Сочини мне песню

— Барон! — вскрикнул Миша так громко, что аж дворняга шарахнулась с их дороги. — Зовут его так, понимаешь, да? — Ага, — кивнул Шура, прикладывая максимальное усилие, чтобы не спать на ходу. — Он, короче, стихи пишет, — заголосил Миша, — такие, короче, как надо, как принцесса хотела, и… И рисует, он мне показывал, Шур! — Ага, — снова кивнул Шура, аккуратно придерживая Миху за локоток, чтобы не упал в канаву. На горизонте, слава богу, замаячила их родная таверна — а то они вдвоём плутали по пустынным поутру городским улицам битый час, Миха будто заметал следы, постоянно сворачивая не туда. — Ты не слушаешь! — с детской обидой воскликнул он у Шуры над ухом. — Я тебе рассказываю самую важную, понимаешь, вещь, мы… — Прости, Мишка, слушаю, — покладисто вздохнул Шура, — что там твой граф? — Барон! Миху он нашёл на рассвете: пьяным, восхитительно небрежно заблёванным с одной стороны. Любимый дружище отдыхал у стены какого-то кабака, посапывая и раскинув во все стороны свои длинные ноги. Под Мишину спину был заботливо подоткнут куль соломы, а в рукаве Шурой была обнаружена сдобная булочка — да такая, какие редко подают в тавернах, из нежного белого теста. — Миша, поганец, кто подноситель булки? — грозно спросил Шура, но тот лишь выводил носом рулады и не желал отвечать. Насилу удалось растолкать, напоить водой из фляги и поставить на ноги. Миша почесал лохматую башку, призадумался и стал рассказывать — как бродил, встретил уличных музыкантов, нашёл себе товарища и, говоря по-обыкновенному, прилюбился будь здоров. Шурик покивал: он сам за ночь прилюбился раза четыре точно, а если считать, что девиц двое, то и все восемь. Но Миша, как обычно, Шуриной жизнью интересовался меньше, не спросил даже. — Так и чего? — кивнул, незнамо зачем, Шура, пока они ковыляли к таверне. И Миша понёсся рассказывать про барона своего, как про великое чудо. Дикой собачатиной вцепился — не, странное сравнение, неправильное какое-то. Короче, разливался будь здоров. Даже когда они уже пришли, когда обменялись с Саней дежурными репликами о прошлой ночи — о-о, жаркая была, — и когда сели к столу, закусывая голод куском ржаного хлеба, и тогда Миша не затыкался. Не обращая на него внимания, все стали решать, куда ехать дальше — хотелось развеяться после душных королевских празднеств, да и дорога звала и манила, чтобы вот едешь, и куда глаза глядят — без цели и в своё удовольствие. Шурик предлагал на запад рвануть, через леса, к морю поближе. Саня думал, может, пойти вдоль реки и в столицу заглянуть? Миша, вдруг заупрямившийся, настаивал задержаться здесь. — Недели не пробыли, и вы уже всё, уезжаем! — возмущённо фыркал он, роняя хлебные крошки изо рта. — Надо хотя б неделю, поняли, да? Саня с Шурой переглянулись, пожали плечами и закивали. Каждый покладисто подумал о чём-то своём: у Сани прошлой ночью девчонка наприметилась, курносая блондинка с очень крутым нравом (любил он таких!), хотелось об неё хоть слегка бока пообломать. А Шуре подумалось, что и правда, может, хоть недельку тут переждать, подышать этим городским воздухом, может, куда жизнь заведёт и чего приподнесёт — Шура любил философствовать, когда было нечего делать. — Поняли, угу, ладно, Миш, — кивнул Саня и потянулся за новым куском хлеба. — И найдём этого твоего… — добродушно хмыкнул Шура. — …Князя, — ехидно заулыбался Саня. — Барона! — фыркнул Миха, хмуря брови. — Какой, блин, князь тебе. *** Пока Шура с Михой шлялись по городу, жрали в таверне и строили нехитрые планы, Андрей спал — под утро он всё-таки вырубился, прямо в бархатном кресле, лицом на своих недописанных стихах. Его разбудил вежливый стук в дверь и вельможье покашливание. — Мне доложили, что вы всё ещё почиваете, — начал тот, — и не представляется возможным провести церемонию монаршего пробуждения. Андрей порадовался, что запер дверь на задвижку, и что ему достаточно сильно похуй на дворцовый этикет. — Ваш отец ждёт вас через час, — продолжал бубнить вельможа, — потом танцы, потом точные науки, фехтование… Андрей на каждое перечисление закатывал глаза и всё больше хотел выскочить в окно и сбежать в город. Если честно, ему не жилось так плохо, как пишут в старинных книгах — мол, королевский этикет, муштра, никакой свободы. Как-то Андрей нашёл в библиотеке древний фолиант, озаглавленный «Её монаршее высочество и нуждающаяся беднячка» некоего монаха Аврелиана Твена — удивительно поучительная история о том, как юная избалованная принцесса страдала от наук, преподаваемых ей при дворе, и хотела только веселиться и есть сладости. Ей случайно на улице попалась беднячка, которая была как две капли воды похожа на принцессу — та забрала девочку себе, переодела собой, а сама нацепила лохмотья и сбежала в трущобы. Но никакого веселья, шумных праздников и сладостей ей не досталось — только побои отца, гнилые хлебные корки да грусть по своей прежней жизни (даже по точным наукам). История заканчивалась счастливо, но поучительно — учись, будь набожным, чти родителей и неси то бремя, что дано тебе судьбой. Юный Андрей дочитал, зевая, о спасении принцессы, и получил довольно интересный эффект от этого произведения — впервые в жизни представил себя принцессой, а потом даже стащил у маленькой фрейлины платье и влез в него, пока никто не видел. Отец не ругался, Андрею вообще всё сходило с рук, и никакие точные науки не мучили его так, как книжную девочку. Андрею просто было скучно. И это была даже не праздная скука от пресыщения, а такая скука, которая грызла изнутри и всё время гнала его куда-то. Он выбирался иногда в город, пел с музыкантами, но уехать никуда не мог — болтался, привязанный ко двору. Разумеется, были поездки и в соседние страны, и даже в далёкие, но это всё не то! Везде Андрея окружали неинтересные ему люди, скучные ритуалы, надоевший этикет. Он пытался разнообразить свою жизнь — сначала дурил по-мелкому, потом принялся носить платье и смущать придворных, после — переключился и на заморских гостей. Андрей мог, вот как вчера, посреди празднества спросить, нет ли у менестреля песни про член, мог в шутку поцеловать посла и спровоцировать конфликт государственного масштаба (потом, правда, оказалось, что послу понравилось, и он ещё долго слал Андрею нежные письма). Вот, например, вчерашний менестрель, думал Андрей, замерев в кресле. Он вообще первый, кто реально захотел спеть ему такую песню, похабную какую-то, не струсил сказать это перед королём, прям на рожон полез. А потом ещё этот вечер… Говорили они много, пили — ещё больше. Вроде простолюдин какой-то, лохматый, грязный, а вон какие песни сочиняет, аж в душе болью скребёт. И кикимор любит. Андрей яростно потёр лоб, будто желая вытравить оттуда неуместную мысль. Андрей любил и ценил и женщин, и мужчин, у него всегда было вдоволь и того, и другого, но влюблялся он почему-то всегда в себе подобных. Ещё в детстве умудрился подружиться с троюродным братом и только потом заметил, что сны ему снятся про родственника вовсе не невинные. Или, вот, например, Александр — мучил он Андрея, слов нет, как. Сначала отшатывался, на все знаки внимания только краснел и отводил глаза, «не положено» говорил. Знали бы вы, как Андрея это раззадоривало. Как-то раз он позвал Александра к себе, а когда тот вошёл, приказал ему снять с себя туфли. Андрей снова был в женском платье и чулках, но без парика, сил не было носить эту хуйню весь день. Так вот, Александр внезапно не стал сопротивляться, упал на колени, дрожащими руками снял туфлю, а потом принялся целовать ноги и утыкаться лицом в юбку. Говорил очень много, сбивчиво и стыдливо, что слишком желает и не хочет навредить, что Андрей красив и притягателен, хочется его всего вылизать и… Пришлось лягнуть Александра ногой в плечо и приказать заняться делом, раз уж так красиво говорит. С тех пор он стал частым гостем Андреевых покоев: приходил вечерами, уходил ночью, иногда даже оставался до утра. Однажды Андрей понял, что ждёт Александра даже не ради секса, а так, чтоб не было тоскливо — и тут же насторожился, принялся звать реже, а то и вовсе отказываться. Хотел проверить, влюбился он или просто дурит от одиночества. Понять-то Андрей ничего особо не понял, а вот морщиться от нежных ухаживаний Александра стал чаще. Короче, было всё равно не то. Отец ещё про женитьбу говорил, усмехнулся про себя Андрей, приводя в порядок волосы и самостоятельно одеваясь — а ведь чего плохого? Всего-то найти себе толковую девицу и жить с ней душа в душу, в горе и радости. Помереть с тоски в один день. «Запреты, мой принц, у вас в голове», говаривал ему старый учитель философии, когда Андрей, утомившись от урока, начинал просто жаловаться ему на жизнь. «Вы всё баловаться хотите, бежать куда-то, ветер у вас в голове — а вам страной управлять». И правда ведь. Андрей вздохнул, глянул на себя в зеркало: вот бы отец никогда не умирал, у него править получается, вон, гораздо лучше. Да и совсем тоскливо тогда станет. *** А чем было заняться менестрелям, которые решили осесть на время в городе? Саня считал, что нужно ходить по ярмаркам, петь там и предлагать свои услуги; Миша был не согласен — говорил, что это мелкое и недостойное поведение, лучше уж тогда пристроиться к какой-то площади и просто играть там, пока вокруг не соберётся благоволящая толпа. — Сань, — говорил он, размахивая руками, аж чуть с кровати не валился, — вот кому мы нужны на ярмарке, там же сплошь похабщина, ряженые, а ещё огурцы продают, чё мы будем, как эти… — Да зато деньги, Мих, — кипятился тот, прохаживаясь по их комнатке, — мы же заработаем и уедем, купим тебе это, лютню новую, Шурке вон кота заведём, всю жизнь мечтает. — Да куда кота сажать, на осла с нами, что ли? — спрашивал Шура удивлённо. — Может, ещё петь его научим? — Всё лучше тебя будет, — мягко огрызнулся Саня, пихнув его кулаком в плечо. — Не, у меня идея получше есть, — улыбнулся Шурик, пожёвывая выданный трактирщицей бублик. — Мы пойдём к нашему благодетелю-герцогу, попросимся играть в его покоях, там заодно и денег раздобудем. — Будто нас кто пустит, — хмыкнул Саня. — Почему нет? Мы только Миху как-нибудь принарядим, чтобы его стража не узнала и не выгнала, как тогда с подмостков, — спокойно возразил Шура. Миша молчал — глядел в мутное окошко на городские крыши, старался ухватить взглядом ту, побогаче, что над королевским жилищем. Если он пойдёт к герцогу, там что же, и до короля недалеко — и до принцессы? А вдруг он и барона где встретит? Хотя тот, наверное, на улицах затерялся, поёт с вольными музыкантами, прям как великий и любимый Михин трубадур Джон Саймон из Ричмонда. — Можно к герцогу, — кивнул он, пожав плечами, — мне барон говорил, что тот раз в несколько дней устраивает празднества, и там девицы, яства, музыка и даже театр бывают. — Всё-то твой барон знает, — хмыкнул Шура, но Миха его уже не слушал. — И что во дворце у герцога, говорят, живёт призрак дамы, которая потеряла своего мужа — не смогла удержать, он к пажу убежал. Она ходит по комнатам, стенает, короче… — Миша расплылся в улыбке, вспоминая историю, — ищет мужа, чтобы его укусить. — Я тебя щас сам укушу, — хмыкнул Саня. — …и барон ещё говорил, что видел, как в загородном герцогском пруду ведьмы болотные лягушек ночами в девушек превращают. — Миш, ты так с ним носишься, не влюбился, а? — спросил Шура, хитро щурясь. Миха задумался, аж говорить перестал. Почесал затылок, нахмурился и несколько секунд сосредоточенно о чём-то думал. Потом смущённо, радостно улыбнулся. — Не, если б влюбился, меньше б носился. *** Вечером они пошли к герцогу. Тот жил в роскошном дворце посреди города, даже плутать по улицам было бесполезно — куда ни глянь, отовсюду его было видно. Ребята снова надели на себя всё самое парадное, а Мишке на голове соорудили странную игольчатую причёску, какую Саня видел на какой-то росписи. Веки вообще хотели намазать чёрным, будто он какое лесное чудище, да только не умел никто это делать. В помощь вызвали трактирщицу, та оглядела ребят, охнула и велела позвать какую-то Катерину. — Меня никто не полюбит, — причитал Миша, страдальчески сидя на стуле. Катерина оказалась милой блондинкой с решительным взглядом — вся в красках, с карандашом за ухом, поверх юбки ремесленный пояс. Оглядела Мишу, покивала и молча принялась за дело. Шурик посматривал на Катерину с уважением, потом со скуки стал вертеться подле. — А у вас, сударыня, не было в роду эльфов? — спросил он, глядя, как на роже у Мишки расцветает чернильная клякса. — Под руку не говори, — обрубила Катерина, — не то благоверного своего позову. Шура понятливо закивал, замолчал и всё оставшееся время просто созерцал. Разрисовано было на славу — Мишу стало не узнать. Катерина удовлетворённо кивнула, потрепала его по плечу и вышла, жуя бублик. К герцогу ребята пришли, когда уже стемнело: из дворца вовсю доносились звуки празднества, повсюду сновали слуги, аж с соседних улиц было слышно, как кто-то ужасно фальшиво поёт. — Мы менестрели, прибыли по зову господина фон Гакка, — важно кивнул Шура стражнику, который остановил их у дверей. — Не положено, — нахмурился тот, перекладывая алебарду в левую руку. — Но герцог велел нам быть, — улыбнулся Шура, — вдруг он голову потом тебе снесёт, если нас не дождётся? Голос у него был до того уверенный и спокойный, что аж любо-дорого послушать. Стражник потоптался на месте, нехотя шагнул в сторону, подозрительно уставился на Миху. — Это что за чудище? — Сценический образ, — тихо огрызнулся Миша, просачиваясь вперёд. Во дворце они сразу же заплутали, затерялись в комнатах, лестницах, галереях. Всюду — люди, кто в масках, кто с разрисованными краской лицами, все в костюмах, порой весьма откровенных. Миша отчаянно краснел под своим гримом, дёргал Шуру за рукав, мол, быстрее. Саня крутил башкой и восторженно таращился на женщин. — Вот что, мои хорошие, — сказал тихо Шура, неожиданно остановившись, — я вижу герцога, пойду переговорю с ним. Вы со мной не идите, а то хуже сделаете. Он посмотрел прямо на Мишу и погрозил ему пальцем. —Да когда я!.. — возмутился было тот, но тут же поник, признавая, что Шурик прав. Саня радостно закивал. — Мне… я это, отлучусь, короче, парни, не теряйте, — торопливо сказал он и нырнул в толпу вслед за какой-то дамочкой с красным грифоном на накидке. Шура тоже ушёл, и Миха остался совсем один. Ему было неуютно: от волнения он стал украдкой рассматривать гостей, придумывая им прозвища и странные истории. Вон низенький лысоватый угрюмый мужчина в расшитом золотом одеянии — рожа такая, что, наверное, бьёт жену, а когда она, бедняжка, умрёт, повесит её в тайную комнату на стену, в компанию к другим предыдущим. Или вот молодая, болезненного вида девушка в маске белой лисицы — ночами превращается в неё и скачет по крышам, кусая всех, кто попадётся ей на пути. Кого укусит, те впадают в уныние и чахнут, пока не умрут, а она забирает себе их последний вздох. А что насчёт вон той женщины, стоящей к Мише спиной? Пожилая, вроде — небось принимает ванны из молока, как придворная дама предыдущего короля, Диана де Пуатье, и, возможно, там же и ждёт своих любовников. Женщина, будто почуяв Мишин взгляд, обернулась — оказалось, что не престарелая вовсе, а красивая, молодая, просто в белом парике. Хищно улыбнулась, поняв, что на неё смотрят, поманила его пальцем. Миша, хоть и облизнулся при мысли о молоке, попятился назад, краснея и спотыкаясь о свои же ноги. Вывалился в коридор, перевёл дух, утёр лицо ладонью, забыв, что весь в краске. И пошёл куда глаза глядят. Ноги несли прочь от толпы, и Миша потихоньку забрёл в какие-то тёмные, пустынные галереи. Его шаги гулко отдавались от расписных стен, тень ползла из-под ног, различимая только из-за лунного света, льющегося в окно. Миша вглядывался в лица старинных, почерневших портретов — в звенящей тишине, нарушаемой лишь отголосками праздника, их взгляды почему-то пробирали до мурашек. Он вспомнил все истории барона о призраках, похолодел, завернул в следующую галерею — и вдалеке смутно мелькнуло белое платье. Это та мёртвая дама разыскивает мужа? Мише стало и страшновато, и любопытно. Он пошёл быстрее, стуча подошвами по каменным плитам залы, заглянул за дверь, увидел только мелькнувшую спину и светлые кудрявые волосы. Девушка, кажется, несла с собой свечу, и когда её самой в галерее уже не было, тень ещё змеилась по стене, будто заманивая Мишу дальше. Он почти побежал, вперёд, ещё и ещё, и всё видел только край платья — а потом, кажется, расслышал смех и понял, что с ним играют. Они наконец оказались в одной зале — девушка в самом её конце, едва различимая в темноте. Миша вдохнул, набрался смелости. — Кто ты? Постой! — крикнул он, вытягивая руку вперёд. — Ты призрак? — Вот ещё, будет призрак от тебя бегать, — ответили ему неожиданно громко. — Так подожди! — зачем-то попросил Миха и заворожённо пошёл вперёд. Ему казалось, что если он не увидит её лица, то случится что-то непоправимо неправильное. Пламя свечи дрожало, тени скакали по стенам, и с каждым шагом Миша всё яснее понимал, что идёт навстречу принцессе. Она не шевелилась и глядела на него широко распахнутыми голубыми глазами, держала свечу на отлёте, будто боялась опалить себе лицо. Белое платье ползло с одного плеча, открывало грудь. Миха восторженно открыл рот, умоляя всех богов на свете, чтобы это не было сном. Она стояла так близко… Когда принцесса оказалась на расстоянии вытянутой руки, Миха не выдержал, упал на колени, касаясь рукой белого подола. — Пожалуйста, только не прогоняйте, — забормотал он, — я… — Опять ты?! — недоумённо спросила она сверху, вырывая Мишу из всех его романтических мечтаний. — Блядь, я хоть где-нибудь могу на тебя не натыкаться? Миша медленно поднял голову, уставился на неё круглыми глазами, не соображая, что вообще происходит. Голос был знакомым? Лицо? Ну, он же её видел и слышал раньше, правильно? Или это вообще не она, а так — колдовской морок? Он моргнул, покрепче вцепившись рукой в платье, чтобы не дай бог не исчезла. Принцесса вздохнула, не очень-то грациозно присела, взяла Мишу за запястье и потянула наверх. — Пошли, — хмыкнула она, — только быстрее. Всех призраков приманишь. И побежала по галерее, почти таща Мишу за собой.