядывает белесый шрам. Корявые буквы, растекшиеся по руке буграми рубцов. Уродливые линии тянутся над вздувшимися венами куда-то под рукава и по факту разглядеть что там начертано невозможно. По факту Драко вглядываться и не нужно — ему эти слова в память въелись намертво, методы воспитания Амбридж помнят все до единого. Кто-то — вынужден помнить их всегда, стоит только руку протянуть и сбить с нее рукав, как это с Поттером сейчас случилось. И почему-то кажется, что к этому Драко тоже причастен. Напрямую. За это он тоже в ответе, но с него почему-то никто ничего не спрашивает. И сколько по его вине на теле Поттера ещё таких безобразных отметин — один Мерлин знает. Один Мерлин знает через сколько безобразных отметин косматое чудище переступило, чтобы сейчас, не поднимая башки и не переставая писать — спокойно интересоваться у Драко положением какой-то там нахрен звезды, вместо того, чтобы поинтересоваться почему же Малфой таким обмудком вырос. Определенно — Поттер либо святой, либо больной. И оба эти варианта могут сосуществовать в нём как единое, блядь, целое. Уже существуют — Малфой уверен. А ещё он уверен, что въебать по роже нужно всё-таки себе и это будет одним из немногих правильных поступков в его жизни. Чего он ждёт и от Поттера, наверное. Этот всегда отличался благородством и даже в глупых детских перепалках, начавшихся с самого первого курса — не позволял себе чего-то переходящего черту. Наоборот. Поттер эту черту всегда выделял, заставлял Малфоя на эту невидимую стену между ними пялиться и разбиваться о неё десятки, если не сотни раз. Поттер её с особым усилием выстраивал. А сейчас… Сейчас вот сидит расслабленно рядом и тихо повторяет то, что Малфой ему диктует. Сейчас Малфой этой стены нащупать привычно не может и это, блядь, страшно. Опереться не на что. Не обо что оскал свой раскрошить и зубы переломать. Никаких границ. Никаких преград. Никаких подчёркнутых отойди-от-меня-Малфой линий. Каждый, кому опираться больше не на что — падает. Кто-то в пропасть. Кто-то в Поттера. Падает насколько глубоко, что даже не всекает почему все карты в сумки сгребают и разбредаются. И сейчас как-то даже всё равно, что его с Поттером — студенты стороной обходят, точно место где они сидят, защитным кругом обведено, а по периметру натыканы таблички: опасная зона, не наступать, не приближаться, держаться нахрен подальше, если жизнь дорога. Не всекает, когда поднимая с пола упавшее перо, замечает стоящего чуть поодаль Уизли, который в своей привычной манере смотрит волком и недовольно спрашивает: — Гарри, ты идёшь? Он дёргает нервно заевшую застёжку старой сумки и рыжие брови приподнимает вопросительно, когда Поттер даже не думает начать собираться. Тот только склоняет голову, точно раздумывает сколько ему понадобится времени для того, чтобы схватить перо и свернуть пергамент, а потом сорваться с места, на Драко даже не оглядываясь. Унестись куда-нибудь со своими друзьями, чтобы отогревать руки чашкой горячего чая. А может и чего покрепче — хрен его знает чем там Гриффиндорцы греются после стылой улицы. После стылых людей, которых они себе в пару выбрали. Хотя был ли у Поттера в тот момент выбор? Очевидно же нет. Очевидно, он просто вновь собой пожертвовал, как сделал бы любой герой в сказке, разве не так? Малфой от своей мысли тихо хмыкает, ощущает, как губу знакомо дёргает в раздражении. А Поттер лыбится. Не ему — Рону. Рону и отвечает: — Мы ещё не закончили. Уизли, надо отдать ему должное, подозрительно щурится, пытаясь разглядеть на карте одно лишь не занесенное на неё созвездие. Хмурится следом, потому что — дело-то на минуту максимум, при условии, что держать перо Поттер вдруг решит левой неведущей рукой. И только Рон собирается рот раскрыть, чтобы это Поттеру втолковать, как в него сходу врезается Грейнджер. Ровно настолько врезается, что у Уизли челюсть клацает и сказать он ничего не успевает. Зато успевает она: — Пошли, Рон, нам ещё надо в библиотеку, помнишь? — и смотрит на него, о чем-то говоря ему одним лишь взглядом. Красноречиво так говоря. С выёбистыми прилагательными, как она умеет. Укладывает ему руку на предплечье и дёргает на себя нетерпеливо. И вот удивительно — Рон с места не двигается, как сделал бы, потяни его на себя девчонка где-нибудь не здесь. Она всегда его куда-то тянула. Он всегда куда-то за ней послушно шёл. Сейчас же он только едва ли не страдальчески спрашивает: — Ночью? И да — теперь Малфой уверен, тянула его Грейнджер каждый раз именно в библиотеку, куда ж ещё. — Рональд. Малфой едва не вздрагивает, когда слышит в шипении Грейнджер исключительно макгонагаллские интонации. Уизли тоже весь напрягается, но вовсе не от тона подруги. Он такое годами слышит, у него на такое иммунитет. Он на пару секунд закусывает губу, а потом вздыхает, отступая на шаг, но тут же останавливаясь и обращаясь к Поттеру: — Ты знаешь где меня искать. — а потом зыркает на Драко так, словно готов его взглядом убить. — В случае чего. И по ходу эти непонятные гляделки Уизли не только с Грейнджер устраивает. С Поттером он тоже о чем-то молча говорит. Яростное там что-то, принципиальное, что между этими двумя по понятиям не сходится. Что Поттер прерывает первым, примирительно закатывая глаза: — Да-да, в библиотеке. — не с издёвкой говорит, а скорее смешливо. И Уизли просто приходится уступить. Снова на шаги назад, чтобы потом его неповоротливую тушу развернула уже Грейнджер, успокаивающе похлопывая того по спине. И этим, казалось бы обычным жестом, у неё это выходит буквально за пару секунд. Тот слегка расслабляется, размягчается, едва не плавится под узкой ладошкой и назад больше не смотрит. Только на неё слегка виновато, когда девчонка принимается его отчитывать, удаляясь: — Может хватит его уже опекать? — она прижимает к себе кипу учебников, словно они ничего не весят и назидательно вздёргивает нос, когда Драко удаётся уловить последний обрывок фразы. — Гарри взрослый, он сам разберётся и ему не требуется твоих… Поттеру, может, ничего и не требуется. А вот Драко нужны как минимум объяснения. Потому что вот это — уже ненормально. Шею заклинивает, когда он пытается голову опустить, чтобы Поттера видеть не по касательной бокового зрения. Кажется, всё внутри Малфоя этому противится, но: — И что это было? — вопрос вместо раздражённого выходит каким-то по-дурацки ошарашенным. Если уж на то пошло — Малфой вообще сам не свой в последнее время, поэтому ему такое простительно. Только на сегодня и только на сейчас, пока он не начал жрать себя заживо за непойми откуда взявшееся любопытство. Да и вопрос слишком обширный. Что это было с распределением по парам? Что это было с Уизли? Что это с Поттером? С самим Драко — что? Быть может Поттер и видит все эти «что» в его глазах, но ответ даёт лишь на то, до чего Драко дела в общем-то нет: — Думаю, Рон просто беспокоится. — он плечами пожимает так, словно не было только что их ментальной немой перепалки. Словно Поттер не видел в глазах Уизли сейчас грозовое облако разочарования, которому даже Дарко умудрилось заехать куда-то в грудак. Нет, это нихрена не обидно, тем более от Уизли. Но вот посмотри так на Драко кто-то для него близкий, кто-то прошедший с ним всякое дерьмо, вроде войны — было бы больно. Было бы вдребезги. Но Поттера это трогает настолько же незначительно, сколько и ледяной ветер, который тот не замечает. Осознание накатывает волнами — вспышками воспоминаний. Тусклыми, но по прежнему отвратительно живыми. Всполох заклинания. Чей-то крик. Грохот в собственных ушах и это не взрывы, как тогда Драко казалось — а всего лишь собственное сердце. Мелькнувшая перед глазами, изуродованная морщинами рука, которая ни за что конкретное ухватиться даже не пытается — особенно за жизнь, как потом оказалось. Секунды, что превращаются в века пытки, пока Драко не слышит глухой хлопок от падения где-то там, далеко внизу. И разочарование Уизли теперь не кажется таким уж пиздецки необоснованным. Всё же, астрономическая башня не лучшее место, где тот мог бы Поттера с Малфоем оставить. Оставить спокойно и без нервяка. Драко вплетается пальцами в обмороженные волосы, глядит куда-то в небо и глотает воздух, словно надышаться не может, прежде чем выдавить: — Или боится, что сброшу тебя с астрономической башни, как и… И сдувается сразу же, не в силах закончить. Не в силах продолжить, потому что Поттер вскидывает голову резко и прошивает насквозь взглядом заткнись-нахрен-Малфой. Суровым, сколотым до критической остроты. До того, что кажется, Драко сейчас кровью заживо истечёт, если Поттер смотреть на него не перестанет. И тот действительно перестает. Жмурится, словно сам себя останавливает, сводит брови к переносице и прежде чем к Драко вернуться — косится куда-то в темную пустошь гор. Взмахивает головой еле заметно, точно это поможет острые сколы отшлифовать и лишь после рукой Драко подзывает, тыча в карту: — Нашёл. Иди сюда, смотри. — и пока Малфой сгибается над ним, делая вид, что изучает всё ли правильно тот сделал, Поттер медленно выдыхает. Облако пара виснет где-то между, на расстоянии не больше пятнадцати дюймов, застилает обзор. Вынуждает вдохнуть его малую часть, которая почему-то горечью в глотке оседает, хотя должна была окатить холодом. И именно с такой же горечью Поттер продолжает. — И нет, Рон переживает не из-за этого. Малфою хочется сплюнуть прямиком на пол, хочется избавить себя от полынного привкуса, проникающего всё глубже и глубже, но — манеры же, блядь. И он лишь сглатывает, позволяя горечи сочиться в него всё дальше. Куда-то, откуда потом не выхаркать. Сил внезапно перестаёт хватать и он грузно оседает — хорошо, что не валится к ногам Поттера грудой костей. И не обдумав, внезапно даже для себя, выдает: — Ещё бы, Поттер. Будь я твоим другом, глупо это конечно это признавать, но повёл бы себя точно так же. Малфой жалеет, что решил на Поттера сейчас взглянуть. Жалеет, что вообще в живых остался, потому что гореть в огне было бы не настолько мучительно, насколько смотреть на то, как болезненно Поттер ему улыбается. Насколько его эта улыбка сквозит потерей. Безумной, глухой, чудовищной. Такой, что становится больно дышать. Такой, какую не сметёшь ледяной ладонью, как пульсацию с чужого шрама. Этот шрам куда глубже, куда больше, куда страшнее, чем тот внешний на лбу. Этот — вскрытый нарыв, который гноиться и кровоточить не переставал. Ну вот, не такой уж из Малфоя и хреновый злодей. Свой пуд соли на одну из ран он всё же высыпал. От души так — тоннами, не жалея. Только вот грусть, которую он с Поттера против воли считывает, кажется, не относится к Дамблдору. Кажется, совсем не относится к астрономической башне. Кажется, ни к чему тому, о чём до этого Драко думал — не относится, потому что: — Тогда будь. — Чего? — он хмурится непонимающе и даже воспроизводит в башке диалог, каждое слово которого зачем-то запомнил. А Поттер утыкается взглядом в пол. Поттер губы облизывает и пока Малфой лихорадочно сглатывает от вида влажного кончика языка, скользнувшего по нижней — тот лихорадочно ищет слова. И лихорадочно их произносит: — Другом будь. — очень тихо и очень обречённо. Очень глаза в глаза. В которые Малфой соскальзывает, не успев за реальность ухватиться. Зато успев ухватиться за смысл сказанного. А Поттер теперь тараторит, словно оправдаться пытается. — Ничего сложного. Дружба вообще слишком простая, но некоторые почему-то её усложняют. Вроде как, друзьям нужно что-то доказывать, преданность, верность, и подобную чушь. — и себя останавливает. Дает себе продышаться, в то время, как Драко давится смертельной гипоксией. И теперь уже вдумчиво продолжает. — Но, я повторюсь, дружба слишком простая. Ей достаточно просто быть. И смотрит Поттер слишком вдумчиво. Так, что сомнений нет — он эту херню в башке долго вынашивал. Это не резким порывом, не всплеском эмоций, не мимолётной мыслью словами через рот вырвалось. Оно там в этой бестолковой черепушке месяцами плесневело, пускало ростки по извилинам, прорастало в корень. Сколько раз за эти дни планета сходила с орбиты, а вселенная проваливалась в очередную черную дыру — посчитать сложно. Но в этот конкретный раз штормит так, что кажется — схлопнется всё окончательно. От собственных лёгких до целой галактики. Схлопнется, расплющит что Драко, что Поттера и разольётся кровавыми реками. Малфой слышит скрежет собственных зубов. Слышит прерывистое дыхание Поттера. Слышит одичалые упрёки во взгляде каждого, с кем он глазами встречался во время битвы за Хогвартс. Слышит свой, весь в рвань истерзанный голос, который отскакивает отчаянным криком по открытой площадке: — Посмотри кто рядом с тобой, Поттер! Очнись уже! И нихрена это не провокация. Это призыв. На вещи — на людей — смотреть реально, а не через… Не через что там Поттер решил на Малфоя после всего, что он сделал, смотреть. Это почти мольба, в которой Драко тонет, потому себя он знает хорошо. И себя бы никому уж точно не пожелал, тем более в качестве друга. Особенно тому, кем дорожить стал. Особенно, блядь. Особенно дорожить. И это надо прекращать. Здесь. Сейчас. Навсегда. Но Поттер, что б его, не унимается. Подаётся вперёд, окатывает влажным яростным выдохом в лицо. Морозным, отдающим почему-то лимоном — не привычно сладким, как в дурацких жвачках, а настоящим, с горькой цедрой и настоящей кислотой внутри. И смотрит пристально, не моргая. И цедит каждое слово ядом. А Малфой этим ядом, блядь, восхищённо травится. — Предатель? Бывший пожиратель смерти? — и с каждым новым, Поттер всё свирепеет. — Тот, кто постоянно ошибался? — И с каждым новым желчью опаляет. — Глупец, недостойный хорошего к себе отношения? — И с каждым новым выдыхается. В глазах его пепелище. Выжженное до тла нутро. И голос его теперь кажется хрупким, распадающимся ошметками остывшей золы. Голос уставший до изнеможения. — Сколько ещё ярлыков ты сам на себя навешал? Не уверен, что я перечислил все. Он отстраняется слегка, понимая, что ещё немного и рычал бы Драко в лицо. Прикрывает глаза и глубоко вдыхает. Выдыхает. И снова. Возможно, уже вообще пытается забыть о существовании Малфоя и о том, что наплел ему про дружбу, в которую Малфой не особо и умеет. Осознал наконец. И — Драко так чертовски ошибался на счёт боли, когда смотрел на расколотую печалью улыбку Поттера. И Драко так чертовски больно сейчас, потому что улыбки такой он больше явно не удостоится. И вот это опустошенное собственными словами, что в Поттере тоннами оседает — вот что ему останется. И поделом. Злодеям должно воздаваться по заслугам. Герои не должны со злодеями дружбу водить. Драко потирает внезапно начавшее гореть лицо, усмехается мучительно себе в ладони: — Ещё пара десятков осталось, но я приберегу их для себя. И тут же вздрагивает, когда неожиданно чувствует руку, опускающуюся на своё плечо. Крепкую. С уверенной хваткой. С такой осатанелой поддержкой, что её концентратом почти сустав выбивает. И нет — не прав был Малфой. Какое бы там пепелище у Поттера внутри не простиралось на километры — стали в нём больше. Силы в нём больше. Так вот что такое Гриффиндор, да? Вот это? И руку хочется сбросить. А ещё хочется под ней остаться. Потому что тепло. Потому что безопасно. Потому что, блядь, ещё никогда, ни под чьей ладонью Драко так не пробирало. До самых костей. Он замирает, когда со всё ещё прижатыми к лицу руками, слышит мягкое, совсем не подстать силе внутри: — Не бери на себя слишком много, особенно если оно не твоё. Если оно не о тебе. Это просто ты. Всё просто, Драко. Последние слова бьются звоном в голове. Рикошетят по внутренностям надрывом, скользнувшим в чужом голосе. Всё просто, Драко. Просто. Всё ведь так просто испортить. А особенно дружбу. А особенно тем, что Драко отрывает ладони от лица резко. Резко перехватывает руку Поттера. Резко её на себя дёргает. Резко — не давая себе шанса передумать. Лучше уж здраво так проебаться сейчас, чем ещё хуже проебаться в будущем. Резко вгрызается в губы Поттера, ловя ртом выбитый, как ударом под дых, чужой выдох. Полностью его в себя упихивая, заполняя им лёгкие до отказа, до того, что те разорвутся вот-вот. Драко дуреет. Зарывается пятерней в волосы Поттера и сносит теперь от того, как идеально в те вцепиться мертвой хваткой можно — не вырваться. Как идеально те сквозь пальцы просачиваются, обдают ладонь уличным холодом, натягиваются у затылка — наверняка ведь больно. И чтобы уж точно не вырвался — ну мало ли, это же Поттер — вторая рука чужую шею обхватывает. И выдыхает сипло, как от удара ломающего кости — уже Драко. Потому что под пальцами горячечный пульс. Зашкаливающий, разливающийся лавой по вздутой яремной. Там же ебашит так, что стоит чуть сильнее надавить, как ту изнутри вскроет фонтаном бурлящей артериальной. Поттер не реагирует. Его реакция Драко и не нужна. Хотел дружбы? Получай. Мир, дружба, искусанные губы — всё, как полагается. У Поттера только жилы на шее натягивает стальными троссами — как бы они Драко не перерубили к чертовой матери. У Поттера только кадык странно дёргает, вибрирует под собственной ладонью, выпирает под смуглой кожей лезвием, о которое Драко вскрыться совсем не против. У Поттера во рту и вправду привкус лимона. Настоящего. Чёртовы очки мешают, холодят кожу оправой, обжигают льдом стекол, когда Драко угол меняет, упрямо клинясь языком сквозь неплотно сжатые зубы. Ранится. Почти до крови — да и хер с ним. Пусть Поттер ею захлебнётся. Но выходит с точностью наоборот — захлёбывается тут только Малфой. Ебаной жадностью, с которой режется о кромки зубов, сбивает о них губы в кровоподтёки. Вылизывает чужой горячий рот с осатанелым голодом. Драко кажется, что он падает. Срывается башкой вниз с астрономической башни и только руки на чужой шее и в волосах, дают понять, что проваливается он в саму преисподнюю. Личную. Которая находится вовсе не во вне, а внутри Поттера. Даже, блядь, не в себе самом. В паху разливается плавленная сталь, давит тяжестью, отзывается сладкой судорогой, с которой член в ремень брюк упирается. И всё это от одного лишь поцелуя. От поцелуя, на который Дарко так и не отвечают. От которого Драко так же резко отрывается с влажным звуком. Шумно сглатывает слюну — свою-чужую. Всё вперемешку. Слизывает ту с губ, с хищным оскалом на Поттера глядя. На ошалевшего, всклоченного, застывшего. Проносится болезненным взглядом по отметинам собственной ладони на шее. По трещинам на чужих губах, что уже наполняются алой. Которую вот так же точно зверски слизать хочется. И пока это желание не переросло в нужду — встаёт быстро, до темени перед глазами. До того, что черными дырами пространство сжирает, и слепо Поттеру хрипит: — А вот теперь всё сложно, Поттер. Как там говорят? Надейся на лучшее, готовься к худшему. Малфой к худшему не готовится. Малфой его совершает.