Зов пустоты

Драко с сожалением думает, что лучше бы остался сегодня в кровати. Или полетал над полем, где пока тренировок никто не проводит. Да что угодно сделал бы, только бы отвертеться от того, чтобы руки в земле марать. Вон грязь уже забилась под ногти плотным слоем, затвердела на подушечках пальцев, под кожу скоро комьями сочиться начнет — а это даже не середина урока. Тонкий голосок профессора Стебль прорывается сквозь удушливые пары какой-то дряни, которую она на горшках под потолок подвесила и подожгла: это удобрение поможет клещевине прижиться в новой почве. Кажется, помочь эта херня может только в массовом отравлении, потому что в глотке уже пузырится кашель, а кто-то позади не перестаёт чихать, мокро шмыгая носом. Возможно, кто-то позади уже в предсмертной агонии и не зря в общем-то Драко копает — хорошая игра на опережение, в лучших традициях Дамблдора, что б его. Хогвартс — самое безопасное место в магическом сообществе, говорили они. Только забыли упомянуть, что профессора то и дело пытаются убить учеников то турниром трёх волшебников, то дерьмовым учебным процессом, то вообще в какой-то дряни ковыряться вынуждают, называя это заурядной практикой. Драко фыркает раздраженно, заканчивая с клещевиной одним из первых. Пытается с рук стряхнуть ошмётки грязи, но делает всё только хуже, разнося земляную пыль вокруг себя непроглядным облаком. Ему к грязи, вообще-то не привыкать — и так в ней весь извалялся, пока был на побегушках у темного лорда. Но ту, что сейчас — с кожи можно хотябы соскоблить какой-нибудь примитивной железной щеткой, в отличие от. Между грязными руками и грязной душой вселенская разница. Драко не совсем беспомощный дебил, Драко пытался отмыться, серьёзно. Под кипятком стоял часами, задыхаясь тяжёлым паром, часами царапал кожу до кровянистых рытвин и дермы под ногтями. Часами пытался добраться до месива скверны, что гнилью травила внутренности после того, как он метку торжественно получил. Иногда Драко кажется, что люди эту гниль внутри него видят. Видят и тут же отворачиваются, потому что зрелище это не из приятных. Он бы и сам не смотрел, если бы мог. Да — между грязными руками и грязной душой вселенская разница. Разница, о которой Драко предпочитает не думать хотябы сейчас, поднимаясь на ноги и выходя из теплицы. Почти гордой походкой, которой рассекал с первого курса — правда тогда ему действительно было чем гордиться. Было чем выёбываться. Сейчас выебнуться он сможет только оценкой выше ожидаемого по травологии, шрамами на теле и покойниками, живущими с ним в одной комнате. Хреновый повод — завидовать ему точно никто не станет. Быть может, только поглядят с сочувствием и печально покачают головой: бедный мальчик. И это — в лучшем случае. На себя Драко смотрит едва ли не с отвращением, когда оказывается в туалете и подставляет под струи холодной воды ладони. Грязь снаружи стекает с них почерневшими ручьями. Грязь изнутри сочится из разбитого оскала — удивительно, как зеркало от такого ещё не трескается и его бледное лицо не разлетается осколками вниз с чудовищным дребезгом. И даже эти осколки под ногами не будут выглядеть настолько, блядь, сломанными, насколько себя ощущает Драко. Рукам холодно — кажется, вода проморозила там всё до самых костей. Онемевшие нервные окончания отзываются лишь лёгким покалыванием, когда он выворачивает кран и стряхивает капли на пол. Интересно, сколько воды понадобится для той части Драко, что всё ещё истекает виной? Дверь заедает, когда Драко упирается в неё плечом и поддаётся только со второго раза, но он так и не выходит. С некоторых пор дурацкие привычки Драко берут над ним верх, требуют осмотреться, прежде чем из помещения выходить. Требуют на каждом повороте взглядом территорию сканировать. Требуют убедиться — опасности нет. И Драко даже им благодарен, потому что именно сейчас рефлексы спасают его от встречи с Поттером. Опять. Снова. Один Мерлин знает каким образом им удаётся находиться в одно время, в одном месте, что Драко уже порядком подзаебало, конечно же. От чего Драко бы с радостью открестился. Из-за чего не прятался бы за дверью туалета, невольно подслушивая разговор. Это явно что-то личное. Это явно что-то не предназначенное для чужих глаз — тем более для глаз Драко. Это явно что-то грозовое, потому что воздух наполняется чем-то тяжёлым, бурлящим, а у девчонки Уизли, кажется, сейчас рыжая макушка полыхнёт. Она стоит напротив Поттера, глядит на него недовольно — кажется, даже пытается испепелить того взглядом. Он просовывает пальцы под очки, трёт глаза устало и так же устало ей говорит: — Не жди меня. Девчонка раздраженно откидывает волосы назад, сдувает со лба непослушные пряди, что теряются в солнечных лучах. И Драко даже немного Поттера понимает. Нехотя, иррационально и совершенно очевидно понимает почему тот с ней таскается. Почему тот с ней связался в принципе. Она напоминает мелкое, надоедливое, но яркое пламя — и это даже не из-за цвета волос. И это только на первый взгляд. Драко на неё и не смотрел никогда, в то время, как Поттер смотрел достаточно долго. Достаточно, чтобы разглядеть в ней что-то более весомое. Она же сейчас смотрит на него свирепо — того гляди и кинется, в один мах перекусывая Поттеру глотку. Смотрит в непонятках, от которых то сжимает, то разжимает кулаки. Спрашивает, явно надеясь услышать хоть что-то в ответ: — Ты так и не расскажешь мне в чём дело? Хоть что-то, кроме: — Не сейчас, Джинни. С Поттером что-то не так — будь проклят тот день, когда Малфой вообще начал в Поттере разбираться. Тот втягивает воздух сквозь сведённые челюсти резко и шумно. Тянется рукой ко лбу и растирает до красноты. Растирает не то шрам не то что-то очень к нему близкое. Растирает и морщится болезненно. Девчонка Уизли, видимо, тоже в какой-то момент в Поттере разбираться начала. Должно быть — гораздо раньше Малфоя, потому что реагирует она быстро, выученно. Реагирует решительно, словно уже десятки раз так делала. Она тянется, ласково смахивая его руку и накрывая чужой лоб уже своей. Она дотрагивается мягко и нежно. Касается с неподдельной любовью, на которую Драко залипает не то с отвращением, не то с щемящей тоской. Касается, словно решила в самоволку забрать себе часть того, чем сейчас Поттера ломает. Словно забрать она это готова, как забирала прежде. Всегда. Она касается и натыкается на стену — на непрошибаемое и злое что-то в чужих глазах. Что-то, что Поттер сглотнуть пытается, укрыть в себе, замаскировать виноватой улыбкой, больше похожей на гримасу боли. Что-то, что Поттер прячет настолько хреново, что девчонка Уизли руку тут же одёргивает, точно ошпарившись. И отворачивается резко, как от пощёчины наотмашь. Ей больно. Поттеру тоже. Малфой не хочет быть этому свидетелем, но его к двери приморозило намертво. Просто так ведь взгляд не отведешь, когда целых два человека рассыпаются у него на глазах. Когда, по крайней мере одного из них — зачем-то подхватить хочется. Хочется кинуться к нему и удержать от падения. Но удерживает тут Драко только себя — он Поттеру не друг. Не враг. Хрен знает кто он, но точно не тот, кто будет его спасать. А вот девчонка — эта мелкая, надоедливая и хрупкая — ещё как будет. Но, видимо, не сегодня. Видимо, задело её слишком сильно. Видимо, для начала ей бы свои раны зализать, прежде чем зализывать поттеровские. Она кидает, оборачиваясь через плечо, окидывая Поттера упрямым взглядом: — Когда-нибудь тебе придётся со мной поговорить. — голову вскидывает и зачем-то трёт рукавом щеку, словно веснушки пытается с неё сбить. Добавляет с жёсткостью, прежде чем окончательно скрыться за поворотом. — И не только со мной. Малфой ожидает, что Поттер тут же за ней следом бросится. Ожидает, что окликнет её или хотя бы в след тупо уставится, провожая девчонку разочарованным взглядом. Ожидает чего угодно, кроме того, что Поттер пополам согнется, держась за голову, словно ему сейчас в неё ржавые гвозди вбивают. Чего угодно, кроме того, что тот вскинется резко и так же резко влетит в укрытие Драко. Он еле отойти успевает на шаг, чтобы его амбальной дверью не раскатало по стене. И вот он шанс — дверь настежь, врезается в стену рикошетом так, что камни дрожат — Малфою выйти труда не составит, тем более, что Поттер мимо ломанулся, его даже не заметив. Но дело в том, что настоящая проблема сейчас — отвести от Поттера взгляд. Проблема в том, что тот останавливается только около раковины, тут же в её кромку побледневшими пальцами впиваясь — как бы не отломал её, бляха. И голову опускает низко. И дышит как загнанный зверь. А на шее, которую мантия больше не прикрывает — блестит липкая испарина. Солёная и холодная. Не то, что блестит, рябит она — и Драко щурится, и Драко напрягается, и Драко понимает — Поттера колотит. И дверь за спиной захлопывается. И бесшумно сбежать, как того хотелось, уже не получится. Но Драко попытку все же предпринимает, только почему-то не в ту сторону. Не в ту, в которую хотел. А в ту, в которую тянет. Он горло тихо прочищает — и это только потому что он тишину рушить не хочет слишком резко, а не что бы Поттера не спугнуть. Ещё чего, бля. Обращает на себя внимание, когда видит, что Поттер дёргается слегка и голову чуть в его сторону поворачивает. Подходит к нему Драко так, чтобы между ними как минимум пару метров оставалось. Выругивается про себя, вспоминая всех чертей по матери, потому что руку еле как успевает остановить, чтобы навстречу Поттеру её постыдно не выставить. — Эй. — он хмурится и от беды подальше засовывает руки в карманы. Так будет надёжнее. Так их хоть просторная плотная ткань удержит, с чем Малфой сам справляется куда хуже какой-то там тряпки. — Нормально всё? Поттер совершенно по-варварски сплёвывает водянистую слюну в раковину, прежде чем ответить, не поднимая головы: — Всё заебись, Малфой. — сплёвывает ещё и ещё раз. И тут только до дебила не дойдет, что того сейчас наизнанку вывернет. Что того тошнит настолько, что испарина теперь и на верхней губе влагой собралась. Которую Поттер тут же утирает, снова возвращая дрожащую ладонь обратно на кромку. — Прекрасно всё. Лучше не бывает. Малфой растерянно смаргивает, рассматривая его вот такого. Ослабевшего и… уязвимого? Не пытающегося даже на Малфоя прямо смотреть. Не пытающегося скрыть то, как его мажет сейчас. Как его ломает. Это дёргает внутри каким-то неправильным восторгом. Каким-то неправильным восхищением. Дёргает что-то основательно застоявшееся где-то глубоко под мышцами, о существовании чего Драко даже не подозревал, кажется. На то, чтобы взять себя в руки уходит непозволительно много времени — целых три секунды. Прежде Малфою ни одной из них не нужно было. Прежде его вообще не ебало что там с другими происходит. Прежде он бы язвительно ответил что-нибудь вроде: — На Слизерин тебя бы не приняли именно поэтому. Не умеешь врать. И актер из тебя дерьмовый. И раз уж мы в таком уютном месте, то кажется, моя очередь спрашивать. Как давно, Поттер? Возвращает ему его же вопрос, которым Поттер самого Малфоя врасплох застал. Которым Поттера не прошибает нихрена и он лишь косится на Драко исподлобья. Ну да — именно так ведь смотрят те, у кого всё заебись. У кого прекрасно всё. Лучше не бывает. Малфой закатывает глаза, спрашивая сам себя за что ему всё это и делает ещё один шаг, оказываясь чуть ближе: — Конкретизирую для особо тупых — как давно ты начал сбегать от девчонки Уизли и прятаться от неё в грязном туалете? — Драко обводит вопросительным взглядом помещение, тут же возвращая тот на Поттера, которому наконец хватает сил чуть бошку приподнять и смотреть уже через отражение. Не на себя. На Драко. Надтреснуто так смотреть. Становится совершенно ясно, в цель Драко всё же попал. И останавливаться явно не собирается, потому что. — А может ты не только от неё сбегаешь — её братец, Грейнджер, Лонгботтом, вся ваша дружная компания слабоумия и отваги? Поттер вдыхает спертый сырой воздух жадно и кажется, что сейчас разразится своей привычно-долгой речью, после которых у Драко оставались отпечатки лунок ногтей на ладонях — настолько они его из себя выводили. Кажется, само присутствие Драко его превращает в самого себя. Кажется, Драко нахрен ошибается, ведь в ответ слышит лишь шелестящее: — Как давно тебе есть до этого дело? — Я и сам задаюсь этим вопросом. — он плечами лениво пожимает. Малфой и сам не отказался бы узнать. В конце концов, ответ должен быть где-то на поверхности, потому что Поттер кто угодно, только не значительная часть жизни Драко. Поттер не имеет для него значения. И не важен он нихрена. Малфой настороженно прислушивается к себе, с ужасом понимая: не должен был стать важным. Но вот он тут — стоит напротив Поттера, не рискуя подходить ближе, потому что Драко как никто другой знает что такое личное пространство. Откуда-то знает, что ближе сейчас опасно — и нет, не для самого Драко, а для Поттера. Откуда-то знает, что если и делать шаги, то медленные, вдумчивые, заметные. Откуда-то знает, что руки надо держать на виду и желательно ладонями к Поттеру — как с раненным зверем, который к себе не подпустит, но кто вообще мимо раненных зверей проходит? Прошлый Дарко переступил бы, даже не обернувшись. Нынешний — слишком многое прошёл, чтобы по прежнему вести себя, как мудак. И плевать, что проходил он слишком многое по другую от Поттера сторону — обе эти стороны один хер вели к одинаковому концу. К тому, что Драко будет выжидать, пока Поттера не отпустит тошнота. Пока Поттер не сделает пару глубоких вдохов и пару дрожащих выдохов. Пока Поттер не сморщится от нового приступа боли, что концентрируется четко по линии шрама на лбу и не повернется, опираясь поясницей о раковину. Пока не облизнёт пересохшие губы, чтобы наконец сказать: — Ни одно сраное зелье не помогает. — он выуживает из кармана пару мелких склянок с мутно-прозрачной жидкостью на самом дне, смотрит на них практически с ненавистью. А следом швыряет те в стену. Одна из них не разбивается, лишь лязгая, закатывается в открытую кабинку. Поттер перебегает мутным надломленным взглядом от Драко к двери, как бы намекая. А после, когда намек очевидно игнорируют, говорит прямо. — Мне просто надо побыть одному. Одному, ясно? И уйти было бы действительно просто. Действительно разумно. Но разве Драко хотя бы раз в жизни поступал просто и разумно? Разве не бросался, сломя голову, в сложное и бестолковое? Малфой простое выбирать не умеет и с насмешкой встречает взгляд тебе-здесь-не-место от Поттера. С насмешкой — удивительно, что не мрачной и не злобной — качает головой, словно и сам не верит в то, что делает. Тычет себе пальцем в лоб и поясняет вкрадчиво: — Вот это, Поттер, уже потеряло над тобой власть. — замирает, наблюдая, как Поттер зачем-то повторяет за ним это движение и дотрагивается до собственного шрама, словно проверяя его. Или проверяя слова Малфоя. И сразу же хмурится, потому что шрам всё так же на месте и видимо, всё так же болит. — Ну конечно, ты не веришь моим словам. — Драко не сразу замечает, что уголки собственных губ изгибаются в затравленный улыбке, которую он щедро Поттеру демонстрирует. Которую он закусывает, с силой впиваясь кромками зубов, только бы её не раскрошило вдребезги. И бормочет совсем тихое. — Когда ты им вообще верил, да? Поттера перемыкает слегка. Внутри него что-то заметно коротит. Не то коротким замыканием, не то перегрузкой системы от слов Драко. Потому что да — Драко с ним честен не был никогда. Как сейчас — никогда. И — ну хули уже сделаешь, если он при Поттере себе слишком многое позволяет? Разве что булки расслабить и позволять себе это и дальше. — Вот именно. — Поттер кивает согласно, но как-то слишком уж резко, неосторожно. И так же резко шипит, снова едва не сгибаясь пополам. И быть может, Драко только кажется, но шрам под зарубцевавшейся смуглой кожей пульсирует резью — и это громче любого болезненного вопля, которые обычно слышатся, когда в кого-то швыряются круцио. Поттер не вопит. Но Малфой его боль один хуй каким-то образом слышит. И отводит взгляд, рассматривая заляпанное витражное окно где-то в стороне от Поттера, только бы пульсации не замечать. И разговор продолжает, потому что, ну нет, правда — чем Драко хуже остальных? Почему ему хотя бы раз не поверить? И спросить об этом сложнее, чем Малфой думал. Сложнее, чем выдержать целый год под одной крышей с темным лордом — от того Драко хотябы знал чего ожидать и где прятаться. За кем прятаться. Сейчас же собственный голос даёт сбой, почти стирается отвратительной опустошенностью, которая внутри комом ворочается и не даёт Драко говорить хоть немногим громче шёпота: — И тем не менее, своим друзьям ты точно про своих мертвецов не рассказывал. — и тут же напоминает не то Поттеру, не то самому себе. — Зато рассказал мне. — Так просто совпало. — слышится приглушённое от Поттера. Малфой же этими словами получает ментальную пощечину, от которой хочется башкой мотнуть и к саднящей щеке приложить льда. Получает наверняка такую же, которую Поттер совсем недавно влепил девчонке Уизли. Получает наверняка заслуженно, в отличие от неё. Но когда Драко вообще чужие — что ментальные, что реальные — пощёчины останавливали? Когда ему, блядь, было настолько не плевать на слова Поттера, твою-то мать? Драко ощеривается, мысленно пытаясь упихать подальше те шипы, что прорываются наружу сквозь кожу. Те, которыми он обрастал каждый чертов раз, когда с Поттером схлёстывался. Мысленно успокаивает себя, убеждая, что сейчас с Поттером он не в войну играет. С ним он играет в жизнь после. Раздумывает всего пару секунд, прежде чем резко рукав мантии закатать, открывая то, что ещё не показывал никому. Крэбб и Гойл не в счёт — у них были такие же. И руку вперёд выставляет, игнорируя желание под взглядом Поттера съёжиться: — Ещё одно совпадение, Поттер. — да, он чёрт его раздери, знает, что разница есть. И разница весомая, ведь Поттеру ту дрянь на башке оставили помимо его воли. Драко свою метку получил за глупость и веру не в того. Но это уродливое, жуткое, стрёмное, высек на них один и тот же не-человек. Высек пытками и ненавистью, которыми оба сейчас захлёбываются. Которыми пытает до сих пор. И Драко уверен, что не его одного. — Жжётся, да? Болит. У меня тоже. Особенно, когда кто-то прикасается. А она коснулась — я видел. И как Поттера перекосило в моменте видел. И как тот почти задыхаться начал. И как его хуёвило после. Это Малфой не только видел — это Малфой на собственной шкуре проходил. И помнит как той болью ослепляет, глушит, как ей кишки выворачивает, стоит только кому-то коснуться метки. Поттер устало вдыхает, склоняя голову на бок, роняет мрачным смешком: — Могу поделиться настойкой Поппи, но нихрена она не сработает. Сойдёт только как неплохое рвотное. И теперь понятно от чего его тошнило. Малфоя же, от того, что он сейчас собирается сделать — вскоре будет тошнить от самого себя. И всё же. Всё же он решительно делает широкий шаг вперёд, раздраженно цыкая: — Вроде говорят, что только чёртовы умники носят очки. — он нутром чувствует, как Поттер мгновенно напрягается, потому что расстояние критически сократилось. И тем не менее, Поттер не предпринимает ничего, что могло бы Драко остановить. Только щурится на него с подозрением, вскидывая голову так, чтобы Драко в глаза своим тотальным недоверием вгрызаться. Тошнота уже подступает к глотке, но это скорее от волнения. И Драко отшучивается, чтобы её заткнуть. — Ты, кстати, не из их числа. Ты из числа кретинов, которые не могут догадаться приложить холодное к ране. — и пока собственный мозг затуманен какой-то сраной дымкой, которая полностью глушит в нем рациональность; которая полностью глушит в нем слабый голос разума; которая у этого голоса право хоть что-то Малфою твердить отбирает — Драко делает это. Драко его касается. Сначала осторожно, на пробу. Едва заметно запускает дрожь в чужое дыхание, когда он смелеет и уже полностью укладывает ладонь на лоб Поттера. И дышать тот вообще перестает. Кажется, сердце Драко берёт пример с лёгких Поттера и замирает в испуге. Кажется, воздух становится вязким, плавленным и вдыхать его почти невозможно. Но крупица кислорода всё же остаётся где-то внутри и её Драко использует, чтобы выдохнуть тихо. — И мне насрать, что твоя рана уже зажила, Поттер. Холодным надо, сечёшь? — и руки у него действительно холодные. А кожа у Поттера натуральный кипяток. И шрам с грубыми буграми, которые Драко зачем-то понадобилось пальцами огладить, изучить, прочувствовать. И пульсация по чужой вене на лбу какая-то запредельная. И глаза у Поттера закрываются, словно он к ощущениям прислушивается, прежде чем Драко въебать за такие выходки. — Лучше? Проходит секунда. Другая. Проходит та решимость, с которой Драко к Поттеру ломанулся. И на шее снова удавка, сплетённая из вины, из сожаления, из ужаса — да что он вообще творит, блядь? Драко отшатывается на пару миллиметров и резко воздух втягивает, когда ощущает, как Поттер тянется за его пальцами, не давая тем со шрама сорваться. Как Поттер руку его перехватывает и приоткрывает слегка глаза. И в глазах там… Ебаный ты нахуй — там пиздец. Там больное что-то. Там темное что-то, мазутное, тяжёлое. Там зрачок разливается к радужке, словно его тонкой иглой проткнули. Там что-то, что вынуждает Малфоя задыхаться похлеще, чем от удавки на глотке. Там вскипает что-то, от чего у Малфоя нутро сжимается в одной сплошной судороге. Поттер этого не замечает. Поттер сжимает запястье Малфоя, не позволяя ему хоть на дюйм сдвинуться. Сжимает настолько, что кровь к пальцам поступать перестает. И хрипит неузнаваемым низким: — Нет, стой. — и жмется лбом сильнее, ладонь обжигая. Обжигая что-то гораздо глубже. Обжигая плечо, когда он к Драко склоняется, всё ещё крепко руку на месте удерживая. — Ещё минуту. — и голос Поттера ломается чем-то едва ли не умоляющим. Расфокусированной мольбой. Лихорадочной просьбой. — Хотя бы минуту, Драко. И впервые Малфоя по имени зовёт. И впервые Малфой готов каждую минуту своей никчёмной жизни Поттеру вручить, только бы услышать от него своё имя снова. Вот же блядство.