Детство и жуки

Гертруда всегда была против врачей. Её родители считали так же, все это шарлатаны, они идут на поводу у учёных, прививками они ставят эксперименты над людьми и заражают смертельными болезнями. В общем гораздо лучше и надёжнее лечится дома, особенно когда знаешь столько рецептов различных отваров или умеешь проводить ритуалы в особенно трудных случаях. Возможно она была так категорична, потому что никогда не сталкивалась с чем-то действительно серьёзным. Освальду плохо. Её сыночку! Сколько она ни поила его отварами, ни давала пожевать сухих трав, лучше не становилось. К вечеру у него ужасно болел живот, а когда он целый день не мог сходить в туалет, она забила тревогу. Её мальчик, и так всегда бледный, прижимался к ней совсем белым лицом, держась за живот, пока она читала брошюру какой-то турбазы. Свежий воздух должен помочь, точно. Все дело в этих выхлопных газах. * Турбаза с этими маленькими деревянными домиками и бесконечным лесом Гертруде понравилась. Не очень понравились люди, которые бесцеремонно пялились на них во время заезда, но она все равно не планировала много выходить из дома. На веранде стояло пыльное старое кресло, а в запасе с собой много пряжи и спицы. Было чем заняться эту неделю. К тому же нельзя оставлять Освальда без присмотра. Здесь так много детей и подростков… Кажется она слышала, как они матерятся. К ним она свою кровинушку точно не подпустит. Хотя вряд ли ребёнок сейчас захотел бы куда-то идти, бегать или знакомиться. Как только они заехали, а мама постелила бельё на скрипучие кровати, он прямо в одежде лег на свою и свернулся калачиком. Во время поездки ему стало ещё хуже, Гертруда не находила себе места, перечитывая толстые книжки с народной медициной разных стран. Индийские методы звучали как вариант… Мужская часть населения уже почти привыкла к тому, что эта странная женщина в длинной юбке стоит у кабинки сына. Опять ничего не вышло. За эти два дня, что они дышат лесным воздухом, ничего не меняется, а Освальд всё время лежит на кровати, сгибаясь пополам. Но мир не без добрых людей! Однажды, пока Гертруда вязала рукавички сыну, к открытой веранде подошла женщина. Она была одета очень просто и довольно спортивно, на голове у неё было густое каре. Из него не торчало ни одной волосинки, поэтому она напоминала лего человечка. Женщина широко улыбалась, а в руке держала ведро накрытое газетой. — Здравствуйте, Гертруда! — она постучалась в деревянную подпорку, — ой, вы вяжите? Чудесно. Я хотела спросить по поводу вашего сыночка. Вы совсем не ходите в столовую, поэтому не слышали объявления. Мы устраиваем концерт с детишками. Вашему сколько лет? — Шесть недавно исполнилось, — медленно и с опаской поговорила она. Гертруда никогда не была очень общительной, к тому же эта женщина знает о ней довольно много, хотя откуда? Маршруты у них все эти дни были до туалеты и обратно домой. — Какой большой! Ой, вы знаете, мы могли бы познакомить наших деток, моей Мариночке пять недавно исполнилось, но она у меня умница, может и от вашего не отстаёт. Вы в садик ходите? — Нет, я не хочу отдавать моего Освальда к этим жестоким, грубым детям так рано. — Ну ясно, — заявление этой женщине вряд ли понравилось, но она ни на секунду не прекратила улыбаться. — ой, а я вообще заходила вам грибочков предложить. Все ведро за сто пятьдесят отдам, возьмёте? Тут и беленькие, и подосиновики вон какие крепенькие… — она начала рыться в ведре, но тут на всю базу раздался звонок. Сигнал к обеду. — ой, заболталась я что-то. Ну я побегу, а вы знаете, заходите ко мне перед ужином, часиков в шесть. Посплетничаем с вами, может и на грибочки вас заговорю, — она посмеялась, а после согласия Гертруды повязала ведро на шнурок в шлейки для ремня и бодро пошла в столовую, как будто занималась скандинавской ходьбой. * — Знаете, я уже в отчаянии. — Гертруда уже какое-то время разговаривала с Марией. Веранды у её домика не было, поэтому они сидели за столом прямо на улице. Гертруда вертела в руках походную пластиковую кружку. Когда она начала говорить про эту проблему, её плечи опустились, а взглядом она следила за остатками чая на дне чашки. — Освальд совсем не выходит из комнаты и уже второй день совсем ничего не ест. Он не может сходить в туалет, меня все это просто убивает. Я так переживаю за своего мальчика… И ума не приложу, что делать. Ни один отвар не помогает, травы тоже. — А вы не ходите к врачам? — осторожно спросила женщина нахмурив брови. — Нет конечно. Я не хочу колоть своего ребенка непонятно чем. Или пичкать этими таблетками. Ну кто знает что они туда мешают? — Вы знаете, у моего старшенького тоже было такое. Ничего серьёзного, просто колики. Но вам надо в больницу. Мы три дня полежали, курс каких-то витаминов прошли и как рукой сняло! Боюсь народная медицина только навредит, — она попыталась успокаивающе положить ладонь на руку Гертруде, но та её одёрнула. — Ну это точно не вам решать, что я буду делать со своим сыном, — она встала и, сделав лицо как у злой черепахи, удалилась к своему домику. Мария смотрела ей вслед со снисходительной улыбкой. Как мама, которая видит, как заблуждается её ребенок. Это в ней раздражало. * Пока мама читала сыну один из романов здешней библиотеки, на веранде постучались. — Здравствуйте, Гертруда! Знаете, у нас вот после ужина всегда волейбол бывает, — она улыбалась и в этот раз в руках держала пучок петрушки. — ваш сын мог бы попробовать играть с ребятами, когда выздоровеет. Они у нас все хорошие, вы не переживайте… Как Освальд себя чувствует? Немного поджав губы, женщина все-таки сказала: — Ужасно. С каждым днем все хуже. Немного помолчав и понимающе кивнув, Мария начала: — А вы видели у нас машина стоит при въезде? Большая такая, старая. У нас тут Николай Фёдорович очень бережно возит на ней заболевших до больницы. Прошу, подумайте над этим. Подумайте о сыне. Вы там с ним будете, родителей не выгоняют же. Все под вашим присмотром, вы ничего не потеряете в случае чего. Мария стояла на земле, задрав голову и положив руку поверх руки Гетруды. Несмотря нс то, как она выглядела, говорила она по-ангельски. В комнате за спиной Гертруды изредка хныкал сын. Возможно это тот момент, когда стоит предать свои принципы. * Машина была ужасной. То, как перевозили её мальчика уже почти заставило её отказаться от этой глупой идеи. Есть ли у него вообще медицинская карта?.. Старая «буханка» была, видимо, грузовой. Внутри было всего два сидения: водительское и заваленное каким-то мусором соседнее. Пассажирам предлагался комфорт плюс: старое плюшевое кресло, прикрученное к полу в конце салона, и какой-то школьный деревянный стул прикрученный рядом. Охранник в возрасте оказался Николаем Фёдоровичем и помог им погрузиться. Мария тоже помогала, но скорее просто не могла отвязаться. Её дети бегали туда-сюда, пытались расшевелить Освальда и показывали Гертруде какие-то поделки из пластилина. Чужих детей женщина просто не выносила, а в такой ситуации уже была близка к тому, чтобы подговорить охранника переехать парочку из этого выводка. Когда они наконец выехали, дети Марии вместе с ней самой с улыбками махали вслед, а кто-то из детей побежал за машиной, но через минуту оторвался. Паразиты какие-то. Освальд, конечно, сидел в кресле и затравленно смотрел в пол. Гертруду всегда сильно расстраивало плохое настроение сына, поэтому она мягко спросила, насколько плохо он себя чувствует. Пока его не укачивает, а живот не настолько сильно болит, она предложила сыграть в несколько словесных игр, а под конец у него даже получилось немного вздремнуть, поэтому поездка прошла гораздо лучше, чем могла, даже несмотря на ужасную качку. Они приехали к огромному белому зданию. На всех этапах: ресепшн, документы, консультация, у Гертруды не возникло никаких опасений. И, стоило расслабиться, как при входе в палату у них забрали бутылку воды и еду. Для узи Освальд не должен есть и пить сутки, а потом еще сутки только на воде. Гертруда была в ужасе и готова уже сорваться с места и увезти сына, но женщина с ресепшена поспешила её успокаивать и рассказывать, зачем это все нужно. Пока Гертруда сидела и театрально обмахивала себя платочком, доктор дал Освальду обезболивающее и, с разрешения мамы, отвёл в палату. * После таблетки Освальду скоро стало намного легче, и на входе в палату он уже мог стоять не сгибаясь от боли. За спиной болтался потёртый рюкзачок в виде Молнии Маквин, а на плечи слегка давил и направлял большой усатый мужчина в очках и халате. В палате было четыре койки, но занята была всего одна. На ней лежал мальчик на вид примерно возраста самого Освальда. Со сведенными к переносице бровями он читал небольшую книжку. У этого мальчика были смешные очки, у них был ремешок, который соединял душки на затылке. Мужчина сказал, что он может занять любую кровать. Наверное мама не будет рада, если он будет спать ближе к этому мальчику… Но они же все равно в одной комнате. Подумав, Освальд все-таки молча подошёл к кровати напротив мальчика и сел на краешек белой простыни, поставив рюкзак рядом. Мужчина сказал, что скоро к нему приведут маму и ушёл, прикрыв дверь. Освальд начал раскачивать ногами и думал дальше рассматривать ровесника в тишине, но как только дверь закрылась, мальчик захлопнул книжку и, положив её ровно в уголок деревянной тумбы, обернулся к новому соседу. С какой-то пугающей заинтересованностью он затараторил: — Привет. Я Эвард. Тебя кладут в эту палату? На сколько дней? Что болит? У тебя есть с собой игрушки? Я очень рад что ты здесь, хотя бы ненадолго, до тебя в этой палате уже два месяца не было детей кроме меня, а с этими пожилыми с ума сойти можно, — он усмехнулся и машинально поправил очки. Видимо ремешок он носит не так давно. От потока вопросов Освальд смутился и просто застыл с поджатыми губами, похожий на совёнка. — А меня зовут Освальд, — все-таки отмер и слегка улыбнулся он.