Сочини мне песню

Такого праздника давно не бывало, чистая правда. Когда «допели» поющие фонтаны, разбрелись кто куда Солнце, Луна и иные небесные светила, планеты и кометы, день уже близился к закату. Наступало время менестрелей. Балу с Саней видели, что Миха совершенно раскис. Он хлопал глазами, глядел на принцессу и перестал следить за временем — а часы на ратуше, меж тем, уже пробили пять. Они выступали не первыми, но дай бог вообще успеть, не затеряться в толпе, в которую сдуру полезли. Балу подпрыгнул повыше, углядел, что остальные менестрели стояли поодаль, поправляли роскошные наряды и шапочки с перьями — прямо как в романах. — Подмостки к выступлениям готовы! — важно возвестил городской глава. Замахали, взвились в воздух праздничные флажки, полетели шапки, толпа радостно загудела. Балу замычал от волнения, схватил Мишу за шиворот и поволок за собой. Надёжный Саня шёл впереди, работал локтями, раздвигая народ. На них роптали, но пропускали, когда Саня начинал вопить, что они музыканты. — Прошу первыми менестрелей из далёкого вольного города, — зазвучало над толпой. Назвали какие-то мудрёные места, которых даже Миха не знал. Вышли трое — угрюмого вида мужичок, тощий парнишка и темноволосая девушка в простом платье. Поклонились в сторону короля — тот сидел совсем близко, рукой подать, неторопливо жевал губы в ожидании. — Мой король! — звонко сказала девушка, и поклонилась. — Мы споём вам песни о далёких странах, любви и снах, о повестях небывалых. Её соратники закивали, низко склонили головы. Мужичок ударил по струнам лютни, парнишка достал откуда-то большой расписной бубен, застучал в него — любо-дорого посмотреть. И полился дивный, нежный девичий голос, зазвенел над головами. Балу, продиравшийся через толпу, застыл, уважительно прищурился, переглянулся с Саней. Надо купить такой же роскошный бубен, решили они без слов. А Миха ничего не замечал — мотал башкой, выискивая над головами светлый лик принцессы. — Околдовала тебя, что ли, — заворчал Шура, — попробуй мне только, балда, слова забудь… — Да я, Шур, никогда! — в сердцах ответил Миха. Но это был, конечно, пиздёж. Девушка допела первую, вторую, третью песни — король благосклонно на неё щурился, потирал ладони и кивал. Принцесса сидела с ничего не выражающим лицом, только иногда топала ножкой в такт. — Как тебя звать? — спросила она, когда последняя песня прекратилась. — Виша, ваша милость, — ответила девушка, слегка смутившись. Принцесса, казалось, хотела что-то сказать, приоткрыла рот (самый прекрасный, божественный рот на целом свете, подумал Миха в ту же секунду), но передумала и поглубже села в кресло, кутаясь в накидку. Трое музыкантов с поклонами ушли со сцены, и толпа рукоплескала им с большим воодушевлением. Шура, Саня и Миша добрались наконец до места, где ожидали своей очереди все менестрели. Стражник, на вид ещё совсем зелёный, перегородил им копьём дорогу и завёлся спрашивать, чего и куда. Пришлось доставать герцогскую грамоту и тыкать ему прям в конопатую физиономию. Возня привлекла внимание всех вокруг, и на парней теперь смотрели во все глаза — кто с усмешкой, кто просто с весельем. — Да чё вы, в самом деле, а?! — завопил Миха, позабыв всё на свете. Шура один видел, как принцесса повернула голову и украдкой улыбнулась. Может, и не все знатные дамочки дуры, подумал он, почёсывая затылок. Стражник, кажется, тоже впечатлился громкостью Михиного голоса и пропустил их вперёд. И очень, кстати, вовремя — на подмостки уже выходил следующий менестрель. Он был высок, широк в плечах, под его подошвами жалобно скрипели доски — как бы не упал, проломив пол, ей-богу. Лютня была странная, заморская будто, изогнутая, а на поясе висела ещё причудливая труба. — Я спою вам песни, — начал он, обращаясь к толпе, — о северных странах, озёрах и сиянии на небе. О мудрых отшельниках и боге. Тема была любопытная, король благосклонно похлопал, но менестрель на него вообще не смотрел. Он тихо начал играть гипнотический, монотонный мотив, потом второй рукой достал трубу и оглушительно дунул в неё. Красивейше запел в перерывах между трубой, и тут уже Миха полез вовсю переглядываться с парнями без слов, мол, вон оно что, вон как нам надо. Саня с Шурой восторгов не разделяли, поэтому делали вид, что Михину пантомиму не понимают. Менестрель спел одну песню, принялся за вторую, и толпа стала тихонько подпевать — слова-то были немудрёные, то про зайцев, то про луну, то про девушек. Солнце как раз скользнуло за горизонт, площадь на короткий миг погрузилась в почти жуткий полумрак — пока городские власти зажигали огни и лепили факелы на дома, странный одинокий менестрель пел свою песню, глыбой возвышаясь над народом с подмостков. Даже старый король завороженно наблюдал за ним, приоткрыв рот. Принцесса украдкой глянула на него, на менестреля, на людей, и зевнула во весь рот, даже не прикрывшись ладонью. Потом пели и другие — кто-то о друзьях и врагах, кто-то о драконах, кто-то о любимой жене. Были и одинокие певцы, и целые семьи, выходившие вместе. Король хлопал в ладони, раздавал золотые монеты, а принцесса зевала и жевала яблоки с серебряного подноса). Когда менестрели спускались с подмостков, их принимала в свои объятия разгорячённая толпа. — И у всех лютни, а, — зашептал Саня, глядя, как лихо запевает какая-то симпатичная блондинка в красном берете. — А с чем трубадур должен ходить, с бубном? — ворчливо отозвался Миха, и даже перестал сосредоточенно грызть палец. От волнения он так часто делал, впивался оставшимися клыками в руку и начинал её грызть, как бешеный. Шура весь извёлся напоминать, что это вредно. — С бубном ты, Сань, будешь, — зашептал он в ответ, — видал тот, расписной? Загляденье. Саня ткнул Шуру в плечо. Тот ущипнул его за бок. Саня тогда повернулся и аккуратно укусил Шуру. Они могли продолжать так вечно — и продолжали бы, если бы городской глава не возвестил, что следующим менестрелям надлежит подняться на подмостки. Конопатый стражник ласково толкнул их древком копья. Ну вот и всё. Миша поднялся первым, едва передвигая ватные ноги. Балу и Саня встали от него по бокам — от этого было слегка легче, но всё равно до ужаса страшно. Они выступали уже не в первый, и даже не в десятый раз, но так, чтобы прям ноги отнимались, такого Миха даже и не помнил. Всё вокруг притихло, толпа размылась одним большим пятном, в уши будто натолкали тряпок, а в голове глухо зазвенело. Миша моргнул, потея под чистой рубахой. Перед ним было только лицо принцессы — вот, руку протяни, и она тут. Смотрела на него, правда, как на дурака последнего, может, и права была. Миха подумал, слава богу, он трубадуром вырос, а не кривым мельником каким, хоть смог на такую красоту глянуть вблизи, дожил, дослужился. В груди от этой мысли потеплело, разрослось тёплое, гордое чувство, ударило в темечко, потекло по макушке, будто об неё яйцо разбили. — Мы споём вам… — начал Шура, видя, что Миха опять отлетел куда-то. — У нас песни про любовь!! — очнувшись, гаркнул Миша во всю мощь. Саня вздрогнул, Шура замолчал и поджал губы, насилу сдержал неуместный смешок. Принцесса изогнула бровь, упёрлась локтями в колени и наклонилась поближе. — Тут про любовь спели уже раз пятьсот, не надоело вам? — громко спросила она, заправляя за ухо светлую прядку. Толпа притихла, замерла, знать за спинами короля и принцессы — тоже. — Как любовь может надоесть? — искренне возмутился Миша. — Скука смертная, по кругу гонять одно и то же, в чём смысла — как в этом огрызке, — протянула она, держа на ладошке остатки яблока, — вот твоя любовь, менестрель. — Моя любовь… Она большая, как десять таких яблок, как, — Миша набрал воздуха побольше, — как арбуз! И никаких объедков. Принцесса захлопала глазами, расхохоталась и вдруг засунула остатки яблока в рот целиком. Прожевала, с усилием проглотила и даже черенок не выплюнула. — Ну и где теперь любовь, а? — как ни в чём не бывало спросила она, откинулась на спинку кресла и махнула рукой. — Спойте уже, не тяните. Миша так разошёлся спорить о любви, что волнение как ветром сдуло. Он яростно ударил по струнам, Шура и Саня, всё ещё слегка охуевшие, присоединились. Они спели песню про весенние гуляния в деревне — как мужики пили и плясали на поляне — потом сыграли несколько песен про смерть, разогреть притихшую толпу. Миха перехватил лютню поудобнее, чтобы можно было гулять по сцене, добрёл до края и лирично затянул о любви, глядя куда угодно, только не на принцессу. Неловко было — он же песни писал, когда её ещё не встретил, значит, какая же там ещё любовь? Фальшивая, получается? А вообще, зря он не смотрел — принцесса перестала морщить нос и замерла у себя в кресле, вслушиваясь в причудливо мелодичный напев. Миха, забываясь, мычал своей музыке в такт, притоптывал и слегка плясал, а когда тема была весёлая, принимался подпрыгивать и махать толпе. Не удержался, свалился даже на четвёртой балладе, охнуть не успел — подхватили, отряхнули, и он виновато влез обратно на подмостки, щеголяя разбитым коленом в прорехе штанов. — Мой друг, — шепнул Шура, пока Саня объявлял очередную песню, — нас либо повесят, либо наградят, и ты постоянно меняешь направление этого флюгера. Умоляю, перестань. — Блять, — потерянно шепнул в ответ Миха, и Шура его тут же пожалел. Они допели, доиграли, рассыпались в поклонах. Король кивнул, потянулся к монаршему кошельку с монетами, а принцесса, снова зевнув, устало взглянула на всех троих. Особенно на Миху, почему-то. — Скучно про любовь, — сказала она, — подарю поцелуй тому, кто споёт чего-нибудь весёлое. Про член. На площади воцарилась оглушительная тишина. Кто-то удивлённо взвизгнул. Король, кажется, вздохнул и нахмурился. Кто-то из стражи уронил копьё — оно с оглушительным лязгом повалилось оземь, но никто даже не вздрогнул. Шура уставился на королевскую лоджию в величайшем удивлении. Саня от него не отставал. — Я спою! — сипло сказал Миха, шагнув вперёд. Король махнул кому-то рукой. Стража взобралась на подмостки, мягко подхватила парней под локти и поволокла прочь. Миха вывернул голову назад, на принцессу, и открыл рот, собираясь что-то заорать. Ему в спину упёрлась рукоять меча. Тащили быстро, чуть ли не ветер в ушах свистел. — Прежде чем открыть свой пиздливый рот, трижды подумай, — прорычал ему на ухо высокий, пугающе большой мужик, весь закованный в блестящие доспехи. Миха думать умел, но не всегда. Он тут же завозился, пытаясь вывернуться из сильной хватки. Их уже стащили, вообще-то, со сцены, и вели подальше от королевских глаз. Просто терпеть такое обращение было выше Михиных сил. — Ну открыл я, и чё? Принцессу ревнуешь, долбоёб? — зарычал он. Стражник побелел лицом, размахнулся и отвесил Михе страшную пощёчину латной перчаткой. У того в ушах взорвался оглушительный звон, мир на миг поблек, пошёл чёрными пятнами, и Миша свалился на грязную землю. Стражник скривился, плюнул на него, и, не оборачиваясь, пошёл прочь. Когда Миха сумел продрать глаза, перед ним сидели только Шура с Саней, да пара городских зевак таращили глаза издалека. Площадь и подмостки были позади, плотное кольцо толпы было уже не прорвать. Миха скривился лицом, потёр горящую щёку и чего-то вдруг заплакал, как в детстве, то ли от боли, то ли от обиды, то ли от чего ещё похуже, спрятал лицо в ладонях и тихо вздрогнул плечами. Шура обнял его с одной стороны, Саня — с другой. — Мих, ну хоть не повесили! Они смотрели, теперь уже со стороны, на праздник, который продолжался и без них. *** Гуляния растянулись далеко за полночь. Власти города дали небывалый, красочный салют, на который Миха смотрел с глубоким отвращением, потом король с принцессой, кажется, погрузились в карету и отбыли в резиденцию — после этого градус достоинства у горожан слегка понизился, и в ход пошли крепкие напитки и столь же крепкие песни. Улицы пели, гуляли и пылали огнями, двери каждой таверны, каждого борделя были широко распахнуты и оттуда тянуло соблазнительными запахами еды и питья. — Мих, — растерянно сказал Шура, на которого позарились две барышни сразу, — ты хочешь? Пойдём? Девушки обвили руками его шею, что-то щебетали и смеялись. Миха отрицательно мотнул башкой, печально улыбнулся Шуре, чтоб тот не передумывал развлечься. — Я поброжу, подумаю, короче, про всякое, — туманно сказал Миша, махнув рукой. Шура виновато пожал плечами и позволил увлечь себя внутрь. Одна из девушек вполне ощутимо пощупала его задницу — и так и оставила там руку. Миша, наверное, тоже не отказался бы пощупать, но только не сегодня, слишком уж поганое было настроение. Он побрёл прочь, куда глаза глядят, думая о том, как посмеялась над ним жизнь. А что, если бы стражники его не оттащили? Он бы придумал песню про член, про что угодно, о чём она попросит, и она бы разрешила… поцеловать её? Или принцесса просто шутила? Миша споткнулся о кочку на дороге, едва не упал и на секунду вылетел из своих волнительных мыслей. На улице, куда он забрёл, кажется, было стихийное собрание уличных музыкантов — не трубадуров, певших для короля, а тех, кто за сочинения свои мог вполне угодить в темницу или на виселицу. Такие сборища обычно пели про злых, жадных богатеев, короля-угнетателя, женские прелести и прочие не очень приличные вещи. Миха, когда был помладше, постоянно ошивался среди таких вот музыкантов, пока его не подобрали Саня с Шурой и запретили искать лёгкий способ помереть пораньше. А теперь вот тоска легла на сердце, и ему было всё равно, когда умирать — да хоть сегодня. Миха решительно мотнул башкой и направился к музыкантам, сидевшим у небольшого костра. — Ого, ты из менестрелей-неженок? — спросил какой-то почти беззубый рыжий парень, от которого ощутимо воняло. — Орал на подмостках сегодня, — ответил ему второй, широкоплечий и чем-то похожий на диковинную обезьяну из зверинца. Остальные засмеялись, обступили Миху, но ржали по-доброму. — Да чё вы бля, — улыбнулся Миха, подходя ближе к огню, — я ж из ваших, из уличных. — Чем докажешь? — спросил кто-то. — Песню спою, про гонорею, — хмыкнул Миша, нежно сжимая пальцами лютню. Все завопили и заулюлюкали, рыжий фыркнул, пересаживаясь поближе. — Все болезни есть от блуда, — хрипло запел Миха, даже не стараясь выделывать голосом какие-то красоты, — даже вшивая простуда! Но всех пуще не жалеет человека гонорея. Он ударил по струнам так, что они жалобно зазвенели. — Доблудились, досношались! — заголосил он, жутко гордясь этими строчками, — все в болячках оказались! Музыканты захохотали, подхватили припев. Миха разулыбался, заалел ушами, даже позабыл на минуту, что вообще-то, собирался сегодня страдать. — Текст бы, конечно, доделать, — сказал кто-то, когда песня была допета. Миша развернулся, поискал наглеца глазами — нашёл какого-то чумазого паренька с торчащими во все стороны, намазанными чёрным волосами. Не человек, а чёрт с картинки Страшного суда. Рубаха на нём была дикая, расписная, как раз кишела всякой нечистью. — И чего доделать? Как? — спросил Миха, подходя к нему. Два наглых, ярких на темном лице, глаза уставились на него без малейшего почтения. — Новый написать, — сказал паренёк, — желательно, про кикимору. Музыка подойдёт. Миша проморгался, нахмурился, а потом вдруг улыбнулся — он кикимор с детства обожал. — А чё она, то есть, делать будет? — спросил он вежливее, присаживаясь на бревно рядом с парнем. Музыканты вокруг, кажется, постепенно потеряли к ним интерес, только один мимоходом похлопал Михиного нового знакомого по плечу и назвал бароном. — Это как? — хмыкнул Миха, глядя на грязищу вместо волос. — Ой, не бери в голову, я инкогнито, — засмеялся парень, — но звать бароном можно. Короче, кикимора живёт под мостом. — И чего? — спросил Миха, подперев щёку рукой. Костёр уютно грел бок, потрескивали ветки, огоньки забавно плясали в глазах нового знакомого. Аж помирать расхотелось. — Подруга у неё есть, лягушка. Днём квакает, ночью в девушку превращается, — ухмыльнулся этот, блин, барон, руками в воздухе обозначив кикимору и её делишки. — А потом? — Стрела к ним прилетает, ты чё, дурак, что ли? Вот такая, — парень взял какую-то обгоревшую палку и стал рисовать прямо на земле у костра: и лягушку, и кикимору, и болото. Миша радостно задышал, перебрал струны лютни. — Стрела, которая суженую ищет, принц её из лука выпустил. А та попала в кикиморову лягушку, лапу ей чуть не отбила, — хмыкнул чертяка. — Принцы… — наморщил нос Миха. — Для экосистемы нужны, — хмыкнули ему в ответ, — ну и в общем, принца прогнали. — Ты умный, что ли? — удивился Миха. — А ты думал! — туманно зевнул парень, подмигнув левым глазом. — Здорово, короче, про кикимору твою, да, прям, — сказал Миха от души. — Вот, а ты всё про дурацкую любовь, — скривился барон, — кикиморы поэтичней любви. — А ты откуда про любовь знаешь? — вскинулся Миха. — Все знают, как ты к принцессе катил, с площади далеко слыхать и ещё далече видать, — засмеялся этот чумазый чёрт. Миха тоже зафыркал, признавая, что он, конечно, дурак дураком. Чумазый снова подмигнул, достал из-под бревна какую-то флягу, протянул Мише, сам сначала отпил и весело поморщился. Миха тоже отпил, с ужасом обнаружил, что голова будто откатилось на плечо, так шибанул в висок странный напиток. Они попередавали флягу друг другу, ещё поговорили о кикиморах — а потом завели разговоры и о леших, ведьмах, болотных огоньках, девках, парнях, песнях и стихосложении. С каждым глотком из фляги в самом нутре теплело, язык развязывался, а время начинало походить на сладкий кисель. — У меня цикл про яйца есть, — болтал барон, морща курносый нос, — типа, как их у мужика украли из-под, ну, члена, и как местами меняли. Миха смотрел на него во все глаза, думал, позвать, что ли, в их бродячую труппу. Страшный, правда, грязный, но ничё, Шура отмоет. Были бы у него в загашнике такие стихи про яйца, глядишь, принцесса бы и поцеловала. — Кто тебе морду-то разукрасил? — спросил Михин новый знакомый. — Смотреть страшно, какой синяк у тебя. — Да стражник вмазал, я ему «принцессу не ревнуй», понимаешь? А он как даст, — Миша скривился, потёр пострадавшую щёку и безрадостно хмыкнул. Парень уставился на него на секунду, потом задрал брови и заливисто, ужасно заразительно захохотал. Он, задыхаясь, извинялся сквозь смех, мол, на самом деле Мишу жаль, потом у него потекли слёзы, прочертив белые дорожки на чумазых чёрных щеках. Миха заулыбался вместе с ним, почти позабыв о том, как болит вся морда — и они снова приложились к заветной фляге. — А кто тебе рубаху разукрасил? — спросил Миша, пьяно моргая. Нарисованные черти вроде бы моргали ему в ответ. — Да я сам, — пожал плечами парень, поднял руки, повертелся, красуясь, и так, и эдак. Миша смотрел во все глаза, жадно приоткрыв рот. — Ну ты… талант! — воскликнул он от всего сердца. Если бы мог видеть в темноте, как кошка, и взглядом проникал под слои грязи и пыли, увидал бы, как отчаянно покраснели у его знакомого уши. Не привык, походу, к комплиментам. Они снова глотнули из фляги, хихикая над тем, как нарисованная зубастая сова на рукаве моргает глазами, если сложить ткань складкой. Ночь становилось весёлой, как ярмарочная карусель… — Барош, — просипел Миха спустя час-другой. Были они в городе, но точнее — неизвестно вообще где. Улицы смешались в одно большое пятно, люди текли мимо пьяной рекой. От костра давно ушли вдвоём. Бродили где-то. — Чего? — спросили Миху будто из-под воды. Он постоянно слышал голос принцессы, так сильно напился. Да и видел её, чертовку, когда не закрывал в изнеможении глаза. Чьи-то сильные руки усадили его на землю, прислонили к каменной стене. — Жить будешь, — сказал снова тот самый голос. — Баро… Принцсса, — залепетал Миша, — я про любовь это самое, только к тебе… — Это ясен хрен, — звонко засмеялись над ухом, — принцессе ты тоже… ничего так, понял? — Я? Я что? — заозирался Миша, и мир тут же закачался вместе с ним. — Сиди-сиди, тихо… Жаль, не увидимся больше. — Я... в окно залезу, — зашептал Миша, откинув голову назад. — Рискни, храбрец, — мягко, без издёвки, сказали ему, поправили голову и потрепали по волосам. А потом он остался один, спал и иногда, просыпаясь на минуту, оглушительно блевал рядом с собой. Звёздное небо распахнуло над Мишей свои крылья, и когда он открывал глаза, то видел, как призрачная принцесса танцует среди небесных светил. Над городом занимался рассвет. Спал в борделе Шура, сопел в обнимку с двумя девицами — умотали его, будь здоров, и денег даже не взяли. Спал за столом в трактире Саня — он, пьяный, катался на лошади, расшиб лоб, был перевязан и поцелован какой-то прекрасной торговкой и оставлен тосковать по ней над кружкой пива. Спал у себя в опочивальне старый король, беспокойно ворочаясь во сне. Спал в казарме конопатый стражник. Спала Виша, свернувшись калачиком на узкой кровати постоялого двора — ей снились большие белые крылья, чей-то голос и густой хвойный лес. Спали в обнимку Лаура и Мишель, но делали это чисто по-дружески, уж больно холодно было этой ночью в трактире. Дремал время от времени и начальник стражи, тот самый, ударивший Мишу по лицу — ему сегодня было тревожно и тоскливо. Он стоял у стены, прямо напротив покоев принца, и утешал себя тем, что хранит его покой и сон. Принц, кстати, не спал — сначала он шёл по городу, почти бежал, размахивая полупустой флягой. Потом — лез через забор, зная, что тут в это время ночи его не поймают. Потом крался по саду, топча драгоценные бархатные розы. Потом — карабкался на балкон по верёвке, которую предусмотрительно размотал заранее в укромном углу. И только потом — с усталым, но тихим стоном — мыл свой светлый лик в серебряном тазу и изо всех сил натирал душистым мылом. Глаза ужасно щипало, но лицо и волосы надобно было отмыть. — Надеюсь, не заблюёт там всё, — улыбнулся он самому себе, вспомнив беспомощного, в хлам пьяного Миху. Королевское вино было, конечно, не для всех, к нему требовалась привычка. Андрей ещё раз улыбнулся, чуть ли не с нежностью, и тут же хмуро уставился на себя в зеркало. — Ты эти штуки брось, — сказал он сам себе, — тебя любовью этой поманили, и чё, всё? Андрей яростно потёр лицо, окончательно смыл всю черноту, вытерся и вернулся в спальню. Свои грязные «трубадурские» тряпки свалил в угол за шкаф, потянулся всем телом и глянул в окно, на тонкий зарождающийся месяц. Настроение было какое-то философское. Нашёл он его, видите ли. На улице встретил. В городе что, полторы развилки? Андрей что, не может к своим друзьям-музыкантам сбежать? Этот трубадур тут проездом, а Андрей вроде как у себя дома, и то не спрятаться и не скрыться. А поёт и играет красиво, не слышал ещё, чтобы так от души сочиняли, вирши вот только поганые. Но как поёт, как играет… — Ваше высочество, не спите? — робко сказал кто-то из-за двери. Андрей встрепенулся, прошлёпал босыми ногами поближе, положил руку на дверную ручку. — Александр? — спросил он, размышляя, пустить ли. — Да, — покаянно сказали из-за двери, — стерегу ваш покой. — Плохо стережёшь, подзапустил, — хмыкнул Андрей, повернул ручку и глянул в узкую щель. Александр долго смотрел на него из тёмного коридора. Отсветы факелов причудливо плясали на его лице. Андрей прищурился, поманил пальцем, ухватил за пряжку плаща и притянул к себе. — Ревнуешь? — выдохнул Андрей, поглаживая чужое дрожащее горло. Александр дёрнулся, непонимающе нахмурился. Что за вопрос? Всегда, в любое время дня и ночи, как только… Он шумно втянул носом воздух, быстро качнулся вперёд, прижимаясь к чужим губам. — Э, нельзя, — покачал головой Андрей, отстраняясь, — вставай-ка ниже. Он выглянул в коридор. Никого. Скоро будет светать, наверное? Александр знал, что делать — опустился на одно колено, вскинул на Андрея просящие глаза. — Хочешь? — спросил Андрей, но мысль никак не могла задержаться на человеке перед ним. Уносилась, непослушная, к праздничной площади, пению и стихам, вспоминая, как звучала та, третья баллада. Что там было?.. Александр поёрзал, опустился на оба колена, сложил за спиной руки. Андрей машинально потрепал его по голове, отдёрнул руку и нахмурился. Внутри ничего не шевельнулось. — Не сегодня, — решил он, сам не понимая, что на него нашло, — не хочу. Вставай обратно. Александр опустил глаза, крепче сжал челюсти. Андрей мягко, словно из жалости, потрепал его по голове и шагнул назад за дверь. Аккуратно захлопнул её за собой и повернул задвижку. До утра Андрей так и не спал — всё ходил по комнате, перебирал вещи, садился писать стихи и ужасался тому, что у него выходило. Александр не спал тоже — сначала долго, отчаянно стоял на коленях, потом всё же с усилием поднялся и занял своё обычное место напротив покоев.