Скажи им...

У него был странный сон, который он помнит и не помнит одновременно. Это не было кошмаром, как таковым, но он помнит свой ужас, даже если детали обо всём размыты. Это начинается внезапно, в то же утро, хотя он никогда не встаёт так рано, но не чувствует себя готовым лежать в постели; его ноги ощущаются готовыми отправиться в путь, его руки хотят вытащить меч, всё его существо хочет сделать что-то, что угодно, лишь бы не безделье. В какой-то момент он идёт к джанмун-сахёнгу, потому что это то, что он делает всегда — ищет Чхон Муна, когда ему нужно успокоиться; то, чего он не делал так беспечно с тех пор, как вырос. Его сахёнг удивляется ему, едва начав свой завтрак, но улыбается, приветствуя, как и всегда, как и сотни раз до этого, когда он садиться за его стол.

— Если встретишь сахёнга, скажи ему…

— Я люблю тебя, — говорит он внезапно и без предисловий, будто что-то ведёт им; голос, полный сожалений и отчаяния, умоляющий его сделать это; и он чувствует себя невероятно глупо. Конечно, он любит сахёнга, это также естественно, как дышать, но он перестал говорить об этом открыто ещё до того, как взял в руки тренировочный деревянный меч. Чхон Мён чувствует, как его уши теплеют. Чхон Мун-сахёнг, напротив, удивлён, но не недоволен; он мягко смеётся ему в ответ. — Я тоже, Мён-а, — улыбается ему его сахёнг, и, казалось бы, какая-то напряжённость покинула плечи сахёнга (быть может, ему действительно стоит говорить подобное чаще, если это поможет сахёнгу); затем его сахёнг наклоняется напротив него, притворно нахмурившись, — однако, боюсь спросить, что ты натворил, если встречаешь меня такими словами, когда солнце только встало?

— Если встретишь сахёнга, скажи ему…

Чхон Мён ощетинивается на своём месте, отворачиваясь и крадя лунную лепёшку с чужого завтрака. — Ничего! Чхон Мун-сахёнг качает головой, явно не веря ему, и после этого всё возвращается на круги своя.

***

Чхон Чин работает до поздна, он знает это, он видел это сотни раз и не придавал значения, хотя его саджэ, казалось, был пропитан запахом густых чернил настолько, что любой другой запах просто тонул рядом с ним. И это не его дело мешать кому-то работать, даже если луна в середине неба, а звёзды украшают темноту; его ноги ведут его внутрь архивов их секты. Есть три свечи за столом Чхон Чина, который склонился над свитком, что от одного вида на чужую спину у него заболела собственная. Но это привычная картина: ровно, как он любит алкоголь, сахёнг немного помешан на идеале, а Чхон Чин дышит ради книг. В этом нет ничего необычного, и ему нужно уйти, тихо закрыв за собою двери.

— Если встретишь Чхон Чина, скажи ему…

— Тебе нужно остановиться, — говорит он, опуская ладонь на свиток перед лицом своего саджэ, закрывая слова. Чхон Чин вздрагивает и поднимает свои уставшие глаза на него, чужой вид заставляет его недовольно цокнуть языком. — Тебе нужно беречь себя, саджэ, давай, — он обходит стол, хватая Чхон Чина под руки и поднимая его, как куклу, на не твёрдые ноги оного. — Чт-стоп, сахёнг! Что ты делаешь?! — Чхон Чин соображает недостаточно быстро, и вот он уже уводит его из архивов, взмахом руки, с небольшим потоком ци потушив свечи. Возможно, с применением силы, но аккуратно; его так и подмывает взвалить Чхон Чина на плечо, но он пока ещё ведёт себя прилично. Плюс, Чхон Чин бы ворчал так громко, что разбудил бы всю секту, и сахёнг бы устроил ему очередную лекцию о его поведении, тьфу. — Веду своего упрямого саджэ в его комнату, конечно, — усмехается он, и возмущённо-раздражённое лицо Чхон Чина того стоит. — Очевидно, как старший, я должен вести себя, соответственно. Их самая больная тема, их вечный спор, который не заставляет себя долго ждать: — Вау, кто-то вспомнил о том, что у него есть обязанности, — критично поддаётся Чхон Чин, и уже сам следует за ним, забыв про архив.

***

Тан Бо улыбается ему, когда замечает в толпе; эта улыбка отличается от вежливости, которую он видел мгновениями раньше в отношении молодых дам. Тан Бо светится, его глаза загораются от бликов солнца, зелёный в одежде и глазах кажется ослепляющим. Тан Бо подходит к нему, едва не подбегая, как сопляк десяти лет, а не мужчина шестидесяти.

— Если встретишь Тан Бо, скажи ему…

— Я рад, что знаю тебя, — говорит он, и это ещё более неловко, чем с джанмун-сахёнгом, потому что сопляк замирает, выглядя так, будто его мир резко перевернулся. Затем Тан Бо улыбается так ярко, что ему следует забрать все свои слова о возможности ослепнуть ранее. — Хё-ё-ён! — сладко зовёт его этот чёртов сопляк, падая в его сторону, когда он уклоняется от прилипчивых объятий, и, Чхон Мён может поклясться, что видит слёзы этого сентиментального мальчишки. — Наш день встречи — один из лучших дней моей жизни! — Забудь об этом! — Но, хён! Чхон Мён только разворачивается и быстро уходит от него и центра улицы, чувствуя как его лицо краснеет, Тан Бо прямо за ним.

— Сделай больше, чем я, пока можешь.