От мужчин одни проблемы

      Сажусь на лавочку возле окна, убеждая себя не волноваться. То, что я сдаю информатику ничего не значит, верно же? Только лишь возможность проводить чуть больше времени с новым учителем. Накатила странная тревога. Только недавно я исключала влюблённость из подозрений, а теперь избегаю Константина Тимофеевича так же, как свою прежнюю любовь. Прежнюю? Я люблю их обоих! Или уже нет...       Упираю локти в колени, слишком отчаянно впиваясь в волосы и пропуская пряди между пальцами снова и снова, разгоняя головную боль. Со стороны могло показаться, что у меня, несчастной, не меньше, чем погибло домашнее животное, потому я не удивилась, когда почувствовала чью-то руку на своём плече. Удивилась и очень смутилась уже, резко подняв голову и увидев Константина Тимофеевича. Сухие губы вновь раскрылись, как лепестки роз и я застыла не зная, что делать. Увидев, что я не плачу, мужчина чуть успокоился и сел рядом, скатывая руку по моей выпрямлявшейся спине. Мы двигались в унисон, подобно партнёрам в танце. Казалось даже, что мы объеденены какой-то незримой целью. Он ласково поинтересовался, что же довело такую милашку до немой истерики, а я отмахнулась наскоро, причиной вроде усталости и хотела уходить, но, всё же, исполнила маленькую мечту сегодняшнего дня и уловила запах его парфюма. Тропический, больше бриз и отдалённо кокос с каким-то сладким фруктом. Ожидаемо, но и как-то ново. Случайно бросаю взгляд в сторону его кабинета. Конечно, он заметил, я же умудрилась сесть прямо напротив учительского стола, отлично видимого через настежь открытую дверь. Подаюсь вперёд, встаю с лавочки, уверенно идя в узенький коридор, где меня ждала вторая дверь, в кабинет физики, который кстати, с кабинетом информатики отделяла только подсобка с приборами для лабораторных работ. Помню, в этой подсобке нам проверяли осанку, что было не так волнительно, как остальное в плановом медосмотре. Особенно девушки боялись гинеколога. Между ног нам, конечно, не лезли, но грудь пощупали, что, мне кажется, с гинекологией не особо связано, но врачу виднее. Как хорошо, что мой мозг вытесняет подобные травматичные события из памяти и я едва вспомню, каково было лежать на импровизированной кушетке и терпеть прикосновения к интимным местам, пусть и от женщины.       Противные мысли покидают меня, когда я слышу знакомый голос из той самой подсобки. Физик предлагает зайти, закрывает дверь. Класс занят, а он ютится тут, мгновенно просияв от нашей встречи. Надежда на ту же радость, только от новости, что я сдаю его предмет, крепла. Но как же я боялась увидеть стремительно сползавшую вниз, некогда улыбку, менявшуюся на разочарование или, того хуже, гнев. Возможно, я драматизирую всё же, этот человек довольно сдержан.       Замечает мою растерянность и спрашивает сам. Удалось сообщить в тему, хотя, ему так не кажется, мол, думал, действительно что-то серьёзное случилось. Не дал расслабится словами о том, что пусть он в меня и верит, но если скачусь, поменяет мнение. Справедливо.       Конец перемены. Владик напоминает о дате факультатива, которую я и без того знаю. И только в коридоре до меня доходит, что информатик назвал точно такое же время.       Не придумав ничего лучше, я решила скоротать окно на дополнительных по биолгии, да, я записала время всех предметов. В случае чего (влюблённости, например), можно будет изменить своё решение до февраля следующего года. А изменить это решение мне очень хотелось. Странноватый биолог точно не вызовет у меня никаких лишних чувств, да и все эти вздыхающие девочки на факультативах по информатике будут знатно раздражать, даже не беря во внимание моё увлечение преподавателем.       Думала, опоздаю, но спускаюсь на первый этаж прямо в тот момент, когда учитель открывал кабинет. Столпившиеся и слегка недовольные (рядом нет лавочек и ожидающие вынуждены были стоять) ученики поспешили зайти. На удивление, половину от всей группы составляли мои одноклассники. То ли ответственные, то ли больше всех выбрали биологию. Слышала, что это тоже лёгкий предмет, но на полном серьёзе сдавать его пока не задумываюсь. Всего лишь проверяю, подойдёт ли на замену информатике.       О биологии было сказано мало, в основном организационные моменты, опять. Про отсутствующих, про то, что нам нужно скинуться на покупку тетрадей с пробниками и потом мы каждый факультатив будем работать по ним. Ничего серьёзного. В том и отличие огэ от егэ. Первый составили так, чтобы любой сдал без подготовки, второй учитывает то, что в одиннадцатый класс идут уже более замотивированные и осознанные ребята. Да, мотивацией так и прёт, особенно от испугавшихся грозных речей о невозможности сдать экзамен, в итоге решающих покачаться в петле, или уйти в ПТУ, зависит от ментального здоровья. В одиннадцатом классе меня точно не ждут, выбрать специальность тоже та ещё задачка. Несмотря на успехи в физике, мне это ни капли не интересно, как и прочая техническая поебень. Гуманитарное тоже не подходит. Для химбио слишком плоха в химии. Думать об этом не то, что нужно, это уже давно стоило решить, но я, понятно дело, не могу. Тут вкус чипсов-то выбрать сложно, а специальность - точно невыполнимая задача. Подожду, может, снизойдёт до ума призвание всей жизни.       Отвлекаюсь от мыслей на строгий голос учителя, произнёсшего мою фамилию. Сообщает, что той самой фамилии, видите ли, нет в списке сдающих. Коротко отшучиваюсь, мол, я тут как на уроке профориентации. Не понял, баран. Отвешивает пару бессвязных фраз и я... заливаюсь слезами. Это довольно странно. Стресс растворяет хвалёную флегматичность, я бы даже сказала, болезненное равнодушие. Звонок. Все стремительно покидают свои места. Если раньше несильный плач мог сойти за простую слезливость глаз, то теперь из меня так, видимо, трогательно текло ручьём, что даже внешне чёрствого преподавателя тронуло.       Называет по фамилии, гад, как же раздражает. Когда встаёт с места, отодвигает стул, ножки которого громко затарабанили по полу, а под конец скрипнули. Размазав слёзы по щекам, я разворачиваюсь к выходу, последним услышав только стул, от того вздрагиваю, когда понимаю, что биолог подошёл ко мне и даже взял за запястье, останавливая. Дальше он говорил какую-то успокаивающую херню, что обидеть меня не хотел, спрашивал, почему расстроилась и так далее. Это звучало искренне и я должна была подать знак, что не обижаюсь и всё в порядке, но сил на это не нашлось. Еле вырвав руку из его хвата я быстрее, чем прежде, поплелась между пустыми партами. Он оставил попытки окрикнуть меня или догнать.       Кабинет находился рядом с моим любимым местом. Пространство под лестницей, рядом вечно закрытый пожарный выход. Не знаю причину, но здесь чище, чем под точно такой же лестницей, противоположно этой. Сидеть негде, кроме пола, потому забираюсь прямо в самое узкое место.       У меня всегда были свои лыжи, так как школьные я не успевала взять по своему росту - все разбирали. И лыжи эти хранились в школьной подсобке с остальными, на время занятий уж точно. И вот, их стащили. Кто-то взял прямо себе домой, не постеснялся же. Я и так не очень любила физру на улице, а эту несправедливость вовсе стерпеть не смогла и не ходила на уроки всю третью четверть. Появлялась только когда мы в непогоду занимались в спортивном зале, а остальное время проводила под лестницей. Не считая привычки одной учительницы заходить сюда и спускаться на ступеньку-другую, разговаривая по телефону, нервозных моментов в этом укромном местечке было на порядок меньше. Иногда оказывалось занято и я просто шла на третий этаж, там тоже довольно тихо.       За всё то время меня так никто и не обнаружил, а закончилась эта ситуация ничем: отходила честно последнюю неделю четверти и физрук натянул мне тройку, обещая, всё же, сообщить директрисе. Та оповестила мою маму, что и повлияло на её решение заняться справкой для освобождения.       Теперь я сижу здесь, пялясь на худые колени, и быстро успокаиваюсь в привычной обстановке.       Слышу, кто-то окликает по фамилии, а свет от окна перекрывается чьим-то силуэтом. Поднимаю голову, вглядываясь и отворачиваюсь тут же, почти до боли в шее. Кто угодно, только не Сергей Васильевич. Но это именно он, собственной персоной. Поняв, что я его заметила, заходит и встаёт ровно напротив, подпирая спиной высокую часть стены. Молчим. Он вновь встревает, говоря, что сидеть на холодном не очень полезно для почек. Спасибо хоть не для матки, хотя, для неё тоже. Обычно моя привычка сидеть на голом бетоне или кафеле вызывало беспокойство именно о репродуктивном здоровье, а он вот, сказал по существу. Хотя, учитывая то, что сижу я не пиздой, всё же, не до конца реалистично. Уже смелее поднимаю взгляд, зная: так я выгляжу сносно, может, даже больше этого. Опухшие и потемневшие от плача губы расползлись по лицу схоже с губами Хлои Моррис и я вновь сидела с глупо приоткрытым ртом, делая свой образ ещё похабнее. Он, кажется, уловил намёк на пошлость и отвернулся к противоположной от входа в это место стене. Профиль его - точно принца со старинной монеты. Или с картины сюжетом о том же принце, подстрелившим утку и победоносно поднимавшим её на уровень плеча, крепко ухватившись за длинную шею; в другой руке ружьё, чуть меньше ростом самого мальчика, а из под богатых нарядов выбиваются участки оливковой кожи. Здесь, в тени, он как под деревом в изнуряющую жару, умытый её прохладой и свежестью. Хух, всё ещё люблю, восхищаюсь, вдохновляюсь. От мысли этой легче, но не слишком. Заметил краем глаза, что я поставила подбородок между коленями и больше по-шлюшачьи на него не смотрю, потому повернулся снова и продолжил грузить меня беспокойством. Не нашёл общей темы, потому говорит о плохой успеваимости и что пора взяться за голову. Легко так рассуждать, самому сидя со знанием одного предмета. В девятом классе убрали как раз самые умиротворяющие, не особо сложные уроки. Без них остались только те, к которым нужно отнестись с особым вниманием, при чём к каждому. Я не могу так. Нужно выбрать что-то одно и очень плохо, что возможности такой у нас нет.       Вздыхаю шумно, он повторяет, кажется с большим характером. Мой жест пустой, отрешённый, а его раздражительный, словно я его ответственность и проблема. Устав со мной мучаться, Сергей Васильевич попрощался и ушёл, а я всё ненавидела себя за то, что так с ним и не поговорила.       Прошлый год, третий этаж, я прогуливала физ культуру. Он пришёл и встал у окна, облокотившись на подоконник; сама сидела рядом с партой, где учителя обычно проверяют тетради, если занят их кабинет. Спросил, есть ли у меня тут урок, болтал о погоде, с долгими паузами, не глядя в мою сторону. Находясь на пике влюблённости к нему я просто встала и ушла так же молча, как и игнорировала неудачную попытку сближения. До чего же стыдно.       Может, я не должна себя так вести, я и не хочу. Просто, боюсь, что он распознает мои чувства и засмеёт, оставит в дурах, а наши отношения навсегда изменятся, приобретя стойкое смущение отныне пробегавшее вдоль позвоночника в мозг при каждом взаимодействии. Уверенность в безответности, может, даже скрытое желание этого, заставляла так думать, заставляла бегать и прятаться от него по этажам. На этот раз убежал сам, поняв, что к чему. Лучше показаться идиоткой, чем влюблённой идиоткой.       Разумеется, на факультатив восьмым уроком этого же дня я пошла к физику. Хватит на сегодня стычек с объектами нездорового обожания. Наконец, чувствую себя комфортно. Владислав Владимирович сразу дал нам распечатанные версии пробников, сказав переписывать ответы в отдельную тетрадь и ничего не черкать на самих листах. Кое-кто не послушался и нарисовала кролика, за что и отхватила. Если наедине Владик сам как милый кролик, то при остальных сохраняет серьёзность. А может это вообще его истинное ко мне отношение?       После дополнительных мозги кипели, потому что я уже серьёзнее пыталась вникнуть в задания и с непривычки едва выжила. Конечно, сил на конфликт в конце напряжённого учебного дня не было совсем. А вот Константин Тимофеевич к уроку девятому не устал, походу, и остановил меня в коридоре. Вот кто просил выбирать короткий путь и пройти мимо его кабинета? Да, точно, здравый разум. Откуда я знала, что этот умник начнёт тянуть лямку, мол, почему я не пришла на факультатив? Спокойно сообщаю, что он совпадает с тем же часом физики, но собеседник выслушивать это не хочет. Либо решил поиграть в строгость, либо сообщили о моих оценках по информатике за прошлый год. Как и все, они оставляли желать лучшего, а раздел "программирование" вовсе едва не скатил меня до двойки в четверти. Смотрю в пол всё ещё немного красноватыми у уголков глазками и трепыхаю ресницами, понимая, что опять близка к слезам. Обошлось. Тем не менее, напряжение осталось с нами надолго, не считаясь даже с преградой стен и высотой лестничных пролётов. Только ветер унёс их на верхушку старой берёзы, разбивая об уставшие листочки, готовые пожелтеть и упасть.       Всё же, воспоминание о той стычке кипело в голове, подбавляя охоты сменить предмет. Было видно, что учитель не рад появлению слабой ученицы в рядах своих сдающих, так ещё и не приходящей на факультативы. Но я то с этим что могу поделать? Оставлю всё как есть, пусть мучается, да и обращаться по поводу смены предмета немного боязно. Не отпускает опыт неуважения в подобных местах, да и наверняка придётся объяснять причину. Учителям запрещено нас отговаривать, а именно это Константин Тимофеевич завуалированно, слегка, но делал. Преподаёт хорошо и недовольство его довольно ясно, не хочется ещё больше портить человеку жизнь.       К началу второго месяца осени он так и не извинился. Лишь редко косил взгляд, наполненный лёгким стыдом, который иногда удавалось уловить, что на уроках, что в коридорах. Возможно, я вижу то, что хочу видеть, искренне недоумевая, как тот, кто очаровал меня с первого взгляда, поддерживал после урока, мог так перемениться всего спустя час. И оставаться таким. Скорее всего, те двойные сигналы я просто выдумала для облегчения душевной боли. Факультативы я решила чередовать, о чём сообщила и физику. Тот был крайне недоволен, но видя, что мне и так тяжело, прервался на полуслове и со скрипом согласился с верностью решения. Удивительно, как я до пугающего равно воспринимаю уважение и оскорбления в свою сторону. Но только в школе, где я бессильна. Дома хотя бы можно наорать на мать, когда та, разводя руками, стоит на кухне, пока отчим сидит бухой в моей комнате. Если он пришёл, то это надолго. Ничего такого этот обблёваный конч не творит, просто его прёт поговорить на пьяную голову. Такое случается редко, но всегда выбивает меня из колеи, о чём я не раз сообщала маме. Видимо, отмалчиваться на просьбы я научилась у неё. И сейчас я бегу из своей комнаты в прихожую, сажусь на пуфик для обуви, а мудила неторопливо следует за мной. Видя это, вскакиваю и ухожу в узкий коридор, всё же, сталкиваясь с ним. Я будто в ловушке. Шагаю назад, а он напирает. Пытаюсь держать расстояние, проходя мимо кухни, поворачиваю голову и пялюсь в открытый дверной проём. Он и не может быть закрытым: дверь мы сняли, что бы поместить в том пространстве, что ею перекрывалось, холодильник. Рядом с ним стоит прижатый к стене стол, на той стене две вышитые мною когда-то картины. При случае, мать говорила, что они очень красивые, типа гордится мной, типа любит. Так почему тогда сейчас не хочет защитить? Не успеваю поднять взгляд на уровень её глаз, но кажется, она повернула голову и смотрит на эту сцену, не спеша её остановить. Точнее, вообще этого не делает, а я бы почти сорвалась на слёзы, если бы не почувствовала поясницей остатки вырванной с корнем ручки двери от моей комнаты. Юркнула туда и, чудо, расстояния между нами хватило, чтобы я забежала в комнату одна. Ручку вырвал тоже он, когда я забаррикадировалась, подвинув к двери софу, для надёжности ещё и сидя на ней. А сейчас выслушивала в свою сторону те же уговоры и маты, как тогда, только теперь и с дошедшим лишь сейчас запахом выпитого спиртного через рот с больными зубами. Я плакала, сдерживая бухое животное за дверью. Вспомнилось, как бабушка делала нечто похожее. Маленькая хрупкая старушка оставила буйного родственника за толстой дверью в кухню. Помню, как страшно мне было, когда она не справлялась и отскакивала от двери под силой ударов, как отскакиваю я сейчас, но держалась и я держусь. Все остальные родственники стояли и не хотели ей помогать, но слышу, как за меня мать пытается вступиться. Кажется, успешно. Софа сейчас стоит в другой части комнаты, потому передвигаю комод и отхожу. Вокруг кровати всё ещё запах алкоголя и одеколона. Отвратительно. Сажусь за стол, глядя через размытую пелену слёз на не очень надёжную барикаду, каждую секунду ожидая, что она рухнет. Да, меня не бьют (разве что мама, но редко и лет шест назад прекратила совсем), не обижают так, как делают в других семьях, но я прямо сейчас содрогаюсь от рыданий - зарождения истерики. Между приступами крупной дрожи проступают мелкие, словно перерывы на морось среди летних ливней. Нужно быстрее успокоиться, ведь мама может тоже зайти в любую секунду с глупым вопросом о причинах моих рыданий. Она говорит это без агрессии, скорее глуповато, подкрепляя образ широко открытыми глазами, сравнимо с куриными. Терпеть это ещё хуже. Кое-как встаю, стаскиваю одеяло и, закутавшись, падаю на софу. Уроки делать нет никакого желания. Половину сделала, а остальное - обойдутся. Посидела так пару часов, потом вышла, когда всё успокоилось. Не стала спрашивать маму куда ушёл отчим, доделала все свои дела снаружи и легла спать.       Встать сейчас было особенно тяжело.       Уж не помню когда стали раздражать попытки матери будить меня по утрам, но то время точно было лучше, чем просыпаться под громкую мелодию будильника, которую давно надо бы сменить. По жанру песни (альтернативный рок) осознаю, что скорее всего это был год семнадцатый, тот самый с, удобно, седьмым классом, опустившим когда-то на самое дно. Улыбнулась от осознания своего существования в этом мире; бытие чем-то у чего есть прошлое и наверняка будущее, будоражит. Моё ближайшее будущее - топать час в школу по холоду. Ну, хоть не гребя ногами снег, как зимой. Трактор расчищает улицы с пяти утра и пока дойдёт до частного сектора, я уже буду на его пути. Часто, завидев силуэт на дороге, он поворачивает на другую улицу, так как отступать пешеходу некуда, а давить человека ковшом тоже не вариант. Сейчас улицы пока в лужах, обхожу их, когда нет машин, так как идти, проваливаясь в размягчённую дождём землю не очень хочется. Тёмная, сырая, она дополняла вид улицы, обозначая низ и упорядочивая пространство. Казалось, без этого всё станет парить в светло-серых небесах, что дома и заборы, что деревья, что я, так же потерянная в своём разуме.       Подъём по лестнице аккомпанируют стучащие по козырьку капли дождя и, слегка промокшая, я захожу под укрытие, а затем в саму школу. Смотрю расписание. Мне на третий этаж в самый последний кабинет. Пока забираюсь туда, уже звенит звонок. Захожу, слегка опоздав и сажусь на свободное место позже всех. Английский - единственный урок, где я не сижу на первой парте. Сидят там только сдающие, как раз двое из нашей группы. Было б больше, меня бы выдворили совсем, то есть, ряд на второй, а там даже к стенке не прислониться. Просят закрыть окно, закрываю. Пол урока подпираю щёку ладошкой, пока не приходит время сдавать домашку. Открываю тетрадь и понимаю, что ничего не сделано. Только мне могло повезти так, что из всех чёртовых заданий я забуду выполнить именно по тому предмету, по которому больше всего двоек.       Сергей Васильевич подходит прямо ко мне, становится рядом. Рукав его пиджака почти что царапает моё лицо, когда мужчина тянется вырвать тетрадь из рук. Берёт, открывает, пролистывая немногочисленные конспекты и кидает на парту пустыми листами вниз. Не то, чтобы у нас обоих есть оправдание, но череда взаимосвязей привела к этому исходу и ничего уже не изменить. Вздыхаю. Не важно. Ещё пару учебных дней и единственный выходной подступит к порогу, там и успокоюсь. А пока хочется рыдать, биться головой об парту или вовсе уничтожить все упоминания об этом дне. Впрочем, остальные уроки прошли спокойно, так что, можно было бы стереть только утро.       Пятница. Почему-то раньше ненависть к этому дню за собой не замечала. Всегда были сложности с нечётными числами, начиная хотя бы с того, что я долгое время не могла отличить их от чётных. Последние считать легче, в этом и оказалось отличие. Мне проще вычесть два, чем один. Жаль, этому вряд ли есть название. Можно было бы его придумать. Что-то вроде: "нечётночислофобия" или "нумероксия", хотя вроде бы вид дислексии, связанный с подсчётами уже существует. Вторая причина ненависти сообщает на весь класс, мол, специально для тебя, Панкратова, факультатив переносится на девятый урок в пятницу. Ещё один человек из моей группы, сдающий информатику раздражённо косится в мою сторону. Остальные неодобрительно и сочувствующе гудят, а я хочу просто встать и уйти. Учитель явно знал, что делает, когда говорил такое при всём классе и хотел вызвать именно такую реакцию. Специально. Тем не менее разочарование почему-то только больше подстёгивает влюблённость. Как же это раздражает. Почему я не могу полюбить того, кто хорошо относится ко мне? Что Константин Тимофеевич, что Сергей Васильевич, который на фоне первого теперь смотрится ангелом. Они унижают меня, видимо, желая смотивировать, но их слова и поступки только больше придвигают меня к бездне.       После занятия стараюсь выйти из класса как можно быстрее. От того резко подаюсь назад, едва удерживая равновесие, когда учитель останавливает меня, придержав за предплечье и говорит остаться ненадолго. Робко киваю, уставившись на его ключицы, выпирающие из расстёгнутой рубашки и разрываю касание. Тёплый след от ладони остаётся на коже, пока я, пропустив руку через спину, не разгоняю его пальцами. Все давно ушли, но Константин Тимофеевич не приступает к разговору. Видя, что я тихонько отхожу, идёт закрыть дверь. Не захлопывает до конца, тем более не запирается на ключ, видимо, боится напугать меня. Взгляд смягчается, информатик тянет ко мне руку и ласково убеждает не нервничать. Успокаивающего в этом мало. Мужчина продолжает, первым делом извиняясь за свои слова о факультативе. Во-вторую очередь говорит, что успехов в освоении предмета я не делаю, даже основные оценки оставляют желать лучшего, а уж как я пишу пробники... И прочее. Хотела бы возразить, но он прав. Слишком уж я поверила в свои силы, думая дальше идти в сторону математического, что совершенно мне не дано. Тяжело вздыхаю. Он не упускает возможности этого прокомментировать, мол, вздыхать тут нечего, напоследок ещё и поругав за развязанные шнурки. Вот какое его дело? Ладно, это, вроде, называется заботой. Да, неумелая, отстранённая и странная, но забота. Сергей Васильевич тоже так делал, даже ловил меня, когда я наступала на шнурки и спотыкалась. Расслабившись, хихикаю и прежде, чем опуститься на одно колено и завязать кроссовки, замечаю, что он тоже улыбнулся. Когда я встала, он продолжал улыбаться, как-то даже томно смотря на меня. Я наклонила голову в бок, словно интересуясь, что же значит этот взгляд. Дёргаюсь, когда он разгоняет тишину вопросом, не хочу ли я, чтобы он мне объяснил непонятные темы прямо сейчас. И открывает моё лицо, убирая со лба копну волос. Отстраняюсь, не хочу, чтобы кто-то видел асимметрию моих щёк. Он понимает это и убирает руку, так ощущалось сначала, но потом я почувствовала, что он вёл её по контуру волос и до плеча, которое и накрыл ладонью. Придвинувшись, мужчина наклонился прямо к самому лбу и поцеловал через тёмные пряди. Отстранился, всматриваясь, пытался понять, как я оцениваю случившееся. Полнейший шок, но на лице моём будто даже нездоровое спокойствие. Закусываю губу, пытаясь оживить себя и только сейчас широко распахиваю глаза. Он шепчет, что я очень красивая и мне не нужно стесняться хоть чего-то в своём лице. Прервался, желая, видимо, добавить что-то про тело (судя по тому, как обвёл меня взглядом), но посчитал это неуместным. Прикосновения ощущались странно. Я чувствовала их словно через какую-то оболочку. Нечто неловкое, чужое и полое внутри, будто я дотрагиваюсь до неживого. Помимо этого (а может из-за), не верится в реальность происходящего. Меня никто не целовал и не обнимал. Что я должна делать? Сказать спасибо? Ладно, по крайней мере за комплимент я точно должна отблагодарить. Могу ли я сделать это объятием? Он стоял почти у стены и упёрся в неё совсем, когда я без рук прижалась к его груди. Секунду, я тянула к нему руки, но потом поняла, что не смогу обхватить ни его поясницу, ни плечи. Желая не делать действие ещё более неловким, я отстранилась с непроизносимым: "спасибо" и кивнула в сторону учительского стола, обозначая, что готова позаниматься. Константин Тимофеевич тут же вышел из оцепенения и, встряхнув плечами, долго повторял: "да, точно, конечно, хорошо" и всё в таком роде. Это было забавно. Мы сидели на разных стульях, но очень близко; иногда я даже могла чувствовать его дыхание на своей шее. Из головы не выходит тот поцелуй. Тепло его губ ощущалось даже через волосы. Даже сейчас. Почему я забыла, что люди тёплые? Что у нас может быть разница температур и под кожей гудят вены, артерии, проступают сухожилия, подёргиваясь при движении. На нём, к тому же, очень много родинок, которые не так просто разглядеть, но когда я пытаюсь, выдаю свою отстранённость. Слышу себе в упрёк драматичное: "для кого я вообще стараюсь?" и хихикаю, убеждая, что, кажется меняю предмет, мол, уговорили. Он откидывается на спинку компьютерного кресла и облегчённо выдыхает, видно, в шутку. А я уже который раз задумываюсь об этом на полном серьёзе. Может, нам всем так будет лучше? С биологией точно не сложилось, тем более мне стыдно после той выходки. Попробовать что ли перейти на гуманитарные предметы? Историю терпеть не могу, тем более там надо писать сочинение, как и по литературе, ссылаясь на множество данных, которые я точно не запомню. А что тогда? Профильная математика? Физик каждый урок напоминает мне, что неплохо было бы улучшить свои оценки по этому предмету. Но у нас с математиком отношения не то, чтобы сложились. Он очень часто ловил меня на списывании, к тому же, вызывал к доске, где я не могла решить ни одного примера. Ещё больше боготворю ушедшую учительницу, хотя бы за то, что списывать позволяла. Наверное, в этом нет её или моей заслуги а есть заслуга администрации, которая наверняка не очень одобряет двойки в четверти у учеников, даже если они поставлены справедливо. Почти уверена, что и информатик отстанет от меня и не будет оценивать так строго, когда я перестану ему докучать.       Он спрашивает, беспокоюсь ли я о чём-то. Какой проницательный. Да, беспокоюсь, но сказать не могу. Потому просто утыкаюсь ему в плечо и принимаю уже более уверенные объятия. Что у тебя на душе? Что управляет твоими решениями и каковы твои желания, мысли? Так хочется знать ответ. Так хочется находится под его крылом целую вечность.       Знал ли он, что разрушает мою жизнь? Теперь я жажду касаний каждую чёртову секунду. До зуда запястий, разодранных в кровь зубами и ногтями. Я просто хочу ощутить это снова. Тепло человеческого тела, странную оболочку то ли брезгливости, то ли неловкости между телами. Хочу разбить её. И коснуться так, чтобы почти что слиться воедино. Стать равновесным, распределить тепло так, чтобы не чувствовать разницы. Энтропия любви, желания, безумия.       Знал ли он, на сколько я одинока? Одна иду в школу, магазин, одна прячусь от дождя под навесом какой-то пекарни. На батарее сушится одна пара носков, квадратик настенного календаря не сдвинется сам собой, это должна сделать я. Предупреждал же Сплин о том, "как это трудно - уснуть одному!", а не дошло тогда. В тишине, располосованной следом карандашного грифеля, сижу на одном стуле за одним столом и делаю домашнюю работу. Схожу с ума иногда и кажется, на софе, по правую руку от себя вижу кого-то. Теперь чаще обнимаю одеяло, представляя что-то в бессвязных предсонных мыслях, а суть их всё не уловлю.       Так проходит неделя, в середине которой информатик не упускает возможности упомянуть о моём обещании сменить предмет. "Время идёт!" - терпеть не могу эту фразу. Вот бы оно и в правду не шло, остановилось навсегда или всего на часок, чтобы я могла передохнуть от тяжести этого бремени.       Отчим, наконец, уехал в рейс. Радостного в этом мало, ведь, когда его нет, мама прекращает строить из себя хорошую жену и мне приходится готовить самой. Приготовить - это не про еду, а про заботу, которую я перестаю получать через последний из оставшихся способов связи с мамой. Так же, именно отчим является инициатором всех радостных и импульсивных покупок, потому дом без него лишается не только пива, но и чипсов со сладким. Вспоминаю про плитку Бабаевского в тумбочке, а открыв, наблюдаю пустоту и понимаю, что подарила эту шоколадку физику на день учителя. Облом.       Странно осознавать, что прошло так много времени. Уже скоро конец четверти, а перед ним осенний бал. Ни к тому ни к тому я не готова. Как бы Александр Антонович не пытался вовлечь меня в процесс подготовки танца, я в этом с самого начала не участвовала и менять мнения не собираюсь. Для девятых классов любую внешкольную деятельность нужно отменить: и так забот хватает.       Ещё из способов ненарочно испортить жизнь нашему классному руководителю - не писать сочинения. Совсем. Ни по русскому ни по литературе, ни в качестве подготовки к экзаменам. Сочинения мне не даются совсем и целый урок, порой, я сижу неподвижно, иногда рисую в тетради. Разумеется, Александру нужно было всунуть нос и в это дело, целую перемену допытывая меня о причинах нежелания писать сочинения. Аргументов у меня нет. Просто не хочу. Но этот ответ, видимо, воспринимается как утаивание реальной причины. В догадках своих он дошёл до моей семьи и тут я не выдержала. Надеюсь, он не сложил эти два факта в мысль о том, что у меня конфликт с родителями.       Я называю только самые яркие события, от чего кажется, что учебные дни состоят сплошь из ругани и конфликтов. Многие недооценивают тяжесть жизни двоечника представляя в основном обыкновенного хулигана, которому лишь бы поболтать на уроках и за школой покурить. Иногда мне кажется, что я просто не получила достаточной помощи и правда не могу учиться как нормальные дети. Осознавать это странно. Странно представить себя инвалидом, когда все вокруг убеждали в обратном. Это заставляет по другому взглянуть на ситуацию в седьмом классе. Наверное, упоминать это так неподробно больше нет смысла.       Прошлая классная руководительница всё пыталась узнать, что со мной не так. Делала это лениво, годами (видно, противиться принципу иллюзии деятельности действительно сложно), но старалась. Пик её стараний вылился в разговор с мамой по поводу моей умственной неполноценности. Я бы сказала, умственной недостаточности. Конечно, мама ей поверила, готова была своими руками сдать в психушку, но вместо этого только докучала каждый день. С одной стороны она, с другой классная руководительница. Весь мой мир - школа и дом, стали навсегда небезопасным местом, развив тягу к постоянному самоповреждению. Иногда я ненавижу внимательность новых преподавателей. Неужели нет других занятий, чем спрашивать у меня про порезы? Заметили это чуть ли не все, но только классрук отличился и хотел позвонить моим родителям. Пока умоляю не делать этого, думаю лишь о том, что ни к чему это не приведёт.       Иногда ощущаю себя запертой в сосуде из толстого стекла. Люди ходят снаружи, а я стою внутри и всегда, когда они пытаются заговорить, слышу их приглушённо, будто из-под воды, отвечаю так же, сама себя не слыша. Кажется, они тоже не слышат меня и что бы я ни сказала, делают так, как считают нужным. И я ни на что не влияю, ничего не решаю. Любые мои действия уже в чужой власти. А все оправдываются, думают, что я сама выбираю плыть по течению. На деле же, у меня просто больше не осталось сил сопротивляться. Боролась ли я хоть когда-нибудь? Пытаюсь сейчас, расплываясь в истерике и едва успевая прикрыть ладонью рот и нос. Александр Антонович вскакивает со своего учительского места и садится рядом; оттягивает за плечо мою сгорбленную фигуру.       Я так боялась быть проблемной, так боялась заявить о беспокойстве, что сейчас думаю о неправильности этого срыва. Так не должно быть. Я не должна жаловаться. Пытаюсь очистится от мыслей, успокаиваюсь. Поплачу дома. Сейчас нужно подобрать слова. Сделать этого я не могу: причины всегда несущественные; или их недостаточно; или я не могу пожаловаться на человека. Может, мне и в правду нужна помощь?       В этой суете я совсем забыла про реферат по физкультуре. Подумать только, ещё каких-то двадцать лет назад я не могла так же спохватится вечером и уже к утру распечатать и сдать доклад. Мне пришлось бы таскаться по библиотекам. Не была там так долго, что знаю дорогу только в детский отдел. Однажды это вылилось в неловкую ситуацию, когда я после художки пришла туда и по привычке направилась к самому дальнему ряду. Тётка у подобия ресепшена окликнула меня, сказав, что я уже слишком взрослая для такой литературы. Хорошо, что с художки я ушла так же быстро, как когда-то с танцев, в чём мне вновь помогла школа и вторая смена. Да, как и любую девочку, меня тоже когда-то записали на танцы. Некоторые одноклассницы по сей день тратят часы жизни на выслушивание ора престарелой танцовщицы, словно они не в промёрзшем актовом зале по соседству с секцией по борьбе, а в Большом театре и их готовят не меньше, чем в балерины. То ли я не верчусь в их кругах, потому не слышу о выступлениях, то ли оные не проводятся, потому что зрителям веселее смотреть на танцующих детишек, чем на отрастивших бёдра девочек-подростков, блюющих от гречки, чтобы оставаться в форме. Ходить туда надо было пять дней в неделю в три часа дня. Преподавательница, к тому же, постоянно опаздывала, а когда мы, промокшие под дождём, теснились под козырьком и у стены здания (хоть какое-то спасение!) закатывала глаза, не спеша отпирая ключом дверь. В третьем классе я, наконец, освободилась от обязанности выслушивать крики девочек, которым в позе "бабочка" одним рывком вдавливали колени в пол, так как началась спасительная вторая смена. Через год я не вернулась на танцы, но мама записала в художку, которая особого рвения к творчеству внутри не пробудила. Там было странно. Несколько детей с сильной разницей в возрасте существуют в одном помещении и пытаются рисовать по пересказу туториалов поэтапного рисования из какого-то советского журнала. Дверь напротив кабинета рисования занята детской библиотекой... Путь моих мыслей вновь завернулся в кольцо.       С одной стороны, я злюсь на маму, что она не отдала меня в какой-нибудь кружок, а с другой, понимаю, что хороших вариантов в нашем маленьком городке не найти. Видимо, все обречены здесь остаться, когда могли стать гениями. И это при том, что я боготворю свободу, с какой росла. Это не свобода, а разгильдяйство! Я по сей день пытаюсь бежать от проблем и социализации, а всё из-за того, что все вокруг создают иллюзию деятельности, начиная с моей мамы. Иллюзия её в моей жизни, может, лучше б и не мелькала вовсе, хотя, как бы я поняла без этого, что в моей жизни вообще был такой человек? А нужно ли мне это понимать? Нужно. Иначе не на кого будет свалить свои неудачи.       Выхожу из типографии, грея руки о тёплые от свежей печати, листы реферата. В начальной школе я приходила сюда с мамой печатать цветные фотографии с цифровой камеры в основном, конечно, для домашнего задания. Не найти в памяти нашего совместного действия, которое не было бы сделано ради домашки. А тут всё, как много лет назад: тот же закуток между зданиями и гаражами, тот же просевший в асфальт ряд магазинчиков с одеждой, канцтоварами, продуктами и телефонами, те же деревья, за листвой которых тропинка для отважных пешеходов, решивших сократить путь до центра. Всегда казалось, что там, если не наркотики продавали, то тусовались маргинальные личности. Когда была по ту сторону, возле пиццерии с мамой и отчимом, слышала оттуда пьяный смех пацанов и девчонок. Те пол часа ожидания пиццы её не стоили.       На первый урок я, очевидно, не пошла. Странно идти в школу рядом с открытыми магазинами. Так и хочется зайти и купить холодного чая, чипсов... Денег всегда беру с запасом, потому позволила себе нагрузить желудок всякой гадостью с самого утра. Не привыкла есть так рано, тем более на улице. Люди наверняка сейчас на работе, потому холодным осенним утром по дорожке парка иду лишь я. Погрузив руку в пакет с чипсами в последний раз, запихиваю его на ходу в урну и запиваю режущий специями вкус бекона остатками чая. Выкинуть бутылку уже некуда, потому решаюсь оставить её прямо на земле. Пластик бьётся об асфальт, издавая тугой звук, схожий с барабанной дробью. Собираюсь наступить на неё в такт, как слышу за спиной настойчивую и даже грубую просьбу поднять бутылку. Оборачиваюсь и вижу Владислава Владимировича с выражением лица усталой злости. Таня, ну ты же тот человек, который всегда доносит мусор до урны, почему именно сейчас в голове бестолковой щёлкнуло желание кинуть эту пластиковую бутылку? Тем более попасться на глаза не обычному прохожему, а учителю физики. Теперь ты его не убедишь в своей порядочности никогда. Никогда! Потому что сейчас не успеваю поднять бутылку до его приказа это сделать и всё выглядит так, будто сама я никогда б не догадалась убрать за собой. Стыдоба. Кручу ребристую крышку между средним и указательным пальцем, поджимая губы от нелепости обстоятельства. Поднимаю взгляд на мужчину, а тот уже обошёл меня и идёт в сторону школы. Не обернулся, а я ведь только состроила невинную мордочку, что взглянув на неё он бы сразу понял свою ошибку. Поддалась невероятному желанию догнать наглеца и объясниться. Никогда б так не сделала - страшно, но сегодня день перемен. Ускоряю шаг, затем подбегаю и... останавливаюсь. Физик всё ещё смотрит под ноги, пряча нос в воротнике пальто, а я открываю рот, как дура и тут же закрываю, обиженно отвернувшись. Не знаю, взглянул ли он на меня после этого, но я на него больше нет.       Все уроки пытаюсь убедить себя, что он не помыслил даже в сторону половины из мною раздутой драмы. Безуспешно.       Физкультуры сегодня нет, потому мне придётся идти в спортзал, чтобы сдать реферат. Точнее, в закуток, где хранятся мячи и прочий спортивный инвентарь. Сейчас он занят техническим оборудованием. Вспоминаю, что прямо после осеннего бала по программе дискотека. Разумеется, я туда не иду. Кто бы сомневался. Не понимаю я таких мероприятий, а тем более в стенах школы, где, скорее всего, на танцующих под музыку без мата будут глазеть учителя. Да и идти мне не в чем (на такие мероприятия нужен определённый дресс код, так ведь?). Но несмотря на это, всё равно было неловко, когда я, пробираясь сквозь толпу подростков, увидела у стены Владислава Владимировича. Он смерил меня взглядом с головы до ног и продолжил наблюдать за происходящим. Реферат я тогда уже сдала, потому внешне не было никаких причин оказаться здесь. Не знаю, в чём моя проблема. "О ужас, он подумает, что я обычный подросток". Ну почему Ивана Кирилловича не было на месте, когда я приходила до всей этой вокханалии? Да, я не хочу избавляться от образа забитой тихони, которая не красится, не пьёт алкоголь, не ходит по дискотекам и обречена вечно сидеть взаперти. Потому что мне искренне не хочется ничего из этого и я не хочу вдобавок складывать о себе такого впечатления.       Ох, будто проблем мало. Кажется, что так, ведь, причиной моей головной боли стали именно события того дня, а никак не двойка в четверти. К такому я уже привыкла, тем более, возвращаясь к истокам, осчастливила маму парой по алгебре. Даже реакции ноль. Ничего не хочу. Ни думать, ни что-то с этим делать, ничего.       Успокоилась только следующим днём на уроке английского. В конце четверти Сергей Васильевич всегда включал нам фильм, обычно связанный с ближайшими праздниками. Конечно, для конца октября был выбран ужастик. Хотелось прийти в костюме Лидии из "Битлджус", но весь вчерашний вечер был занят ссорой с мамой по поводу четвертных оценок и я, увы, не успела подобрать образ. Да и эстетика Хеллоуина не особо прельщает. Поэтому все сорок минут скучаю, иногда поглядывая на свой объект обожания, чей образ растворяется в мыльном соприкосновении ресниц и свете последнего тёплого лучика этой осени.