царь с ружьём и четыре жёлтых розы

в ванной на полу отдельно друг от друга лежали так или иначе запачканные вещи, где-то кровь, где-то грязь — "весна же, хули". раньше они закрывались в ванной по очереди — тот, кто первый заходит сначала моется сам, потом отстирывает одежду, но со временем такая система потеряла свою актуальность, и гении таймменеджмента решили, что гораздо практичнее будет если один будет отстривывать в раковине пятна, пока второй будет отмываться сам. никита смотрит на свои окровавленные руки, в его голове ни единой мысли. от нехватки сна он будто с каждым днем всё сильнее сходит с ума, хочется уже покончить с этим бесконечным кошмаром. всё тело ноет, он хватается за голову. тишину прерывает негодующий возглас: — куртку порвал! пиздец. — артём поворачивается в сторону подельника. — сколько ты ещё тут кипятиться будешь? — не знаю. — мокрые волосы неприятно липли ко лбу. никита не любил мыться, слишком много мороки. сначала тело привыкает к сухой среде, потом тело привыкает к мокрой среде, потом надо вылезать из ванной и снова мучаться, пока тело не привыкнет к сухой среде. небольшая эйфория от убийства всё-таки присутствовала, особенно у ануфриева, который наглотавшись бензина всю дорогу накручивал на палец невидимые пряди волос у ушей. никита к тому времени уже немного отошёл от своего внезапного приступа отчуждённости и хихикая, нёс какую-то привычную дребедень, про которую можно было бы записать нехилый такой трек, если бы только хоть один из них что-нибудь запомнил. но когда они дошли до дома всё это ебланское настроение сменилось истинной маньяческой опустошающей тоской. артём сказал, что пойдёт зашивать куртку. с деньгами ситуация обстояла не очень. короткими шагами он направился к выходу. никита всё же поднял глаза и, сквозь бегущую воду, глянул на силуэт, освещаемый жёлтой лампочкой на потолке. очень красиво — артём всегда умудрялся выглядеть хорошо для него. никита такие односторонние переглядки воспринимал как особую игру для него одного — в ней не было ни цели, ни смысла, просто почему-то было очень волнительно вот так вот засматриваться на другого человека, ждать взгляд в ответ. ануфриев с порванной курткой в руках распахивает приоткрытую дверь и поворачивается, чтобы осторожно закрыть оную. только сейчас замечает на себе взгляд никиты и приподнимает брови в немом вопросе, но не получает ответов. они смотрят так ещё пару секунд, прежде чем тёма опускает взгляд на дверную ручку и, аккуратно нажимая, закрывает дверь. он один. никита расправляет спину и садится чуть удобнее, сползая вниз по скользкой ванне. нужно принять таблетку. нужно отмыться получше, чтобы красноватых разводов нигде не оставалось. лыткину не хотелось ничем из этого заниматься, но ещё больше ему не хотелось расстраивать артёма. мысль о том, что он может остаться неодобряемым пугала больше, чем смерть. он встаёт в полный рост, в спешке намыливается кое-где и также быстро смывает белую пену. артём... складывалось ощущение, что единственный артёмов друг теперь — это он сам. никите становилось тошно смотреть на себя, осознавать кто он такой, осознавать, что вне их "дружбы" с артёмом у него буквально ничего нет. счастье у них двоих было такое обрывчатое, но всё же ради него, он верил, стоило бежать за ануфриевым. кто такой этот ануфриев вообще? никита точно не выдумал его себе? нет, ануфриев определённо совершенно реальный человек, это же даже смешно... никита начал прокручивать в голове все прошедшие годы от их знакомства впредь до сегодняшнего дня. артём его не оставит. скорее всего, не оставит. но если он будет мёртв, то точно никуда не убежит. боже, не было ни одного человека на свете к которому никиш относился бы так, как к нему, они были уготовлены друг другу судьбой! если бог существовал, и это он придумал послать на землю такой замечательный дуэт, то никита ненавидел его за это. он улыбнулся и дёрнул головой. внутри него как будто стучали миллиарды половников о миллионы кастрюль, пели-кричали самые страшные облезлые птицы и доблестные воины в сияющих доспехах сражались друг с другом, проливая кровь. не описать словами... как артём заставлял его чувствовать себя, эта буря внутри, это так плохо и так хорошо. никита начал скрести ногтями по своим плечам, пока ему это не надоело. нужно как-то обрадовать друга... нужно постирать ему одежду, да. вот он обрадуется, когда узнает. он наверное думает, что сейчас ему нужно будет возвращаться, стирать одежду, а тут. такой сюрприз. ха-ха, ха... да. одежда вся стиранная, ага, и не надо никуда ходить и ничего делать, всё уже тут. ждёт. его. он накинул полотенце на чутка пораненные, горящие плечи, достал тазик и опустился на колени. пятен было не очень много, но когда на кону твоя свобода — значение имеет каждая деталь. с горем пополам он набрал воды и второпяк закинул в ёмкость чьи-то штаны, насыпал немного порошка (экономит). вода в тазу была помутнела от белого стирального порошка, половина которого всё же не расстворилась, и приходилось терпеть небольшое жжение на пальцах, полоская злополучную пару штанцов. запах стоял по-противному едкий, лыткин всегда ненавидел стирку (наверное поэтому от него так воняет), особенно стирку вручную, каждый раз как в первый — мурашки по спине. неприятный химозный аромат и руки как-будто становятся липкими, даже если потом их помоешь с мылом. чем дольше никита ковырялся с первым предметом одежды, тем сильнее у него кружилась голова. в компании артёма лыткин себя чувствовал как ребёнок, желающий бесконечного внимания и заботы со стороны родителей, отчаянно пытающийся эти самые внимание и заботу получить. проблема в том, что дружок его был совершенно такой же, пусть и менее безнадежный извне. лыткин отложил первый предмет одежды и достал чужую футболку. на ней было пятно, судя по всему состоящее из бензина, и совсем не было следов крови или ещё чего-то. он немного застыл, не решаясь: стирать, не стирать? вытянул руки, держа футболку за "плечи" и сщурился. а потом резко прижал вещь к груди, как бы приобнимая. у лыткина уже затекли ноги и заболели коленки из-за неудобной позы. футболка была мягкая и немного прохладная, но быстро нагрелась от тепла тела никиты. он держался за неё будто бы в последний раз, вдыхая сей потрясающий аромат (кто бы мог подумать) пота и бензина. потря-сука-сающе, он решил не задумываться о странности своих действий, а просто насладиться моментом, после чего забыть об этом как о страшном сне. предмет гардероба обмяк в руках, и вот он уже скрестил руки и прижался к ткани так, что казалось она вот-вот порвётся под таким напором. как бы ему хотелось, чтобы лучший друг обнял его вот так, чтобы можно было почувствовать биение его сердца сквозь ткань. когда они вообще в последний раз обнимались?

***

артем сидел на кухне, поджав одну ногу под себя и скрючившись в три погибели за столом. иголки и нитки самых разных цветов и качества неаккуратно лежали в доисторической упаковке какого-то зефира. в его руке — первая попавшаяся игла неумело проходилась по краям разорванной ткани, заделывая дыру. ему хватило пары минут, чтобы закончить такое незамысловатое дело. получилось не очень аккуратно, но что уж поделать, деньги нужно тратить не на всякую баламуть по типу новых курток, а на поистине важные дела. особенно сейчас. его немного тошнило, и голова кружилась от случайно выпитого ранее бензина. в светлую голову пришла отличная мысль — выпить таблетку и закончить наконец эти бессмысленные страдания. ануфриев медленно встал из-за стола и полез в холодильник за медикаментами. разного цвета таблетки смотрели на него из аптечки, он быстро нашёл нужный блистер в котором оставалось порядко половины пилюль. блистер в котором оставалось порядко половины пилюль. никита, укутанный в розовое полотенце, держась за стену прошагал на кухню, чуть не запнувшись в дверном проёме. волосы у него были мокрые, но всё равно жирные, и выглядел он каким-то простуженным и одновременно весёлым и тоскливым. он шумно уселся на стул и принялся стучать пальцами по обернутой скатертью древесине. артём поднялся закрыл холодильник, тихонько поинтересовавшись у друга не голоден ли он, параллельно наливая себе стакан холодной воды. неожиданно, никита утвердительно произнёс "да" и теперь пришлось думать чем же его такого недоедающего кормить. артём цокнул, но ничего не сказал (сам же всё-таки предложил) и, сглотнув таблетку, снова опустился к холодильнику. а внутри хоть жить оставайся — свободного места тьма. "нихуя нет". он обсмотрел холодильник в гробовой тишине, пока не заметил маслёнку на верхней полке, среди полупустых банок "чего-то" и бесполезной непригодной в пищу или просроченной херни. масла было немного, но для бутербродов вполне хватает. артём даже обрадовался своей находке и почувствовал себя настоящим добытчиком — вот он, такой бравый мужчина, нашёл своему несчастному дистрофичному приятелю вполне себе полноценный перекус. на стол к никите приземлилась хрупкая маслёнка, а вслед за ней артем кинул пакет нарезанного хлеба, который был немного чёрствым по бокам, а также ножик для масла. — херачь. — отчеканил он прежде чем сесть за стул напротив. артёма чуть не стошнило от запаха еды, но всё же удалось держать себя в руках. а вот у лыткина тряслись пальцы, даже он не знал — от волнения после убийства, или от усталости. он взял в руки закругленный блестящий нож и открыл маслёнку. он часто благодарил судьбу за те моменты, когда они были вместе с артёмом, всё-таки в последнее время ануфриев начал больше думать о своём будущем. никита пытался не думать о таких вещах, но очень сильно боялся быть оставленным. отрезал ножом тоненький кусок масла и попытался размазать по хлебу. продукт был ещё совсем холодный, поэтому не сильно поддавался, а только царапал хлеб. в комнате как будто стало жарко. — как ощущения? — неожиданно начал артём. — от масла? — никита искринне удивился. — нет. ты чё, забыл уже, мы труп сожгли! — его брови опустились к переносице. никиш напротив сидел, подперев ногу, ткань полотенца струилась и обхватывала его тело, как у греческих скульптур. невероятное зрелище. — и держались за руки. — никита опустил глаза, продолжая мазать масло на бутерброд. "это было обязательно?" — да иди к чёрту. — артём тоже отвернулся и обиделся на друга, как обычно опошляющего всё и вся. иногда никита был заносчивым, а иногда настолько боготворил каждое его действие, что просто раздражал. прилипнет как банный лист и бесит, бесит, бесит... — это был мой первый поджог, ты нихуя не понимаешь. мы же всегда хотели облить кого-нить бензином и смотреть... — он говорил чуть тише, чем обычно. а лыткин всё мазал своё масло. — ну прости. вообще, ты хочешь ещё? — как обычно запинаясь, никита спрашивает какой-то дурацкий вопрос. артёма никогда не впечатляла эта его манера речи. такое ощущение, что с каждой его новой фразой кровь в жилах накипала всё сильнее, часто хотелось ему врезать, но артём уже привык к этому чувству, вызываемому практически от любого долгого социального контакта. — что ещё-то? — ну... сжи-игать... — я не знаю, — он подпирает голову рукой и начинает гусать губы, сдирает кожу. — знаешь, что бы я больше хотел?.. — никита шмыгает носом, а с его волос падают капли воды, хорошо хоть не на хлеб, ато артёма вывернуло бы прямо сейчас от вида этого ужаса на крыльях ночи. ануфриев устало спрашивает "чего" и ждёт, что же его подельник выдаст следом. — я бы хотел попробовать человеческое мясо. — мда. вот вам и новый прикол вокалиста. "что ж ты всё это время стоял столбом и даже кусочка не откусил". артём понимал, что тот просто жаждет реакции и одобрения с его стороны, какой же жалкий маленький человек. ануфриев взял грязную вилку, которая всё это время лежала на столе, и принялся крутить в руке, скучающе наблюдая за тем, как предмет качается то вправо, то влево. — никита. — серьёзно начинает он, — ты не думал, что тебе пора бы уже стать самостоятельнее? — собеседник тихо поднял голову и напряг плечи. — у меня скоро сессия, тебе восемнадцать лет, а тебя как будто до сих пор не научили мыться и разговаривать. — редко артем был таким серьёзным. но по какой-то причине, ему нравилось иногда издеваться над никитой, смотреть на его страдания, а потом самому же его и успокаивать, говоря, что он его понимает и дорожит. когда он делал это, сердцебиение учащалось — как какая-то азартная игра. никита молчал, но перестал размазывать масло, которое итак уже почти идеально ровным слоем располагалось на хлебе. выглядело даже в какой-то степени аппетитно. а вот сам лыткин выглядел так, как будто сейчас заплачет. "ну давай разревись" — мелькало в мыслях. артем ухмыльнулся, зная, что лыткин на него даже не посмотрит, будет продолжать пялиться в стол, а потом начнёт рвать волосы на голове. — ты не сможешь всю жизнь цепляться за меня. — "нет, нет, нет... о боже.. что же делать??" лыткин не знал, куда ему деться. складывалось ощущение, что он сейчас просто перегреется и разлетится на кусочки по всей комнате, забрызгает кровью стены, пол и потолок и попадёт дробленными костями артёму под ноги. внутри будто целая орава мышей поедала его, как вечную награду и радость навсегда. он не издавал ни звука, только трясся и смотрел вниз. артёму от этой картины становилось всё приятней и приятней, его подельник такой беззащитный перед ним, такой безнадежный неудачник, и наплевать, что он сам такой же. он незаметно заёрзал по стулу, пытаясь уловить каждое изменение в лице никиты, в голове у котого творилось бог знает что. почему-то артем решил провернуть ещё один уничижительный мув, в экстазе промямлил что-то вроде "если ты не голоден, то я доем", чуть ли не в открытую хихикая от наслаждения: он забрал из под носа никиша бутерброд, который он так тщательно намазывал парой минут ранее, за что его запястье неожиданно схватили и сжали, как мокрый ковёр. ануфриев не успел вербально отреагировать, когда вдруг понял, что никита расчехлил тупой масляный нож и замахнулся на него. артём ожидал чего угодно, но точно не драки. он не был уверен, что не проиграет, но всё-таки ножом ему не прилетело, рефлекс сработал и никиш промазал и уронил орудие на пол, но злость его никуда не делась и он, издавая нечеловеческие звуки набросился голыми руками и попытался повалить артёма со стула. сердца у обоих бились настолько сильно, что казалось, скоро выпрыгнут наружу и продолжат свой своеобразный танец уже вне плоти да крови. стул с грохотом полетел в другой конец кухни, а парни, не особо разбираясь в том, как ставить удар, херачили друг друга куда только доставали конечности. со стороны подобная ситуация выглядела может быть даже нелепо, но для них двоих это была схватка не на жизнь, а насмерть. понятное дело, что никитовское полотенце ещё на первых секундах улетело далеко и надолго. сам никита тоже оказался на полу спустя десяток секунд, оппонент всем своим весом навалился сверху и держал шею руками, а руки постарался закрепить бёдрами, но вышло у него не совсем по плану. никита перестал сопротивляться вообще и с красной потной рожей просто ждал дальшейших действий артёма. о том, как это было нелепо он сейчас не думал — было вообще не до этого. — ты... блять. — выругался артём, не зная что в таких ситуациях делают дальше. понятное дело, он не собирался убивать никиту, он бы просто не смог, но что тогда, прямо сейчас просто отпустить его? он же снова накинется, этот индюк ебучий. артём просто смотрел формально вниз на никиту, на деле просто витал в облаках и пытался привести дыхание в норму. тем временем никита краем глаза заметил своё спасение, и не подумав и секунды о том, что собирается делать, поднял рядом лежащий нож левой рукой и замахнулся, прилетая артему прямо в глаз. время на этом моменте будто остановилось или замедлилось. лыткин смотрел на то, как выпучил глаза артем, и как поврежденный глаз налился кровавым пятном с одной стороны и это зрелище запомнится ему на всю жизнь: глаз выглядел так, словно сейчас выкатится из глазницы и покатится вниз, а кровоподтёк выльется наружу. артем скривился, ослабил хватку и начал метаться, всё ещё сидя сверху. он хотел закричать, но не мог — ко рту подступала рвотная масса. "рвотная масса — это результат умножения рвотной плотности на рвотный объём" пришлось прикрыть рот — это было скорее рефлекторное действие, чем предпринятая попытка избежать неизбежного, потому что рвота потекла фонтанчиком сквозь пальцы. из желудка ануфриева начала извергаться неоднородная субстанция, состоящая из кусочков недопереваренной пищи, желудочного сока и конечно же, бензина... сколько там было бензина. весь этот коктейль полетел на никиту: на грудь, шею, руки и, конечно, лицо, от чего становилось ещё страннее и противнее (и (может быть совсем немного) приятнее) никита был похож на полумёртвого человека, бившегося в предсмертных конвульсиях, в какой-то момент застывшего, как бревно. наверное только пустота в желудке спасла его от того, чтобы не блевануть вместе с артёмом. хотя так было бы даже романтичнее: никитос на ануфриева, ануфриев, теперь уже слеповатый, на никитоса. секунды непонимания ощущаются дольше, чем вся предыдущая жизнь. артём заканчивает свой сеанс блёвки и, плюясь и трясясь, с ненавистью смотрит в прищуренные глаза напротив. в этот момент казалось, что апогей уже достигнут — дальше в межличностных отношениях следует разве что только слияние воедино, принятие двумя сердцами единой плоти и смешение крови, что-то в разы интимнее присловутого секса или объятий-поцелуев. что-то бесконечно сильное и весомое в описаниях, но в реальной жизни - недосягаемое и ощутимое лишь однажды и лишь сердцем. артём после этого может и ненавидит никиту также как обычно, но любит теперь по-другому, теперь они всегда будут вместе.