паллиатив.

      от стэна марша чаще «чувака» и «мудилы» можно услышать лишь «прости». несмотря на приевшегося спустя годы к языку «чувака» и достаточного количества окружающих «мудил», извиняться тянет гораздо сильнее — привычка, что ли?       извинения стэн бросает и направо, и налево, и в воздух, и в плечо, скрытое под джинсовкой, пахнущей порохом и кровью — куда угодно. шепчет всегда искренне, тихо, с наворачивающими кристальными слезами в глазах, объятых будто гипопионом — внутриокулярным абсцессом, — и задыхается во всхлипах и в придавливающей невозможности вдохнуть полной грудью.       воздух разрежен. от гноя быстрого лечения не имеется и в помине: ни мази, ни раствора; в этот раз не поможет даже операция.       люди в медицинских халатах не будут вожжаться над — почти — мертвецом, распластавшимся со сложенными руками на груди на хирургическом столе и с кислородной маской для оксигенотерапии на мертвенно-бледном лице. под глазами посинели мешки, а в них скопились слёзы.       есть ли вообще резон в том, чтобы извиняться просто так? без надобности и прямой или косвенной вины?

---

      кончики подрагивающих пальцев с разодранными в кровь костяшками были истёрты и сжимали белоснежную простынь, испачканную в некоторых местах. уста вдруг перехватили чужие; за молекулы кислорода в спёртом воздухе не ухватиться даже частично, и жар циклично пленил внутри.       поцелуй вышел мокрым, страстным — не хуже предыдущих. для стэна они — самые лучшие; и он наслаждался ими всецело, усердствуя зацепиться за любую — даже крошечную — деталь как можно сильнее и касаться мягких губ как можно дольше. стэн протяжно мычал, ощутив, как кулак двигался вверх-вниз по стволу его эрегированного полового члена всё настойчивее.       уверенность в своих действиях, отсутствие лишних движений, точность, член, который так удобно обхватывается именно этой ладонью — совокупность сладких ублажений, что побуждают таять и в бреду лопотать имя.       маршу нравилось то, что происходило; с первых секунд.       едва уловимый слухом скрип гостиничной кровати при малейшем метании, грубые бормотания под нос и неразрывный зрительный контакт — во всём данном и заключается мимолётная истома.       руки стискиваются холодом, когда стэнли кладёт их на чужие плечи.

---

      его первое слово было не «мамой», не «папой», даже не «блядь» — «из-ви-ни» по слогам; последним словом, которое он скажет, будучи сцепленным в горячей агонии, наверное, тоже будет жалкое-жалкое «извини».       время, в общем-то, покажет и выведет филигранно на скрижали или ледяной надгробной плите «не извиняю, без обид».       неясное осознание правдивости минутного предположения вклинивается, царапаясь, слепит взрывом сверхновой, тухнет и остаётся ярко-красным воспалением насовсем. воспаление усугубляется, портится до крайности, и лезет из крошечных отверстий наружу сукровица. отверстия обращаются в язвы неприятного вида с новым «извини», а выступающая с сукровицей кровь свёртывается и высыхает — не оттереть, остаётся оставить сгнивать.       гнить всё равно в аду;       сдирать кожный покров и мясо, отчаянно скоблить по дряхлым костям под гнётом оголтелого адского пекла оторванными пальцами ногтями и доламывать кое-как оставшиеся полуцелыми куски на кусочки поменьше, осколки, щебень.       чинить не имеет никакого смысла: пластыри отклеиваются от бегущих дорожками солёных слёз, клей теряет свои свойства, и вкрученная в люстру новая лампочка вот-вот перегорит, озарив напоследок ярким светом смердящую одиночеством однокомнатную квартирку.       в его собственной — съёмной, правда — квартире холодно, и холод просачивается глубокими ночами с потухшими в небе звёздами сквозь не до конца прикрытое окно, сквозь тоненький светло-зелёный плед, сквозь остывшую кожу — сквозь всё.       ледяные жала колются и едва проводят кончиками по зарубцевавшимся ранкам, а пледик едва согревает. тепло вырабатывается организмом — вернее, печенью, вот же трудяга — от стекающего по пищеводу дрянного пива из супермаркета на углу, и пиво идёт хорошо под крутящиеся по телевизору тупые ромкомы и гудки длиною в вечность под ухом.       вечность исчезает вместе с севшим телефоном; ромкомы сменяются шуршавшими помехами из звуковых динамиков; ужасная ночь переходит с рассветом в не менее ужасное утро.

---

      в полутьме едва просачивающийся сквозь неплотные шторы отражённый от луны свет касался чужого, изгибающегося в немом предвкушении гибкого тела; касался и узеньких юношеских плеч — покрытых веснушками совсем немножко, — и выпирающих лопаток — будто обрубков белых ангельских крыльев или воробьиных, с пушистыми пёрышками цветом меди и песчаной бури сумбурно, — и аккуратных белёсых ягодиц также.       тело это порочно. проглядывались на спине шершавые белые линии рубцов, храбро полученных в самых ужасных условиях. ладонь нежно оглаживала горячую ягодицу, на которой мерно оставлены невидимые следы других.       марш старался быть бережным; да и он слишком мягкотелый, чтобы противостоять образу заботливого любовника — в общем, такой сопляк.       — за неженку меня, — прозвучала краткая усмешка, — принимаешь, что ли? стэн, не глупи; я не девственник и не недотрога.       стэн — не первый и не последний, а «всё» когда-то верно превращается в «ничего».

---

      губы присасываются с громким чмоком к горлышку бутылки, пока крепкий алкоголь фантомно разъедает горло. хочется ещё, ещё и ещё, но алкоголя больше нет — стэн откидывает бутылку в сторону и опускает голову на деревянную столешницу барной стойки, пребывая в местном пабе-гадюшнике.       марш их частый клиент: заявляется, когда находит в заначках хоть немного денег, пьёт и делает лишние глотки спиртного в долг.       в задолженности он погряз по уши, как и, собственно, в дерьме. дерьмо и долги — его постоянные сопутники, каких хотелось выебать в рот со смертельным исходом.       — чикаго меня убивает, — бросает марш шёпотом, едва не перешедшим в жалостливое подвывание.       вытирает ладонью своё красное лицо от испарин пота и ощущает, что ему не помешало бы помыть волосы: те грязные — похожи на паутинки — и жирные на ощупь. дерьмовые.       дерьмовые, как и он сам.       стэн не уверен, только ли чикаго его убивает; кажется, до того, как он перебрался сюда, тоже было не всё в порядке:       родители ругались, и каждый раз это проигрывалось старой плёнкой снова;       новый день был досконально похож на предыдущий;       кайл…       — мне нужно проверить свою… девушку.       — опять к ней? — баттерс, кажется, звучит расстроенным, и отпивает молочный коктейль, сёрпая трубочкой.       — я вспомнил, что она писала мне приехать через часа два. вот. отвезёшь?       — да, — кивает стотч спустя паузу, — отвезу тебя.       куда, собственно, баттерсу было деваться.       — так… как её зовут? ты ни разу не упоминал.       — кристина, — отвечает стэн. — её зовут кристина. кристи.       в голове вертятся хризантемы…       — кристина, — вторит баттерс. он кивает легонько. — ясно.       и «всё-ничего».

---

      продолжало бросать в жар безмерно, окунало, цепляясь жёстко за волосы, голову в унитаз и побуждало задыхаться из-за наполнившей лёгкие от начала до конца убивающей магмы. магма убивала медленно, ровным счётом, как и всё остальное — сигареты, выпивка, наркотики и…       — кайл…       — быстрее, блять, быстрее.       убивала едко, расчётливо и безвозвратно; убивала раз за разом и всё никак не прекращала алкать лишить жизни вновь. однако это была лава жгучая, терпимая; кайла же — терпеть невозможно, невыносимо: он холоднее студёного мороза и арктического ледника.       стэн хотел согреть его своей бескорыстной любовью — прикосновениями, поцелуями и словами.       — я люблю тебя… — сказал марш на ухо безудержно, когда его руки оглаживали стройное тело с щепетильностью и без жадности; прошептал легко и искренне, а потом поднял взгляд на чужие глаза.       глаза оказались томными и со взором холодным. брофловски смотрел в упор, и с его уст сорвался тяжёлый вздох; бледная грудная клетка вздымалась и опускалась, и даже в такой простой физиологии — дыхании — стэнли отыскал что-то прекрасное.       — я тоже люблю тебя, чувак, но во время секса говорить так — странно.       — нет, кайл, ты не понял… я любл-       — понял, а теперь закрой рот, — отрезал брофловски и оттолкнул от себя марша прочь.       — кайл. — стэн потянул к нему дрожащую ладонь, но брофловски его остановил.       — не трогай меня, — строго наказал кайл и принял сидячее положение. запустил ладони в медные беспорядочные кудри и потрепал их. — твою мать, я думал, что знаю тебя. стэн, мы забудем об этом, ладно?       гонг.       — ты просто не в себе, и я понимаю, но…       по грудной клетке пульсирует боль, и сердце по-необычному мозжит. на глаза наворачиваются слёзы.       — тебе стоит меньше пить и принимать всякое. конечно, твоё положение сейчас трудное, но…       «плакса» ввинчивается сверлом, кроша черепную коробку в стружку и добираясь до улья разъярённых диких ос, выпустивших в ход свои жала.       боль-но;       но кайл утверждает, что с произошедшим можно нормально справиться: записаться на приём к психотерапевту, получить указания насчёт лекарственных препаратов и принимать их, а не смешивать экстази со спиртным;       но кайл говорит, что если всё так и останется, то аддикции стэна заведут в могилу.       но…       стэн это прекрасно знает; стэн знает и то, чего не знает кайл, потому что брофловски его никогда не слушает, постоянно загоняясь рацеями, как перед провинившимся ребёнком.       зато баттерс выслушивает, когда выпивает со стэном за компанию (марш отвык пить в одиночестве), разговаривает и трогает по плечу, утверждая, что всё в конечном итоге образуется; нерасколотые надежды — совсем в стиле баттерса.       они помогают.       но — вновь:       когда просят что-нибудь забыть, то это выжигается клеймом в памяти и помнится всегда;       когда признаются в любви, не ожидают услышать «а теперь закрой рот»;       когда хотят согреть, обычно не остывают сами.       но не в этот раз: этот раз особенный — первый и последний вкупе.       — ладно. прости, — стэн извиняется.       и ничего не остаётся, кроме как поддаться и испустить свой холодный последний вздох в спёртый воздух — у губ образуются завитки белого пара, стремящегося в тёмное небо, к луне, звёздам и космосу и удушающего в тот же миг.       больно.

---

      давящее одиночество куда-то пропадает, и что тому причина — хуй знает; либо литры спиртного, либо дурацкая мелодрама с заезженным сюжетом на фоне, либо синий диван в гостиной, кажущейся ныне до невозможности душной и тесной,       либо выделяющееся на бёдрах ярко-салатовое бельё с дурацким принтом инопланетян, показывающих средние пальцы, и надписью «i want to believe» на самом рельефном месте и задравшаяся белая футболка, оголившая впалый живот и тянущуюся от лобка дорожку закрученных тёмных волос.       — только попробуй поиздеваться надо мной после этого, задница.       чужие щёки алеют гуще прежнего, а острые коленки сводятся вместе. пока инопланетяне посылают стэна на хуй, марш несдержанно ржёт. смех вскоре обращается кряхтением.       — я…       он смеётся снова.       — я… я никому, — фыркает, — не скажу. обещаю.       стэн выцеловывает чужой рот неторопливо и аккуратно и одной рукой скользит по длинной голени вверх, к сдвинутым и трясущимся ощутимо коленным чашечкам, и раздвигает с силой сразу. отстраняется немного, тихо хихикая в губы и обжигая их горячим дыханием с перегаром.       он сейчас скажет какую-то ахинею…       — но глумиться буду, космомальчик.       — если расскажешь, пристрелю, — тяжело вздыхает «космомальчик» и оглаживает стэновские плечи.       слова чувака с таким-то нижним бельём звучат чутка… неубедительно.       мир вокруг стремительно сужается до гостиной, и эта новая вселенная расширяться даже не думает и пестрит.       отвлечься.       — ты такой красивый… пиздец какой красивый, боже, — выдаёт на выдохе такер.       стэн никогда категорично не относился к своей собственной внешности — не проводил часы возле зеркала в ванной комнате, судорожно отодвигая белые ящики в поисках того самого геля, чтобы пригладить непослушные волосы, — и уж совсем не забивал, стухнув мечтой добиться в отражении треснутого зеркала напротив идеала. просто принял себя — стэнли марш был обычным и ничего с этим не делал.       его волосы лишь в редких случаях были причёсаны и уложены, когда он собирался в какой-то ресторан или на набережную на свидание хоть с кем-нибудь, а так в постоянных потасовках и беготне очень тяжело сохранять порядок у себя на голове (не говоря уже о мозге). число свиданий неожиданно сократилось, оттого загривок оброс спутанными чужими пальцами тёмными волосами.       не для кого так-то, если честно.       — всё хорошо?       — за неженку меня принимаешь? — хмыкает такер. в голове всплывает нечто и ковыряется-ковыряется-ковыряется.       а вот крэйга с подтянутым и спортивным телом с длинными ногами и вставшим половым членом стэн видел почти апогеем; такер тоже безумно красивый, особенно, когда на его каменном ебальнике проскальзывает хоть что-то. живой, дрогнувший и текущий неспешно родник с кристально чистой водой и этими затуманенными глазами.       у стэна всегда был только один любимый цвет. он захватывающий своей глубиной, неизвестностью и некоторой темнотой; неизведанность и сгущающийся мрак прослеживаются в тёмно-синих глазах такера так хорошо, что замирает сердце.       — ты тоже красивый. очень-очень красивый. мне нравится всё в тебе. — марш не жаден ни на красноречие, ни на похвалу, ни на аллегории. ему нравится лицезреть и возносить любую красоту.       стэн думает, что крэйг собран из ярких мельчайших частиц — звёздной пыли самых горячих синих звёзд;       стэн думает, что крэйг соткан тоненькой иголкой из чёрных дыр, поглощающих в меру своего превосходства всё вокруг, и млечного пути;       стэн много о чём думает.       и стэнли не говорит ни об одном из этого.       — хорошенький. ты такой хорошенький, — щебечет в бреду и оставляет лёгкие поцелуи в уголки рта.       сверхновая просто очаровательна, что бы ни послужило причиной её зарождения.       даже тогда, когда его душила лесли, воздуха в диафрагме было намного больше, чем ныне; если на его шее не сцеплены ничьи ладони, не значит, что он может дышать: крэйг просто выдавливает из него последние молекулы воздуха, находясь так непозволительно близко, и кружит голову.       или же это… нет; нет, это всё делает такер, побуждая алкогольный туман сгущаться, окольцовываться и стремиться со скоростью света куда-то в подкорки, в конечности и в низ живота. и так до этого член немного ныл из-за безмерного количества выпитого, так а сейчас ноет сверхмерно.       особенно после того, как крэйг последовательно совершает следующее:       издаёт прерывистый вздох, едва граничащий с мычанием, в мокрые губы; седлает его чёртовы бёдра; ёрзает так, что у стэна замирает сердце и постепенно подбирается к горлу тошнота.       ох, нет, не хватало ещё блевануть.       стэнли почти капризничает, когда такеровские губы перестают накрывать его собственные, однако в следующую секунду над ним берёт верх приятная дрожь, отдающаяся по всему телу размашистыми ударами какого-то блядского боксёра.       как. сделать. ровный. вздох.       — о господи, — щебечет он самым тихим шёпотом. — о, блядь, господи.       он содрогается из-за крэйга такера и под крэйгом такером — уму непостижимо. всё это похоже на дурацкий первоапрельский розыгрыш, однако только отдалённо и совсем не смешно.       они действительно сильно пьяны и действительно не хотят думать о том, что сейчас вытворяют; обвинить их в этом смогут лишь они сами, только с утра.       стоит довольствоваться тем, что сейчас есть: навряд ли они подпустят друг друга так близко ещё когда-либо; они не пойдут под венец, потому что они не влюблены и даже, кстати, не друзья.       никогда и ни в коем случае — исключение токмо здесь и сейчас.       — ты можешь делать что хочешь, — произносит стэн и содрогается. — в смысле, следы. ты можешь их оставлять, если тебе нравится кусаться или что-то подобное.       он не знает о сексуальных предпочтениях крэйга, поэтому размывает границы вслух; крэйг же, не знает о его предпочтениях в сексуальной практике.       стэнли мягко отталкивает такера от себя на немного и, чуть подаваясь вперёд, стягивает через голову свою футболку, выбрасывая её восвояси, и будто приковывается холодными железными цепями спиной к дивану.       что за дурацкая привычка разбрасываться вещами?       — так будет лучше, — молвит он и отклоняет голову в сторону, обнажая шею, что освещается исходящим от зомбоящика бледным светом, с несошедшими отпечатками пальцев, слегка преобразившихся в лёгкие гематомы. он надеется, что крэйг не задаст лишних вопросов, потому что ему бы не хотелось говорить: «хаха, меня почти отмудохала девчонка».       стэн прикрывает тыльной стороной ладони свой рот и отводит взгляд.       ему очень хочется ощутить… настойчивость, твёрдость и уверенность.       как тогда.       он почему-то думает о стреляющем пять раз баттерсе и непроизвольно двигает бёдрами — инерция и отдача, как от ружья;       он почему-то думает о кайле и холоде.       и тут же непозволительная жара сжигает его изнутри.       пальцы такера сжимают шею, покрытую страшными гематомами.       — тебе так нравится?       — нравится.       воздух перестаёт поступать свободно, однако стэн этой безмерности только рад.       — пожалуйста, сильнее.       вечно марш ищет спасения во льду и отыскивает только паллиативы.       крэйг тянется вперёд и целует шею марша. с поцелуями, ощутимыми как совсем не сильные, даже приятные удары крыльев, что покрыты видоизменёнными щетинками — чешуйками, образуется лёгкость; за лёгкостью по телу тонкой кистью размазывается невесомость.       пальцы обхватывают шею сильнее, и дыхание почти полностью перехватывает. стэнли утопает в дискретности хрипов, и ему это пиздецки нравится — до цикличного «да, да, да!».       сильнее.       мозгу уже недостаёт молекул кислорода, и он вырабатывает анандамид, пока по краям плещется дофамин и жжётся — начинает накатывать маленькими волнами эйфория. межа здравомыслия не просто размыта — стёрта к чёртовой матери.       сожми сильнее; сожми, пожалуйста, сильнее.       стэн не может думать ни о чём; его внимание приковано поржавевшими искривлёнными железными гвоздями только к крэйгу такеру. и он сам, кажется, тоже.        сейчас и тогда, когда он апикально и уверенно добирался до предстательной железы кончиками пальцев и слегка надавливал — крэйг прикрывал лицо ладонью и сдержанно стонал — и когда стенки до сих пор были жгучие, но отступающие, славно. марш растягивал хорошо, достаточно быстро и умело, и не мог перестать смотреть на крэйга, как не может перестать и ныне.       адреналин хоть и брызгается морской пеной, но стэн не боится того, что его шея под давкой вдруг хрустнет, и в закатанных от удовольствия глазах вдруг стокомой омрачится всё вокруг;       он не боится того, что крэйг ему навредит целенаправленно или случайно: тот никогда так не сделает. умышленно или нет.       — мне нравится, когда ты выглядишь так, будто вот-вот расплачешься.       яхонт всё ещё блестит перед глазами.       во всяком случае марш слепо верит именно такому раскладу событий, руководствуясь железной логикой, и это так глупо и даже по-детски наивно:       если у крэйга такера есть нож, достаточно самоуверенно полагать, что он им не воспользуется.       по телу проносится фриссон от белого шума и чужого приятного голоса. воздух кажется разреженным и какой-то удушающей суспензией;       вдох… вдох… вдох — выдох.       крэйг говорит ему не двигаться — стэн подчиняется; крэйг слегка стимулирует его член, чтобы размазать по нему смазку — стэн вожделеет продлить этот момент или хотя бы запечатлеть на чёрно-белую плёнку.       рука с члена исчезает. назящая скованность вновь возвращается. ненадолго.       подумать только — такер, обладающий нордическим характером и кличкой «каменного ублюдка», может быть так хорош, когда насаживается на член и шлёпается тугими ягодицами о яйца, побуждая издать очень громкий стон.       любопытно, сблизит иль консолидирует их? или затянувшийся вечер так и останется пропитанным смердящим пивом, коньяком, чёрт знает чем, что крутят по телевизору в такой час и небольшим открытием с двух сторон:       «оказывается, секс с ним — это шик».       как нечто сладкое — ганаш, мажущий губы; пароксизмы сверхдовольства всё ещё схватывали стэнли.       одно в его сознании не укладывалось:       он внутри.       горячие стенки пульсируют и слегка надавливают в попытках убрать прочь. крэйг делает первый толчок — крышу не то что сносит, отрывает с корнями нахуй.       марш цепляется и чуть сжимает чужие бёдра. он усердствует противостоять неусидчивости такера, пока шепчет несдержанное:       — не торопись.       хватка становится сильнее, но она не причиняет боль. вряд ли.       — нам торопиться некуда.       совершенно.       в голове только крэйг такер — наконец; наконец, нет ни пыток, ни убийств, ни кайла.       крэйг — это плацебо. плацебо действительно кратковременно и — лишь из-за убеждения человека в том, что оно помогает.       поможет, но даже самая охуенная горячая ночь сменится ужасным утром: счёт времени потерян, но он идёт.       холодно.       на чёрном небе гаснут синие звёзды.       больно.       вьётся возле кистей рук, сильно натягивается и рвётся никому не нужная старая ветошь.