Не все сладкое, что из сахара

Чонгук стоит, опёршись поясницей на кухонный стол. В руке стакан с вишневым пивом, которое он тянет до бесстыдного лениво. В голове — легкая пустота. Время давно перевалило за три ночи, на улице должно быть темно, но фонари и еще не потухшие тыквы светят так, словно не хотят мириться с этим, оставив за окном мягкий шлейф вечерних сумерек. За несколько часов с начала вечеринки он много что успел. Почти поссорился и сладко помирился с Тэхеном — до припухших от поцелуев губ; рассказал малознакомой компании столько постыдных историй, что компромата хватит на всю жизнь вперед; шибанул по голове какого-то хвостатого хлюпика, решившего поужинать его рукой; смешал виски с не самым вкусным вишневым пивом и несколькими коктейлями, состоящими из черт пойми чего. Последнее, к слову, волнует его больше всего, потому как для человека, которому должно находиться на стадии «в хламину», он чувствует себя удивительно хорошо. — Вот ты где, — на кухню, покачиваясь, заходит Тэхен. Покачиваясь скорее в танце, чем от опьянения. И его абсолютно управляемые движения Чонгук замечает только потому, что сосредоточен сейчас на попытке определить градус алкоголя в крови. В своей и теперь в тэхеновой. — Бегаешь от меня? — Хотел выпить чего-то другого, но эти алкаши уже все вылакали. — отставив стакан подальше, Чонгук обнимает прильнувшего к нему Тэхена. У того игривое, приподнятое настроение и в глазах пританцовывают маленькие чертята. Чонгук знает этот взгляд — Тэхен хочет продолжения их безудержным поцелуям и пылкому перемирию. Скользя руками по темно-синему корсету, Чонгук дразняще подцепляет китовый ус ноготком. Цепочки, украшающие изысканную ткань, позвякивают в тишине кухни. Мелодичная музыка играет из колонок гостиной в несколько раз тише, чем была в полночь: многие отправились по спальням — сморила усталость, свалило сильное опьянение или убаюкал жаркий секс. Чонгук был бы рад присоединиться к третьей категории. Тэхен, соблазнительно потирающийся пахом о его бедро, кажется, тоже. Не думая ни о том, что они на чужой кухне чужого дома, ни о том, что их могут застать, Чонгук дергает за синюю ленточку на изящной спине, распуская миленький бантик. Он сам завязывал его перед вечеринкой, кропотливо равняя размер петелек относительно друг друга и маленького узелка. Сам утягивал винтажный корсет на тонкой талии Тэхена, преждевременно обласкав ее своими руками, чтобы точно была готова. Сам выбирал модель и ткани, листая каталоги онлайн-магазинов за два месяца до Хэллоуина. Хотел видеть Тэхена в образе, который лично подобрал ему. И не меньше хотел Тэхена в этом образе, чтобы безудержно, страстно, по-звериному. Жарко выебать в ночь Хэллоуина. Он плавно тянет за плетение лент, чтобы ослабить корсет и снять. Но, не успев вытащить ленты даже из первых дырочек, резко одергивает руку и недовольно зарывается в свои волосы, почесывая раздраженную кожу головы. Немного обалделый Тэхен, потянувшийся было к ремню на чужих джинсах, растерянно смотрит на чешущегося Чона. — Ты чего? — Да уши эти. Весь вечер меня изводят. Чешутся дико, — шипит Чонгук и мотает головой, растрепывая и так вздыбленные волосы. — Понима-аю, — сочувствующе тянут ему в ответ. Тэхен хмуро косится на ободок с ушами, причиняющими дискомфорт его парню. — В плане? — Растерянно глянув на темную макушку, Чонгук вскидывает бровь, намекая, что с ушами он здесь единственный. Не считая, конечно, того странного парня, долго взглядом выжигавшего ему спину в гостиной. — Да клыки приклеил неправильно, видимо. Либо клей плохой попался. Десна зудят от них, а как почесать их изнутри — мне в школе не рассказывали, — Тэхен ядовито скалится, обнажая клыки, и демонстрирует правда покрасневшие десна над верхним рядом зубов. Неприятно вжимающийся в ширинку узких брюк и потревоженный едва начавшимися ласками член просит внимания и свободы, но поговорить о насущном, особенно побухтеть — это то, от чего Тэхену сложно отказаться. Со взволнованным видом Чонгук касается клычков и совсем немного — десен. Ощупывает, пытаясь понять, в чем проблема. Он по несколько раз перепроверял все элементы образа, выбирал самое лучшее для Тэхена. Ни клей, — биологический и дико дорогой, к слову! — ни что-либо еще не должно было вызвать реакции. Может быть, у Тэхена аллергия на какие-то компоненты в составе, а они с ним не были в курсе? Чонгук упорно вглядывается в клыки, как будто пытается понять, как те взломали Пентагон, пока Тэхен тянется к ушам на его голове, чтобы снять ободок и не позволять Чону мучиться ради какого-то образа. Он небрежно дергает за кончик уха, попытав удачу снять с первого раза, но болезненное «ай» Чонгука рушит планы. — Ты чего, больно же. Не дергай. — Надутые щеки и обиженный взгляд забирают у Чона десяток лет. Тэхен, до сих пор не нашедший способа противостоять детскому личику вкупе с потрясающим сильным телом, умиленно вздыхает и клюет его в выпученный бантик губ. — Извини, милый. Я хотел снять с тебя эти уши, — длинные тонкие пальчики игриво вышагивают по груди Чонгука. Тэхен льнет к нему, желая вновь получить грубые руки на своей талии. — Сделаю все, чтобы загладить вину. И Чонгук почти ведется. Он не железный, вообще-то. У Кима на него крепко стоит, несмотря на выпитое количество алкоголя, — который был определенно ужасного качества, раз не взял ни одного из них, — и на не единожды прерванный за эту ночь флирт. Такое не может не льстить и не тешить эго. Тэхен, готовый еще в гостиной залезть на него с руками и ногами, не мог не соблазнять. Только фраза про уши смутила и застопорила Чонгука. — Я думал, ты мне волосы вырвешь, — неловко усмехается он и жарко выдыхает в подставленные под ласку губы. Поблескивающие в свете ламп, так манят, просят прижаться к ним своими губами, зацеловать до большей припухлости, чем уже есть. Тэхен будто нарочно облизывается, но у Чонгука все равно прикипает взгляд. — Настолько больно? Давай снимем их с тебя, чтобы не мешались, — урчит Тэхен, сходя на шепот. Звучит двусмысленно — Чонгук может подумать на что угодно. И, кажется, он правда позволил бы Тэхену снять с него все, что тому вздумается. К сожалению, ловкие пальцы тянутся к тем же ушам. Вся пятерня зарывается в каштановые волосы, приятно оттягивая назад. Пальцы массируют корни волос, кожу, и Чонгук закрывает глаза от удовольствия, готовый мурчать, словно домашний кот. Раньше он никогда не наблюдал за собой особой любви к подобным ласкам, но сейчас искренно готов продать и душу, и тело, если взамен его продолжат почесывать так интенсивно, так чувственно и хорошо… — Странно, не могу найти заколки, — пыхтят в подбородок. Когда он открывает глаза, то видит действительно сосредоточенного Кима, закусившего кончик языка от усердия. — Я не закалывал их заколками. — Чонгук чувствует себя ужасно разморенным и обласканным, хотя его чесали какую-то жалкую пару мгновений. — А как ты их к голове прикрепил тогда, умник? — Упершись руками в бока, Тэхен даже отходит от него, надувшись в позе чайника. Со скорбью на сердце Чонгук провожает пальцы, делавшие ему приятно. — Так ободок же, — жмет плечами Чон. Обычные уши на самом обычном ободке. Колются ужасно своей искусственной шерстью, а в остальном простые уши, как и все те, что он видел в магазине. — Нет там ободка. Ты их приклеил, что ли? — Тэхен задумчиво косится и отходит к невыпитому стакану с пивом. Прикончив остатки, бросает емкое: — Колись, — и наливает в стакан воды по каемочку. — Да как нет-то. — Чонгук недоволен. Эти сраные уши обламывают им с Тэхеном весь настрой. Опять. Нет, конечно, им ничто не помешает настроиться на их маленькие игры снова. В конце концов, оба ждали и готовились. Но все же уши… стоит снять. И почему-то, коснувшись их, Чонгук чувствует прикосновение не только пальцами. Ощущение странное, необъяснимое. Он сминает ухо, и то упруго поддается. В голове, или где бы то ни было, возникает дискомфорт. Чонгук сконфуженно оборачивается к Тэхену и застает его застывшим со стаканом в руке. — Мать твою… они двигаются, — Тэхен сипит, будто слова приходится выдавливать из горла. И пялится на что-то над чоновой головой так ошарашенно, что Чонгук невольно замирает тоже, вжимая голову в плечи. А вместе с тем чувствует, как в волосах к голове жмется… что-то еще. На кухню опускается тишина. Такая, которая обычно бывает, когда в помещении нет ни единой души. Они вдвоем стоят друг напротив друга, глазея так, словно за окном упал метеорит или начался апокалипсис. Что угодно. Что угодно, только не шевелящиеся на голове уши. Первым оттаивает Тэхен. Подлетает пулей к Чонгуку, забыв о стаканах, и дергает за голову к себе, чтобы рассмотреть ушки получше. Хотел бы Чон, чтобы тот заставлял его опускаться ниже в других обстоятельствах, но приходится лишь сдержать рвущийся наружу нервный смешок. — Гук-и, это безумие какое-то… — И он был бы полностью согласен, если бы не подозрительно мелькнувший восторг в чужом голосе, наталкивающий на мысль, что понимание безумия у них с Кимом различается. Тэхен делает резкий ошарашенный вдох. Прежде, чем Чонгук успевает выпрямиться и спросить, что стряслось, тот с пугающей скоростью опускается на пол и касается Чонгука так, что по хребту пробегает разряд. Приятно. Ужасно приятно скапливающийся в паху. Он ошарашенно косит глаза на Тэхена и видит, как тот с щенячим, — да простят его за каламбуры, — взглядом обнимает повиливающий хвост. Тэхен повержен. Окончательно и бесповоротно снова влюблен. Чонгук видит это по его глазам. Слезящимся, черт возьми, глазам. Он уповает на его пьяную сентиментальность, на внезапный прилив нежности, и не хочет признавать то, что даже не может объяснить. Тэхен умиляется его внезапно вросшим в тело ушам и хвосту. Уму непостижимо. Однако одна мелькнувшая мысль, — разумная, шепчет что-то внутри, — толкает его на то, чтобы поддаться происходящему, наклониться к Тэхену и, заставив открыть рот, проверить место крепления клыков к настоящим зубам. Чонгук потеряно оседает на пол, когда понимает, что не находит его и не найдет. Места стыка зубов с клыками нет, все гладенько, а Тэхен, догадывающийся о том, что сейчас происходит в мыслях Чонгука, несдержанно улыбается во все двадцать восемь зубов и четыре клыка. Вампирских клыка. — Кажется, я знаю, почему ты всю ночь не мог напиться… — голос Чонгука отрешенный. Тэхен косится на стакан, на который и правда совершил очередное нападение за ночь, и немного подбирается, чутко ощущая настроение Чона. Весь его вид — потерянный, шокированный, кричит о том, что кое-кто воспринял ситуацию куда серьезнее. Это нагоняет немного жути. Тэхен даже зябко ежится, обхватывая себя руками, когда Чонгук говорит с подступающим ужасом. — Все это время ты хотел не воды… Ты хотел крови, Тэхен. За окном должна сверкнуть молния. Не сверкнула, но должна была. В чьих-то из их мыслей определенно сверкнула. С громким оглушающим грохотом. Тэхен хмурится, утыкаясь взглядом в пол, и на пробу оглаживает клыки языком, прислушиваясь к ощущениям. Чонгук видит, как Тэхен облизывается, и не смеет шевельнуться. Когда тот резко вскидывает голову, он вздрагивает, ощутив во лбу дыру от такого прямого взгляда, и пытается морально подготовиться к тому, что… нужно будет сделать что-то. Сразу же как только Тэхен проявит свой вампиризм. Он определенно что-то сделает. Сбежит из этого дома, закинув клыкастого Кима на плечо; сиганет в окно, чтоб только хвост видно было, оставив целый коттедж ужина для возлюбленного теперь кровососа; завизжит, как девчонка, потому что перепугал сам себя… Тэхен расслабляется всем телом и легко пожимает плечами: — Ну не знаю. Я не хочу сожрать тебя. Может быть, немного покусать, — он лукаво щурится, сходя на игривое мурчание в конце. Мягко поведя плечом, упирается руками в пол и ползет к Чонгуку, как кошечка, предвкушающе облизываясь. — Сложно устоять, когда перед тобой такой сексуальный волчонок. Чонгук растерянно хлопает ресницами и не сдвигается с места, практически не дыша. Кислород вместе с запахами поступает поверхностно, едва проникая в легкие. Чем ближе оказывается Тэхен, тем меньше ему хочется уметь дышать. Он совсем не понимает, чем руководствуется, когда, игнорируя голос разума, ведет носом по воздуху и делает глубокий вдох. Потому что густой дурманящий запах чего-то родного, чего-то, что принадлежит ему, бьет в голову сильно и опьяняюще. Лучше любого напитка, выпитого им за ночь. Чонгук вдыхает глубоко, забивая до отказа легкие. Не может насладиться. Боится выдохнуть и вместе с воздухом выпустить наружу сводящий с ума аромат. Тэхен близко, заполняет собой все пространство. Это запах Тэхена. Чонгук уверен. Ничто больше не может пахнуть настолько привлекательно. И он хочет этот запах себе. Острая нужда пометить Кима собой, покрыть, подчинить и присвоить кружит голову. Он резко открывает глаза, не понимая, когда закрыл их. Тэхен так близко, что Чон видит собственное отражение в его расширенных зрачках, и выглядит Чонгук совершенно дико. Хвост бьет по полу, как у перевозбужденного пса. Когда Тэхен, не сводя с него своего жгучего взгляда, опускается лицом к бедрам, вжимаясь щекой в пах, Чонгук понимает, что он и есть перевозбужденный пес. Длинные изящные пальцы играючи оглаживают шовчики штанов вокруг вздыбившейся ширинки, а другая пятерня дразняще зарывается в шерсть хвоста, мягко сжимая твердую его часть. Чонгук натурально скулит, жмурясь, потому что в мыслях «еще немного — и Тэхен так же будет сжимать этими пальцами его требующий разрядки член». Кровь в венах закипает. В штанах становится немного липко. Чонгук обильно течет от умелых ловких касаний — ужасно простых, но невыносимых и изводящих. Бедра сильно напрягаются, и мышцы под кожей каменеют. Он сдерживается, чтобы не толкнуться тазом вперед, навстречу прикосновениям. Все тело горит, и он понимает это, только когда Тэхен забирается прохладными пальцами под одежду, холодя кожу живота. — Тэхен… — голос срывается и хрипит. Чонгук под Тэхеном рычит. Не по-человечески. Это должно отталкивать и пугать, но Тэхен возбужденно сжимает пальцы на хвосте и члене, скованном грубой одеждой. Чонгук протяжно стонет. Ему, кажется, никогда не было так хорошо. Нет, точно не было. Ким приподнимает голову, обнажая поплывший взгляд и сильно испачканные слюной клыки. На джинсах, в месте, где он лежал — темное пятно. Слюна поблескивающей ниточкой тянется от пухлых губ ко влажному следу. И хотя тот ждет продолжения слов, какой-то фразы, готов покладисто слушать — Чонгук смотрит на едва ли не давящегося слюной Тэхена возле его члена и не может сказать ни слова. Тяжелое, сбитое дыхание не поддается контролю. Я трахну тебя прямо сейчас. Чонгук рычит, стискивая прорезающиеся волчьи клыки. Выебу на полу этой чертовой кухни. Тэхен соблазнительно прогибается, сильнее выпячивая округлый зад. Что-то звериное говорит в Чонгуке. Он не знает, что именно должен сделать, но вид подчиняющегося, прогибающегося для него Тэхена самый правильный; то, что надо. Волк в нем утробно рычит, прорезая и голос Чонгука — хвалящий покорную крошку, довольный ее поведением, тем, как она красуется. Чонгук облизывается, царапая язык о выпущенные клыки, и понимает, что должен сделать с ними что-то. Сделать что-то ими, и правильно. Он подается вперед, действуя по наитию, и внезапно слышит шелест шагов, приближающихся к ним. Во взгляде Тэхена мелькает сознание — он тоже слышит человека. Человека, так не вовремя решившего зайти на кухню. — Надо уходить, — бескомпромиссно заявляет Чонгук, гипнотизируя не прикрытый ничем дверной проем. Тэхен послушно кивает. Надо уходить. Мягкой поступью мгновением позднее на кухню ступает юноша с яркой, как опадающие листья, огненной шевелюрой и ведьминской шляпой на макушке. Хосок замирает в проходе, оглядывая все помещение, и останавливается взглядом на нежных колышущихся занавесках, потревоженных ночным ветром. Беззвучно порхнув к открытому окошку, он всматривается в пустоту улиц и, утомленно вздохнув, закрывает неаккуратно оставленную раскрытую створку.

***

— Хочу закусать тебя, — Тэхён взбудоражен. — Получается, вампиры реальны. Но меня никто не кусал и я не орал от боли, когда обращался. Как это произошло? Когда это произошло, — торопливо заталкивая Чонгука в спальню наконец-то их дома, он без прелюдии тянет его к постели. Чонгук не чувствует, что Тэхён правда нуждается в том, чтобы думать над своими вопросами. Таковые и возникли лишь потому, что свежий осенний воздух взбодрил их и привел в чувства. — Если это хэллоинская акция такая, мы обязаны опробовать как можно больше. Они вряд ли вспомнят, какими силами добирались до дома и с какой скоростью промчали мимо одиноко стоящего в саду чучела. Члены, зажатые в штанах и истекающие от мелких касаний и предвкушения жаркой ночи, не дают им растрачивать время. Чонгук неопределенно мычит на чужие слова, как никогда жалея, что купил Тэхену корсет с ужасно огромным количеством дырочек для плетения, и торопливо пытается ослабить все ленты, чтобы хотя бы стянуть его, спустив вниз по пышным бедрам. — Я не хочу никого прикончить. Только немного покусать тебя. Боже, Чонгук-и, ты такой горячий. Корсет и плащ с шелестом падают под ноги. Тэхен судорожно выдыхает, когда Чон укладывает его на подушки, наваливаясь всем телом сверху. Выгибаясь, он грудью и животиком вжимается в твердые рельефы мышц, запрятанные под одеждой. От Чонгука пышет жаром, и это легко ощущается через ткань. Подрагивающими руками Ким пытается избавить его от костюма, чтобы чувствовать обнаженную кожу. Это уже не так сложно, как тому пришлось возиться с корсетом, вещи легко поддаются. Чонгук помогает ему раздеть себя и мажет взглядом по своим рукам, не в силах вспомнить, где оставил перчатки. Он забирается пальцами под тэхенову блузку, вытянув ее из штанов, и с чувством сжимает нежную кожу талии. Мягкая, гибкая и чувственная, так безжалостно была сдавлена корсетом весь вечер. Он сминает ее, ощущая проступившую мягкость между пальцами, и ловит стон Тэхёна губами. — Ты прохладный, — шепчет в разомкнутые губы и коротким движением лижет высунутый для глубокого поцелуя язык. — Согрей меня, — Тэхён, не получивший своего поцелуя, но отчего-то так нуждавшийся в нем, жалобно хнычет. Он просяще подставляется под чоново дыхание, а тот безжалостно ускользает, нырнув к соблазнительно красующейся тонкой шейке. Вампир здесь не Чонгук, но он чувствует тягу к беззащитной шее не менее сильную. Касается ее изгиба губами, грубее сдавливая талию, отзывчиво покрывающуюся мурашками и идущую под его ладонями покрасневшими маленькими складочками — хват настолько сильный и подавляющий, что ни она, ни сам Тэхён не могут противиться. — Поцелуй меня. Чонгук-и, пожалуйста, — обычно низкий голос утончается от мольбы. Тэхён такой нуждающийся и звучит до головокружения потрясающе. Чонгук пытается понять, почему тот внезапно стал разговорчивым в постели — потребность в том, чтобы говорить, или в том, чтобы заговорил Чонгук. Что бы то ни было, он чувствует себя обязанным дать Тэхену то, в чем тот нуждается. Чувство сильно, как никогда прежде, и приятно настолько же. Это он даст своей паре то, чего она хочет. Это он сделает для нее все и ублажит наилучшим образом. Поцелуй получается влажным и неглубоким. Они с непривычки стукаются клыками и чудом не ранят острыми кончиками губы и языки. Тэхён стонет, наслаждаясь неприкрыто и с поражающей отдачей. Что-то внутри Чона отзывчиво реагирует на возбужденную пару, член в джинсах дергается и больно упирается в ширинку. Чонгук ловко расстёгивает пуговки темно-синей блузки, пока Тэхен упорно сдергивает с него джинсы в облипку. Те как вторая кожа и даются туго. Он даже слышит капризные нотки, когда Тэхен тихо скулит от острых зубов на шее. Под клыками поразительно не шумит горячая кровь. Она словно заснула в венах. Не греет, но и замерзнуть телу не дает. Это волнует Чонгука, все его новообретенное естество. Волк внутри скалится. И от того, что вампир под ним полностью подчинён его воле, скалится довольно. Чонгук рассыпает укусы по медовой коже и, когда Тэхён наконец справляется со штанами, облегченно выдыхает, посылая по изящному плечу мурашки. Бедра невольно толкаются вперед, ища необходимое трение. Он почти не контролирует мелкие ускоряющиеся движения таза. Ему невыносимо хочется толкнуться членом во влажную тесноту, и услужливо вскинувший бедра Тэхен не помогает держать себя в руках. Красная, налившаяся горячей кровью головка проезжается по грубой ткани чужих брюк. Чонгук взрыкивает, безудержно толкаясь в подставленные ляжки. Если бы он услышал себя со стороны, то искренно испугался бы звуков, которые издает. А Тэхен, сжавшийся и будто уменьшившийся в размерах, дрожит от возбуждения. Подрагивающие тонкие пальцы касаются пачкающей брюки головки. Она выскальзывает из слабой хватки, восхитительно мокрая и перепачканная в смазке, из-за чего Тэхену приходится постараться, чтобы прижать двигающийся крупный член к своему, все еще скованному одеждой. Чонгук сменяет мелкие движения на размашистые и уверенные. Жмурится, загнанно дыша — так, словно гонится за первым оргазмом, измученный ласками еще в чужом доме и длительным ожиданием после. Увлажнившиеся волосы спадают на лицо, привлекательно покачиваясь вместе с ним. Тэхен, загипнотизированный этим зрелищем, раскрасневшимся и порыкивающим Чонгуком, и готовый кончить следом сразу, как Чон содрогнется в оргазме, растерянно пищит, потому что в мизинчик с каждым глубоким долбящим движением начинает упираться что-то крупное. Это что-то — еще горячее, чем скользящая в ладони длина. Тэхён трудно сглатывает скопившуюся слюну и пробует позвать: — Чонгук-и, постой… — его подводит голос, сходящий к беззвучному открыванию рта. Слабые звуки, которые он издает, едва ли могут посоперничать с оглушающим властным рычанием. Чонгук, слабо соображая, трахает изящную ладошку, беспощадно стимулируя тэхенов член, и не собирается прерываться. Тонкие стоны и хрипы достигают вжатых в волосы упругих ушей, но не долетают до сознания. Волк слышит, что его паре хорошо. Он чует дурманящий запах возбуждения, заполняющий спальню, и не намеревается останавливаться. Тэхён жмурится и быстро опускает голову, пока смелость говорит за него. Видит, как ему в руку, в крайний и самый маленький пальчик упирается красное, распухшее основание крупного члена. Оно налито кровью сильнее, чем красиво блестящая головка, и, отстав от руки с сочным чавком смазки, грубо врезается в руку снова. Чонгук яростно втрахивает это ему в пальцы, не пропуская ни единого толчка. — Гук-и, господи… Господи, Чонгук, — сипит Тэхён, бессмысленно пытаясь дозваться. Он не может поверить в то, что видит, потому что на члене Чонгука — самый настоящий узел. Осознание этого потрясает. Напряженные бедра сводит томительной судорогой. Тэхён, делая лишь одну маленькую догадку, приподнимает пальчики, позволяя узлу скользнуть под них, и сразу зажимает, создавая для распухшего основания тугой кокон из собственной ладошки. Чонгук, ограниченный в движении, рычит громче и яростнее, и Ким пугливо думает, что совершил ошибку. Но Чон, сорвавшийся на мелкие жесткие толчки, запрокидывает голову и жмурится. На лице — выражение, полное наслаждения. Чонгук сбивается на затихающий скулёж и скручивает хвост колечком, становясь похожим на домашнего пса, а не жуткого оборотня. Любовно обводя мутным взглядом ушастого, загнанно дышащего Чона, Тэхён аккуратно сжимает член и начинает мягко потираться пахом об узел, делая едва заметные движения. Когда под пальцами резко намокает, а ткань брюк пропитывается влагой, он позорно всхлипывает и кончает следом. В уголках глаз выступает влага. Возбужденный и ужасно чувствительный сейчас, Тэхен не знает, куда деться от томительной ломки. Член под пальцами горячий, почти обжигающий. Жар, растекающийся в паху вместе с брызнувшей спермой, не отпускает, как должен, а завладевает им еще больше, поддаваясь неконтролируемым развратным мыслям. Тэхен беспомощно хнычет. Эта штука под его пальцами, этот узел — то, чем Чонгук заполнит его, когда использует жаждущую подготовленную дырочку вместо услужливой руки. Растягивая себя днем в душе, он не рассчитывал на широкий и плотный звериный узел, который будет распирать его в два раза сильнее обычного. Сильнее того, к чему привыкла жадная до секса дырка. А Чонгук, потерявший сейчас голову в погоне за оргазмом — совсем не тот, кто пожалеет растраханную попку, даже если Тэхён будет на пределе, будет плакать на члене и умолять не долбить так быстро. Правила игры сменились на совершенно неизвестные им обоим. Это одновременно волнует и топит Кима в жгучем предвкушении. Чонгук всегда был хорош в постели, но еще никогда не позволял себе обходиться с ним безжалостно, как с услужливой и всегда готовой насадкой. Тэхен внезапно понимает, что хочет узел везде — в хорошенько растраханной попке, во влажном и подставленном рту, чтобы Чонгук вплетался пальцами в волосы и натягивал за них на член, заставлял давиться и затыкал узлом, растягивая щечки, не позволяя прокашляться. — Чонгук-и… — тихонько выдыхает Ким, почти не надеясь на ответ. Но Чонгук, на инстинктах продолжающий слабо толкаться в расслабившуюся ладонь, вопросительно мычит. Чон наклоняется к помеченной поцелуями и укусами шее, оставляя несколько неторопливых отчетливых засосов, обжигающих прохладную кожу. Вкладывает в них всю благодарность: за то, что Ким позволил совершить это с собой; за то, что не испугался и не оттолкнул. Маловероятно, что Тэхен физически справился бы с тем, чтобы скинуть с себя предоргазменного одичалого волка. И все же Чонгук искренне благодарен. Он загнанно дышит, согревая нежное плечико. По красиво выделенной линии ключиц бегут мурашки — для вампира волчье дыхание слишком. Чонгук еще не пришел в себя, кончил до того бурно, что перед глазами мелькают звезды. Запах Тэхена, испачкавшего себе брюки без прикосновений напрямую к члену, но томящегося в ожидании продолжения, не должен ощущаться так сладко. От Кима вообще никогда не пахло сладостью. А сейчас в легкие забивается только этот дурманящий приторный аромат, щекоча чувствительный нос и внутренности. С чувством уткнувшись носом в облюбленную шею, Чонгук улыбается, ощущая зарывающиеся в волосы пальцы. — Ты зверь, знаешь, — урчит Тэхен, и Чонгук усмехается. Да, знает. Чувствует подергивание ушек, отзывающихся на любимый голос. — И я не о хвосте с ушами. Заинтересованный, Чон выныривает из плечевого сгиба и окутавшего его аромата, стараясь сконцентрировать плывущий взгляд на карих глазах. Вместо ответа Тэхен мягко толкается тазом в обнаженный пах. От острой чрезмерной стимуляции Чонгук шипит: после такого потрясающего оргазма у него даже не упал. Приподнявшись на руках, он смотрит на собственный член, как на предателя, но когда видит медленно уменьшающуюся опухлость у основания, растерянно замирает. Так же, как замирал Тэхен до этого, пытаясь переварить информацию. Он не заметил, как у него на члене взбух узел. Он трахал Тэхена до помутнения в глазах и не заметил, как взбух узел. Не получивший возможности сделать то, для чего тот существует, не заткнувший брызнувшую сперму в славненькой и одуряюще пахнущей сучке, узел почти сдувается на глазах. Тэхен касается его подушечками, заставляя Чона вздрогнуть, и с совершенно очарованным взглядом оглаживает контуры. — Я хочу его в себе, — шепчет с придыханием, слабо надавливая пальчиками и вынуждая Чонгука сдержать мучительный стон. — Хочу его везде, Чонгук. Тон, не терпящий возражений. Чонгук бы и не посмел. Он бы позволил Тэхену все и больше. От одной мысли, что чувствительный отзывчивый узел окажется во влажной сжимающейся глотке, Чонгук намокает. Возбужденный член течет, призывно дернувшись, а щекочущая капелька смазки ощущается после оргазма особенно ярко. Пушистый хвост сходит с ума, выдавая своего хозяина и его еще не озвученное, но плохо скрываемое согласие — да, он согласен. Абсолютно, совершенно точно согласен. Смущает только одно. Вампирские клыки. Тэхен облизывается, блестя острыми кончиками зубок и явно предвкушая угощение, которое Чонгук даст ему. А Чон смотрит на то, как клыки давят на пухлые губы, соблазнительно проминая упругую мягкость, и старается не думать, что между ними окажется его член. С нежной головкой и крупным узлом, который едва ли протиснется между клыками и в сдутом своем положении. Да что там, толщина самого члена не позволит безболезненно скользить между зубов. Не то чтобы Чонгук боялся, что его сверхчувствительный сейчас и единственный имеющийся в наличии член укусят или проткнут насквозь… Но немного, совсем на мгновение он испытывает волнение по этому поводу. Заметив заминку и то, куда устремлен чонов взгляд, Тэхен по-доброму усмехается, сильнее обнажая острые зубы. — Что случилось, Чонгук-и? Ты не торопишься положить эту очаровательную штучку мне на язык. — Тэхен подначивает и дразнится, подталкивая к действию. Потому что правда хочет ощутить во рту горячий увесистый член, который распирал бы нежное горло изнутри так хорошо. Вместе с мясистым разбухшим узлом грубо натянул бы щеки и надавил на язык. Заставил бы облизать все выступающие венки, обвести вокруг и подавиться объемом, который Тэхен обязательно примет в себя и доведет до обильно брызнувшей спермы. Чонгук, недоверчиво выжигающий выступающие под губами клыки, ему не помешает. — А ты уверен, что справишься с этим? — Чон коротко кивает на маняще приоткрытые губы, растянувшиеся в соблазнительной улыбке. — А ты попробуй — и узнаешь, как хорошо я могу справиться с этим. Тэхен выделяет последнее слово и дерзко щелкает клычками возле носа напряженного волка, откровенно играясь. Удовольствие требует жертв. Он почти говорит это, но кусает себя за язык в последний момент, потому что если скажет, то жертвой окажется сам. Чонгук разложит его и поимеет до сладко поджимающихся пальчиков, а узел на язык так и не положит. Тэхен не может этого допустить. — Ты ни разу не делал минет ртом, полным вампирских клыков. Откуда столько уверенности? — натянуто усмехается Чон. Он имеет полное право опасаться любого исхода, кроме хорошего, когда речь идет о члене и клыкастом отсосе. Его слова не лишены смысла и логики. Этим он пытается убедить себя, игнорируя мельтешащий за спиной хвост. Копчик начинает неприятно тянуть от непривычного веса и мышечной активности там, где ее почти не бывало. Чонгук даже взрыкивает, приказывая неконтролируемому отростку успокоиться, словно тот живет отдельно от него и обязан послушаться. — Я слышу, как забилось твое сердце, Чонгук-и, — Тэхен идет в наступление. Плавное, воркующее наступление. Нападение вместо защиты. Отсутствие ответа на вопрос и провокация. Потому что уверенности в нем никакой — он без понятия, как будет справляться с топорщащимися зубами. Но если даст Чону такой ответ, жаркого минета ему не видать. Мягко огладив пальчиками подтянутый торс и упругую грудь, он обнимает ладошкой напряженную шею и зарывается самыми кончиками пальцев в короткие волоски на затылке. Соблазняет. — Опустим тот факт, почему я вообще слышу твое сердцебиение словно у себя в голове. Неужели все-таки испугался? — Настолько хочешь мне отсосать? У Чонгука где-то из глубины, будто бы из самого желудка зарождается утробное грубое рычание. Непривычная вибрация, волнами идущая по всему телу вслед за фантомным ощущением тэхеновых касаний, доходит до горла и толкается в кончики чужих пальцев на загривке, не пускаемая сквозь стиснутые зубы. Жар выворачивает внутренности и будто толкает на то, чтобы поддаться уговорам Тэхена, а это уже парадоксально. Чонгуку не свойственно вот так вестись на подначивания, если он сам не захочет этого. Не в его стиле поддаваться дешевому «слабо» и манипуляциям. Тэхен, когда-то живший в семье профессиональных манипуляторов, проработал проблему и превратил ее в изюминку в их отношениях — флиртовал открыто, дразнил и заводил маленькими игривыми шантажами, дерзил и язвил поразительно ловко, вызывая усмешку и жаркую активность в штанах. Сейчас Чонгук чувствует, словно тот не в шутку, а всерьез вынужден уламывать его дать то, чего очень хочет. Какая-то часть внутри Чона, та новая, догадывается он, возмущенно шевелится в сознании, не понимая, почему их пара вообще должна уговаривать их сделать что-то для нее. Напоминает: они обязаны сделать для Тэхена всё. Если Тэхен хочет волчий узел в зубах, он его получит. Даже если это означает конец для чонова члена. Игриво облизывая клычки, Ким размыкает потрясающе пухлые манящие губы, чтобы ответить, подразнить или уколоть словами сильнее, чем мог бы клыками. Но вместо этого выпускает с выдохом удивленный звук — Чонгук за поясницу поднимает его вслед за собой, словно перышко. Немедля сойдя на пол с кровати, Чонгук встает перед постелью и заинтриговано сидящим на ней Тэхеном так, чтобы упереться коленями в ребро матраса. Тяжелый набухший член грузно качается в воздухе. В таком положении он идеально провисает прямо на уровне красивого лица с горящими от нетерпения глазами. Тэхену будет достаточно открыть рот и прильнуть ближе, чтобы налившаяся алая головка тяжело легла на язык. Он так и поступает. — Ну давай. Покажи мне свое мастерство, — усмехается Чонгук, нежно оглаживая натянувшуюся щечку, когда Тэхен бросает томный взгляд из-под опущенных ресниц и короткими движениями берет глубже. Ким старательно широко открывает рот, как может прячет верхние клыки мягонькими губами, нижние скрыв гибким влажным языком. Увесистый горячий член, давящий на язык, мокро скользит по неровности выступающих под ним зубов. — И только попробуй зацепить клыками. Внезапно Чонгук чувствует, что правда сделает… что-то, если вампир позволит себе задеть член зубами. Несмотря на то, что уже смирился с дырками от клыков в стволе, воплотит свою маленькую угрозу в жизнь и оттрахает до безвольного, ничего не соображающего состояния, например. Эта мысль ему определенно нравится. Внутренний волк одобряюще вскидывает хвост, из-за чего хвост Чонгука взвинчивается вверх, повторяя звериный жест. Заинтересованно дернувшись, упругие уши крутятся вперед, отмечая, как шелестит постель от попытки Тэхена свести дрогнувшие бедра. Тэхен продолжает покачивать головой, не насаживаясь глубоко. Движения маленькие, едва ли не крохотные, и стимулируют только нижний рельеф головки, поглаживая расположенные рядом с ней венки. Он с каждым покачиванием берет понемногу больше длины и, когда головка начинает давить на верхнее нёбо, понимает, что не сможет заглотить весь член, если продолжит в том же духе. Он не коснется желанного узла даже губами. О том, чтобы заткнуть себе им рот, останется мечтать. Тяжесть члена вжимает язык в острые клыки, заставляя ерзать по ним нежной нижней его частью, почти болезненно раздражают. Чонгук смотрит сверху вниз, склонив голову вбок, заинтересованно и ожидающе. Не предпринимает никаких действий. Пока не предпринимает. Ждет, чтобы полюбоваться, как Тэхен справится с игрушкой, которую выпросил и которая ему, видимо, не по зубам. Тэхен сводит ноги и давит обеими руками между ними на возбуждающийся, требующий трения член, заводится под темным взглядом насмешливых глаз. Он недовольно пыхтит, потому что не согласен — у него получится. Обязано получиться. Жажда получить этот член в глотке почти нестерпимая. Солоноватый, обычно отталкивающий привкус естественной смазки внезапно ощущается как самое вкусное лакомство. Тэхен не уверен, с чем это связано. Может догадываться, и оттого ему ужасно интересно, какие еще сюрпризы преподнесет новая сущность. Резкое желание прочувствовать густую сперму на вкус прошивает все тело от копчика до покрывшейся мурашками шеи. Отсосать Чонгуку и заставить спустить прямо ему в горло становится потребностью на физическом уровне. Тэхен вжимает языком член в верхнюю стеночку глотки, по-мазохистски принуждая себя терпеть рефлекс, и вкусно чавкает из-за обилия выступившей слюны. У него получается даже культурно пресечь рвущийся наружу кашель и оставить только глухие звуки выталкивающегося толчками воздуха. Горячий член раздражает прохладные клыки и рот, из-за чего ему кажется, что он скорее захлебнется податливо вырабатывающейся от раздражения слюной, чем подавится увесистым членом. И это все — настолько потрясающе кружит голову, что мысли, судорожно мечущиеся в поисках способа убрать клыки, замирают на месте и исчезают. Он просто сделает это. Ему надо — и все на этом. Десна в районе клыков вспыхивают режущей болью, вырывая из Тэхена страдальческий стон. Боль пульсирует, и нежная плоть ноет, но Тэхен, ощутив, что на губы изнутри больше ничего не давит, импульсивно насаживается ртом до основания, упорно игнорируя резь в деснах. Упирается носом в лобок, судорожно сглатывает и жмурится, смаргивая накатившие слезы. Вот так. Теперь гораздо лучше. Он на своем месте и получает то, чего хотел. Чонгук в чувствах откидывает голову и звонко мычит, хлестко ударяя хвостом собственную ногу. Для него столько внезапных насыщенных ощущений — чересчур. Тэхену тяжело дышать, но взгляда отвести от такого Чонгука не хватает сил. Этот отзывчивый стон, нескрываемое наслаждение, которое Чонгук показывает, прошивают жаркой волной под прохладной кожей, скапливаются возбуждением в паху. Тэхен чувствует себя так, будто его щедро похвалили за старание. Он уверен, что будь хвост у него, он бы вилял им. Радостно и преданно. Чонгук, словно слыша постыдную мысль, складывает взбудоражено подмахивающий хвост ему на плечо, а ладонь — на волосы. Подрагивающие хаотичные движения пальцев треплют испорченную прическу. Узел на языке ощущается едва ли. Не выделен настолько же, как был перед оргазмом, почти не выраженный, не растягивает желанно губы и щеки. Тэхен судорожно выдыхает, сдерживая капризные звуки силой воли и удушливым давлением члена в горле. Он знает, что нужно сделать, чтобы получить узел, но для этого нужно хорошенько постараться, для этого нужно, чтоб его, ждать. Горячая смазка мешается со слюной, оседая на языке удивительно вкусно и излишками выступая с уголков губ. Даже ноющая боль притупляется, позволяя как следует прочувствовать солоность и терпкую привычную кислинку, свойственную Чонгуку. Он жадно сглатывает смесь, сжимаясь на члене и срывая чонов сдавленный хрип, и снимается с длины, гонимый поскорее довести до оргазма, до разбухшего красивого узла. Чонгук слабо пытается удерживать его на месте, дрогнувшими пальцами вцепившись в темные волосы. Получается из рук вон плохо. А опустив голову, видит на члене смешанные со слюной красноватые разводы. Он взволнованно склоняется к Тэхену, лишая его возможности вернуться ко вкусному члену, озабочено шепчет: «Тэхен, у тебя кровь». Но отторгнутый коротким: «пройдет», — растерянно мычит и выпрямляется. Тэхён притягивает его за бедра ближе, присасываясь к гладкой головке. Возвращает Чонгуку его место, а себе — свое. Густая смазка настойчиво высасывается полными губами. Она скатывается на язык крупными вязкими каплями, смешивая во рту несколько жидкостей. Отдаленно Тэхен чувствует привкус своей крови, выступившей, возможно, из-за врезавшихся в десна клыков. Но больше — соленую смазку и обилие скапливающейся слюны. Он не спешит снова глотать эту сводящую с ума смесь, смакует на языке, и, насаживаясь на член туго всем горлом, очарованно прислушивается к ощущению того, как она сочится и стекает с уголков губ, пачкая подбородок. Слюна скатывается по шее в ямки ключиц, будоража и щекоча, и срывается ниже, когда Тэхен нетерпеливо двигает головой, снимаясь почти по головку и насаживаясь до покалывающего короткими волосками лобка. Слабая хватка пальцев в волосах чувственно сжимается, грубо сгребая в кулак мягкие локоны. Тэхен смотрит прямо перед собой мутными влажными глазами, но, очертив взглядом соблазнительные линии подтянутого торса, впивается в тяжело дышащего Чонгука требовательно и недовольно. Импульсивно надавливающая на макушку ладонь никак не ведет, расслабляется сразу, как только дергает за волосы, пытаясь насадить влажную глотку на член. Тэхена, которого раздразнили опасным рычанием и подавляющей властью, это не устраивает. Он думает, что, если Чонгук дал заднюю и смягчил настрой из-за какой-то там крови, то он обязан дать понять, что его ушастый парень упускает. Добавляя шальную мысль в список того, что собирается сделать с Чонгуком этой ночью, Тэхен сменяет торопливые движения на медлительные, с маленькой оттяжкой, не сильно очевидно вынуждая Чона толкаться самого и давить настойчивее на затылок. С восторгом он ощущает припухший узел на языке и понимает, как вовремя спровоцировал волчонка забрать инициативу в свои руки. Потому что Чонгук, шипя, все-таки задает собственный, немного сбивчивый темп и хаотично потирается узлом о выставленный напоказ язык. Головка бьется точечно в верхнее нёбо, вытрахивая из Тэхена скатившиеся по щекам слезы и хлюпающие, абсолютно развратные горловые звуки. Тяжелые увесистые яйца звонко шлепают об испачканный в слюне подбородок, и Ким мысленно клянется, что это один из самых любимых его звуков. Длинными пальцами оглаживая литые бедра, Тэхен не пытается ни придерживать Чонгука, ни тем более как-то контролировать или тормозить. Он поощрительно гладит горячую кожу на внешней стороне крепких ног, подушечками слабо надавливает на ягодицы, подталкивая пользоваться подставленным ртом и тугой глоткой. А коснувшись основания мягкого, упругого хвоста, издает растерянный булькающий звук и распахивает наполнившиеся влагой глаза — Чонгук словно срывается с цепи. Резкими, припечатывающими движениями втрахивает таз Тэхену в лицо, насилуя нежные стеночки горла. Бедра толкаются вперед, загоняя член в мокрую тесноту, словно по наитию, поддавшись неизвестному импульсу. И Тэхен бы вспомнил, что так, — так агрессивно и неистово, — спариваются животные, когда самец наконец подминает под себя самку и ебет до распирающей нутро вязки. Но подавляющие толчки, жесткая, удерживающая затылок хватка не позволяет собраться с мыслями, оставляя голову пустой и несоображающей. Член таранит рот, разбухающий узел натягивает губы. В один момент Тэхен чувствует прикосновение мокрой хлюпающей внутри головки будто с обратной стороны шеи, словно она коснулась его настолько далеко, что, толкнись она так снова, он ощутит ее позвонками. Тэхен всерьез давится. Адреналин, окативший его холодом и влагой с макушки до пяточек, скатывается в пах, тяжело надавливая на болезненное возбуждение. Он не может остановить приступ кашля, продолжая давиться на каждый толчок и судорожно сжиматься вокруг ствола. А Чонгук, только огладив нежненько свободной рукой натянутую членом щечку, с особым упорством вдавливает мокрое заплаканное лицо себе в пах. Все, на что хватает Тэхена — это глухо жалостливо всхлипнуть и закатить глаза. Потому что, заткнув растраханное горло по самое основание, Чонгук с сорванным хрипом спускает ему прямиком в желудок. Густая вязкая сперма медленно стекает по глотке вниз, вынуждая Тэхена судорожно сглотнуть. Чонгук шипит на это и жмурится, но быстро возвращает взгляд на сидящего перед ним вампира, пытающегося открывать рот как можно шире для распирающего узла, превозмогая тянущую боль и усталость в челюсти. Тэхен не знает, насколько разрушенным выглядит его мокрая мордашка и как долго узел продержится взбухшим. Старается держать рот открытым, а зубы — запрятанными под губами, чтобы не коснуться ими чувствительной припухлости. Собственный член течет, сочась предсеменем, влага пропитывает промокшие насквозь брюки и тонкой ниточкой тянется к простыни. Ему, изнывающему и жаждущему разрядки, не уделяют никакого внимания. Тэхену приходится игнорировать мучительное томление в паху. Ни он, дезориентированный и оттраханный, ни Чонгук, набухший в опасной близости к вампирским клыкам, не сможет дать желанной ласки, чтобы довести до оргазма. Перед глазами сильно плывет от слез и расфокусированного взгляда. Он чувствует мягкие поглаживания в волосах и слышит урчащий голос, но не разбирает слов сквозь шум в ушах. В голове все еще эхом отдаются звонкие шлепки и совершенно пошлые грязные звуки булькающей и сжимающейся на члене глотки, несмотря на тот факт, что теперь тишину комнаты разбавляет лишь воркующий Чонгук. Единственная забота, волнующая Тэхена в данный момент — это услужить как следует вкусному члену и подавляющему узлу. Чонгук дышит немного сбито, усердно пытаясь восстановить дыхание. Все в нем сейчас говорит за него: желание подчинять с оргазмом не исчезло, оно возросло, стоило Чонгуку увидеть, до чего он может довести Тэхена; жажда разрушить вампира в постели стремительно овладевает сознанием, а от мысли, что именно вампир давился на его узле, именно вампир стоит перед ним на коленях и покорно греет во рту член, проглотив всю сперму до единой капли, у Чона кружится голова. Волк требует безжалостно зажать мягкие волосы в кулак, грубо снять кровососа с члена, выставить пухленькой попкой кверху и поиметь до звезд перед заплаканными глазками. Чонгук прикладывает немало усилий, сдерживая несвойственные ему порывы, и вместо этого приглаживает влажные растрепавшиеся локоны, удовлетворенно мурча Тэхену о том, каким послушным тот был и как хорошо справился. За старательной попыткой держать все под контролем, сосредотачивается на них с Тэхеном так, что не слышит даже подозрительного шума со стороны окна, — тот, впрочем, исчез так же быстро, как появился. Чонгук никогда бы не подумал, что однажды будет трахаться, словно животное, с настоящим узлом над переполнившимися яйцами. Что сможет узнать, каким бывают ощущения от него. Узел заманчиво отзывчивый, чувствительный и податливо распухает, стоит волку понять, что перед ним детка, готовая принять сперму, стать наполненной до натянувшегося животика. Внутри Тэхен не такой горячий, как обычно, едва тепленький, а слюна непривычно сильно холодила головку, стоило ей почти выскользнуть из тугого обхвата губ во время отсоса. Быстрые беспощадные толчки не согрели влажный ротик трением и жаром самого Чонгука. И это то, с чем они еще не сталкивались, но что внесло в обыденный излюбленный минет изюминку, пришедшуюся Чонгуку по вкусу. Они стоят в таком положении некоторое время, прежде чем Тэхен, немного пришедший в себя, сладко причмокивает и начинает ерзать по простыни, посасывая спадающий узел. Вкус одуряющей смеси слюны, смазки и крови, туманившей ему разум, слишком быстро потерял краски. Оставшегося послевкусия внезапно не хватает, а сперма Чонгука, которая могла насытить его неизведанную жажду, плещется глубоко в нем, так и не попав на язык с чувствительными рецепторами. Он неохотно снимается с члена и, когда понимает, что спавший узел больше не может удовлетворить его, интуитивно тянется поцелуями к крепким бедрам и подтянутому торсу с выступившей на них испариной, попутно избавляя себя от дискомфорта в виде брюк и липкого грязного белья. Горячий ствол в прохладном рту — это потрясающе. Охуенно. Только теперь Тэхену этого мало. Он целует солоноватую нагревающуюся под его губами кожу, ими же чувствует, как интенсивно бьется в венах кровь. Соблазненный звуком и этим ошеломляющим чувством, сцеловывает каждую капельку пота, прослеживая губами линию вен под кожей, почти вылизывает Чону живот. Клыки в деснах заинтересованно прорезаются, возвращаясь на должное им место. И Чонгук, заинтригованный неожиданной инициативной лаской от Тэхена, потрепанного и еще не пришедшего в себя окончательно, опасно щурится, предупреждающе и по-звериному шипя — заметил блеснувшие меж опухшими губами клыки. Тэхен гоним нарастающей жаждой. Не понимает, чего так жаждет и чем оправдать свое поведение, но внутреннее чутье подсказывает, что он поступает верно, он делает все правильно. Это чутье приводит его к паховой линии с тонкой кожей, где вены маняще расположены особенно близко к поверхности. Уткнувшись носом в обжигающий сгиб бедра и живота, он делает глубокий судорожный вдох и ловит запах. Насыщенный, привлекательный, такой, что оторваться невозможно. Разомкнув губы, неторопливо скользит мокрым языком по всей линии, снова пачкая Чонгука в слюне. Ему многого стоит собраться с силами и решиться отпрянуть от нежной обласканной кожи. Облизывая Чона, как пес хозяина, он делает еще один короткий мазок языком и, когда уже заходит за тазовую косточку, когда вот-вот собирается прервать бездумное вылизывание, ненамеренно цепляет тонкую кожу клыками… Из образовавшейся неглубокой царапины стекает алая капля, падая на острый вампирский клык. Густой запах просачивающейся крови забивается прямо в ноздри. Дернувшийся от неприятной рези Чонгук чувствует его тоже и успевает понять лишь то, что взбрыкнувший внутри волк выходит из-под контроля. Этого не должно было произойти. Он думал, что будет легко сдержать зверя, позволить ему повиливать хвостиком от удовольствия, когда вампир, уподобляясь суке, склонял голову и подлизывался. А теперь туманно осознает, как опрокидывает Тэхена на кровать, бесцеремонно зажимая руки над головой, как угрожающе рычит в лицо ошарашенного Кима, болезненно впиваясь другой рукой в вампирскую шейку. У Тэхена под ним зрачки затапливают радужку, а крылья носа судорожно дергаются, расширяясь. Тот пытается поерзать под вжавшим его в постель волком, но делает это слабо, будто тело действует само, без усилий и осознания потерянного хозяина. Чонгук на это стискивает нежную шею и изящные кисти сильнее, срывая задушенный умоляющий всхлип. Тэхен выглядит так, словно жалеет о том, что совершил, что почти укусил волка и сделал это без спроса, — так это видится Чонгуку, — но то, каким нуждающимся он становится непозволительно быстро, идет вразрез с извиняющимся покорным образом. И извиняется, и хочет больше. Волк рычит, не прекращая. Вампир посмел укусить своими бесполезными клыками, посмел пусть жаркую волчью кровь. Тэхен скулит звонче, совсем жалобно, когда хватка на шее слабнет, позволяя голосу прорезаться. А Чонгуку нравится, так невообразимо нравится полная покорность в глазах, изредка прячущихся под трепещущими ресницами, что волк, готовый было задушить грязного вампира, вместо этого опускает взгляд на член Тэхена, болезненно налившийся кровью и зажатый меж их животами. Волк выбирает наказание. Преступно сладкое. Наказание, от которого вампир не будет помнить себя, потеряв голову в многочисленных оргазмах и растрахивающих зад толчках. Чтобы вампир и мысли не допустил больше скалиться на него, обнажать зубки, жаждущие впиться в тонко бьющуюся венку под кожей. Чонгука разрывают противоречия. Волк зол и бесится, едва сдерживаясь, чтобы сделать с вампиром уже что-нибудь — растерзать чувствительное отзывчивое тело, разрушить до бессвязных маленьких звуков и заставить умолять волка простить его. Хочет, чтобы вампир унижался сильнее, вымаливая прощение. А Чонгук заведен и не может сдержать желания заставить Тэхена вымаливать это прощение у него на члене. Когда он открывает рот с заострившимися волчьими зубами, словно пасть, то не узнает своего раскатистого голоса: — Умоляй меня, — волк дышит сквозь стиснутые зубы, не сводя с извивающегося Тэхена расширившихся темных зрачков. — Умоляй, чтобы я не порвал тебя сейчас, — на маленькие кусочки, хочет продолжить он, но Тэхен, резко сводящий дрогнувшие бедра, сбивает его со всех мыслей. Тот жмурится, вдыхает густой воздух глубоко в легкие и исступленно стонет, хотя ни Чонгук, ни он сам не дают телу необходимую ласку. Никто из них не делает буквально ничего, а Тэхен готов кончить, потому что волк угрожающе рычит ему в лицо, возбуждая давящей властью и неаккуратно брошенными фразами. — Пожалуйста, — бросает судорожное Тэхен. — Чонгук, пожалуйста… — Маленькая вампирская шлюха. Ты развратнее даже течной суки, — волк выплевывает это грубо, с презрением в голосе и растянувшемся оскале. Но за презрением не может скрыть того восхищения, которое испытывает. В одном теле мешается разъяренный волк и восторженный Чонгук. Но оба — совершенно точно взбудоражены. Перевозбуждены. Они только что повязали Тэхена в глотку, а дернувшийся член все равно отзывается болезненным возбуждением, тягуче скрутившимся в паху. — Чонгук, твой запах… ты пахнешь так хорошо, — всхлипывает Тэхен и мягко вытягивает одну кисть из хватки волка, позволившего ему это. Весь вид Чона, довольно сощурившего глаза, кричит о том, что тихие слова пришлись волку по вкусу. «Конечно тебе нравится, маленькая сучка», — снисходительно порыкивает Чонгук, хищно облизываясь, пока Тэхен дрожащими пальцами пытается коснуться краешка оставленной им ранки. Она зажата их телами и сочится так восхитительно, обжигая кровью, пачкает прохладную кожу Тэхена. Он не может перестать мелко ерзать, растирая кровь на коже, втирая ее в себя, чувствует, как сходит с ума от алой влаги на себе. — Клянусь, Чонгук, я чувствовал твое сердцебиение под языком. Это было так… так… — будто на издыхании, выбивая из себя кислород, пытается описать неописуемое, что-то невообразимое. То, что превратило его в дикого и жаждущего, но не имеет названия, которое Тэхен мог бы озвучить. Он касается, наконец, маленького уголочка царапины и, ощутив перетекающие на пальцы капельки крови, отчаянно стонет. — Чонгук, пожалуйста, позволь мне укусить. Я прошу тебя, пожалуйста, Чонгук. Мне надо. Мне очень нужно. Чонгук недовольно кривится. Не этого он хотел, чтобы Тэхен просил. Близко не этого. Но вид расхристанного и изнывающего Тэхена не дает негодовать слишком сильно. Чонгуку даже жаль его немного. Волк внутри взбрыкивает и рычит теперь не на Тэхена, а на Чона, чтобы жалкий человек даже не смел и мысли допускать поделиться с вампиром своей кровью. Буйство желания и разъяренной бури приводит их к необъяснимому чувству снисхождения по отношению к вампиру, переключается с внутреннего состояния на другого человека, преобразуясь в жгучее превосходство над ним. Чонгук понимает, чего жаждет Тэхен. Как понимает и то, что сейчас волк не позволит дать ему это. Не даст поделиться их кровью. Скрипя зубами, он уступает хищнику возможность овладеть Тэхеном, осуществить все желания, которые жарко вспыхнули в голове, смешавшись с чоновыми. Быть может, после их удовлетворения волк не будет сопротивляться так яростно и позволит Чонгуку позаботиться о маленьких нуждах своей пары. Они скручивают Тэхена совсем безжалостно, хватая под коленями и заставляя того держать собственные ноги, чтобы как можно сильнее раскрыть его перед собой. Выпирающие прорезающиеся когти соблазнительно блестят, проминая кожу пышных бедер. С огорчением Чонгук понимает, что растягивать Тэхена придется без пальцев, иначе рискует поранить. Но волк на эту мысль лишь снисходительно фыркает. Им не понадобятся руки, чтобы подготовить сучку для узла. Длинный язык оставляет поблескивающую влажную дорожку на ягодице. Тэхен чувствительно всхлипывает из-за скользнувших по коже клыков, — будто бы в отместку за то, как это сделал он, оцарапав оборотня. Но острые зубы не вспарывают кожу, не приносят никакого дискомфорта, а щекочут прикосновением. Обжигающее дыхание опаляет оставленные следы касаний. Тэхен повиливает бедрами, не стихая ни на мгновение — жалобные просящие звуки слетают с обкусанных губ. Вампир голоден, понимает волк. Но первыми едят те, кто сильнее, — думает, впиваясь грубым поцелуем в пульсирующий анус. Это правильно. Это так, как должно быть. Он втягивает чувствительную кожицу в рот, вылизывая нежные края. Руками хватается за сочные ягодицы, вдавливая пальцы в краснеющую от грубости кожу. Когти на больших опасно близко к отзывчивому колечку, но он настойчиво растягивает анус, раздвигая и раскрывая для толкающегося мокрого языка. Крупная дрожь пробирает тело под ним, а покачивающиеся в объятиях тэхеновых слабых рук ножки подрагивают особенно сильно, не справляясь с легким чувством опасности, когда по попке проезжаются прохладные когти, рискуя оцарапать. Чонгук вылизывает глубоко. До беспомощных вскриков, ласкающих слух. Почти лакает Тэхена, как животное, проходясь по пульсирующей дырочке широкими мазками, и вкусно, не стыдясь, чавкает, словно по-настоящему ест. Меж ягодиц от слюны мокро и хлюпает. Как бывает только когда Чонгук перебарщивает со смазкой, потому что иногда Тэхен любит грязно. Чтобы вместе со шлепками бедер о задницу было слышно влажное чавканье. Чтобы постель после секса была испачканная, а в ванной приходилось тщательно промываться, потому что скользкие следы доходят до колен и вся смазка втрахана глубоко внутрь. Сейчас они не использовали никакую смазку. Вся влага, пошло звучащая в смеси стонов и сытого рычания — это слюна, которой исходит Чонгук. Тэхен жмурится до поплывших в глазах звезд и задыхается собственными всхлипами, не имея ни сил, ни желания избежать терзающей ласки. Чонгук Тэхена языком трахает. Толкается внутрь и лижет по кругу, растягивая расслабившиеся мышцы. Издает такие довольные звуки, что Тэхен смущается за них двоих. Чон не церемонится, подготавливая аппетитную задницу к узлу, использует всю обильно выделяющуюся слюну. Раз они с волком хотят выебать Тэхена как следует и повязать узлом, то подготавливать нужно тщательно и хорошо — это то, на что Чонгук безапелляционно уговаривает волка, убежденного, что вампирам подобной обходительности не нужно, чужая регенерация позаботится о кровососе вместо них. Чон же убежден, что они обязаны принести удовольствие, а не заставить Тэхена терпеть секс, граничащий с насилием, поэтому растрахивает мягким языком прежде, чем вогнать толстый член с разбухшим узлом. Вылизывает в два раза дольше, пока подрагивающие пальцы, держащие ножки под коленями, не соскальзывают беспомощно на постель, а Тэхен не начинает активно уходить от мучительной ласки, ерзая по постели и подмахивая разъезжающимися ногами. Измучил, понимает Чонгук. Хочет кончить. А он не дает той малой стимуляции члену или припухшей простате, чтобы подогнать Тэхена к краю. Чонгук весь в собственной слюне, когда отрывается от вкусной попки и удовлетворенно облизывается. Мокрые дорожки блестят до самых ключиц. Испачкана даже шея. Дырочка слабо пульсирует, разнеженная и заласканная, интуитивно сжимается вокруг пустоты, приглашая в свою узость и глубину. Тэхен в невменяемом состоянии — это видно по мутному взгляду, расфокусированным зрачкам и подрагивающим губам, будто пытающимся что-то сказать, но продолжающим издавать лишь разбитые, затихающие звуки. Даже то, как Тэхен приободряется, когда ощущает меж ягодиц увесистый член, не помогает ему полностью прийти в чувства. Чонгук кладет его задницей себе на колени, оглаживая округлые ягодицы, и, мягко скользнув членом по напряженным поджатым яичкам, легко проскальзывает головкой в распахнутую услужливую дырку. Скопившаяся на нежненьком животике лужица смазки растекается по бокам от смены положения, но откровенно текущий тэхенов член продолжает капать на место под пупком, пачкая и делая грязным. Чонгук заботливо растирает скользкие дорожки, прежде чем волк, ожидавший все это время, нетерпеливо вгоняет член по самый узел, срывая с чужих губ испуганный, потрясенный крик. Тэхен кусает губы, заглушая слишком громкий звук, но ошеломленный Чонгук стонет вместе с ним, не помогая развратному звучанию сойти на нет. Взбудоражен внезапно охватившей узостью и прохладой. Волк делает новый толчок, подгоняя обоих ускориться и довести вампира до слез, а их — до оргазма. Ему мало состояния, в которое провалился Тэхен после того, как они вылизали его всего, мало влаги, испачкавшей тела, он хочет видеть влажные подтеки на разрушенной мордашке. Чонгук стонет вместе с Тэхеном, подхватывая его за дрожащие бедра, начинает двигаться и смотрит на то, как с каждым следующим толчком узел упирается в краешки ануса, достаточно растянутого для члена, но не достаточно — для узла. Он вылизал Кима и хорошенько растянул, но этого хватило лишь чтобы без труда толкнуться в затягивающее колечко. Внутри Тэхен все еще узкий, а мягкие стенки сопротивляются глубоким толчкам. Тэхен натурально скулит и подвывает от силы вбивающихся движений. Ему не дали времени привыкнуть, осознать уже знакомое распирающее чувство. Член трется прямо о простату, упираясь на каждом толчке особенно сильно головкой. Перед глазами начинает плыть, и в этот раз не из-за поддернувшейся дымки, а от накатывающих слез. Чон чувствует крупную дрожь в напрягшихся бедрах под когтистыми ладонями и, вонзив в Тэхена жгучий взгляд, видит, как вместе со стрельнувшей из члена спермой у того скатываются с щек первые капельки слез. Тэхен сжимает в кулаках угол подушки и ткань попавшегося под руку одеяла, мочит их скатившимися слезами, а живот и грудь снова — спермой. Толчки — глубокие и беспощадные, возят Кима спинкой по постели, спутывая раскинутые повлажневшие от испарины волосы. Длинные пальцы, стискивающие его бедра, не позволяют ему сползти с коленей. Опасно впиваясь длинными когтями в нежную взмокшую кожу, плотно прижимают к чонгуковым бокам, помогая натягивать на член до едва проступающего бугорка внизу живота. «Когда мы вгоним в него узел, будем еще глубже. Под самым пупком» Волчий рык патокой разливается в сознании Чонгука, пока Тэхен сбивается на звонкий скулеж из-за мучительной сверхстимуляции. Это не то, что свойственно Чонгуку, не его мысли. Но от образа, возникшего в голове, Чонгук не сдерживает протяжного стона. Пламя, разгоревшееся в паху, припекает и толкает на то, чтобы действовать резче, быстрее, растрахивать хлюпающую дырку так хорошо, чтобы Тэхен скорее смог принять в себя узел. Чон чувствует внутри удивленное удовлетворение, от которого в удовольствии закатываются глаза — волк не ожидал такой отзывчивости от вампира, абсолютной покорности и настолько прекрасного вида. Тэхен красив, а с поблескивающими от слюны клыками, протыкающими ткань подушки, разрушенный и подставляющийся ради удовольствия Чонгука сквозь собственное острое наслаждение — сводит с ума. Чонгук давно отдал Тэхену и сердце, и душу, и член в личное пользование. А вот волчье существо не было готово к тому, что такой Ким сможет покорить, будучи даже в ипостаси ненавистного вампира. Чувство власти, отданной вампиром волку, опьяняет и кружит голову. Чонгук ощущает, как волк, сопротивляясь уже совсем слабо, все же соглашается с чоновыми желаниями и выдвинутыми ранее требованиями — приносить удовольствие маленькой скулящей сучке гораздо приятнее, чем гнаться за своим; позаботиться сначала о Тэхене было хорошим решением. А от мысли, что такой Ким не только примет в себя узел, но и будет безропотно лежать под ними, пока они будут наполнять его спермой, волк исходит слюной. Возбужденный рык теперь звучит не в сознании, а меж хищно сомкнутых клыков. Чонгук втрахивает мечущегося Тэхена в кровать, вырывая жесткими толчками похрипывающие тонкие стоны. Чувствительные звериные уши, навострившиеся и ловящие сладкие стоны, мелко подрагивают на кончиках, вторя дрожащему на постели Киму. Это гребаное безумие. «Он тянет к нам руки» Гребаное обезоруживающее безумие. «Нуждается в нас» И рычащий волк, подобно собаке, подставляется под вытянутые ладошки, наклоняется к рукам, позволяя обнять себя за шею и зарыться в волосы дрожащими пальцами. Он тихо поскуливает в мыслях, довольный. Все еще пытается мелко противиться происходящему и найти у себя хотя бы прежнее снисхождение к вампиру, — хотя, конечно, больше для виду. Уговаривает сам себя что делает ему одолжение. Он совершенно точно не очарован молодым вампиром и вовсе не млеет из-за Тэхена, доверчиво хныкающего на ухо. Чонгук хищно усмехается и снисходительно вздыхает на мысленное противостояние оборотня. Этот волк… Интенсивность толчков не сбивает зашедшаяся рвань. Ставшая невероятно чувствительной головка члена ярко отзывается острыми уколами возбуждения на каждое движение. Чонгук и сам чувствует, как каменеют мышцы бедер и живота, а снизу подбирается мошонка, вызывающе очерчивая кожей плотные, забитые спермой яйца. Чон опускает голову больше интуитивно — зачем-то хочет видеть наливающийся перед оргазмом узел. Растраханный, ослабленный Тэхён принимает его в себя прежде, чем тот начинает разбухать, — и делает это неожиданно легко. Мягкие стенки ануса туго заглатывают взбухшее основание, сбивая Тэхёна на стон более звонкий, чем остальные. Волк заходится в довольном тихом вое. Таком, какой слышит только Чонгук. А еще заставляет их двигаться определенным образом. Таким, в котором член плотно обтянут влагой, на узел сильно давят сокращающиеся мышцы, а головка трется обо все то же место, стимулируя и мучая Тэхена нестерпимым наслаждением. Выскальзывая на жалкие сантиметры и натягивая мокро блестящую кожу изнутри узлом, волк трахает ужасно коротко и быстро, изводя новыми ощущениями. Гонится за оргазмом хлеще, чем гнался бы за пропитанной страхом добычей. Тэхён совсем тихо похрипывает и скулит, тоже не привыкший к долбящему темпу вкупе с глубокими толчками и не выскальзывающим наружу членом. Так ново и подавляюще для него. Крупная головка внутри бьется в верхнюю стеночку, натягивая кожу живота под пупком, а узел забивает до отказа. Так сильно, что тело хочет вытолкнуть нечто большое из себя. А Чонгук вместо этого делает еще один глубокий толчок под сорванный тэхенов писк. С первой струей спермы, жарко плеснувшейся в живот, Тэхен дергается всем телом, несмотря на изнеможённость — вязкое липкое семя оказалось горячим, почти обжигающим. Движения Чонгука замедляются и прерываются на короткие задержки в глубине наконец теплого нутра, приносят томительное наслаждение от оргазма. Лишь чтобы растянуть собственное удовольствие Чон продолжает двигать бедрами вперед, шлепаясь о влажный зад и низко выстанывая от пробирающего чувства. Он так обильно и бурно кончает, что, когда Тэхён интуитивно кладет ладошку на выпирающий из-за чужого члена живот, жмурится от понимания — мягко натянутая кожа продолжает натягиваться не из-за члена. Он заполняет Тэхёна спермой настолько, что та едва ли помещается. Оргазм оказывается оглушительным. Волк без устали скулит в сознании, почти выкатывая из пасти язык. В реальности — подергивается даже хвост. Судорожно сокращающиеся из-за хвоста мышцы на спине щекочут растерзанные нервы, а волчьи уши упорно вжимаются в волосы, пытаясь убежать от возникшего шума, за которым и жалобные мягкие тэхеновы звуки слышно совсем отдаленно. А Тэхен снова скулит и умоляет. Ему так надо, так сильно надо. Он был послушным все это время, держался для Чонгука и кусал собственные губы, чтобы сдержать все неизвестные порывы. Хищнические, жадные и голодные порывы. Позволял владеть собой, игнорируя чешущиеся клыки и стекающую с губ слюну, едва контролировал себя и был в сознании, которое Чонгук умело выбивал из тела резкими глубокими толчками. Теперь не помогает держаться даже маленькая ранка, которую Тэхен оставил Чонгуку, прежде чем Чон сладко и мучительно отыгрался на нем — та затянулась поразительно быстро и больше не терзала чувствительные рецепторы. Теперь Тэхен ощущает абсолютный и разрушительный голод. Он невербально пытается наконец выпросить у Чонгука позволения вонзить клыки и испить крови, скулит и хнычет, впиваясь пальцами в широкие плечи. Тянет к себе, чтобы быть ближе к жарко бьющейся вене на шее. Но Чонгук и волк, оглушенные оргазмом и стремительно разбухающим узлом, не реагируют ни на что и не слышат, как Тэхен унижается ради маленького единственного укуса. А он не может ждать, ему совсем невмоготу. Ему это блядски необходимо. Он больше не может терпеть. Тэхен срывается. Длинные клыки слитным движением пробивают кожу и заходят глубоко под нее, вспарывая нежные ткани. Чонгук подкидывается и дергается от пронзившей боли, а волк взвывает так, что стены комнаты дважды отражают зазвеневшее эхо. Тэхен попал клыками на сгиб плеча и шеи. Проехался зубами по самым нервам, из всех мест нарвался на ужасно болезненное. Чонгука прошивает боль до самого хвоста, а после поглощающая волчья злость туманит разум. Волк в гневе. Волк сдавливает Тэхена в руках настолько, что тот удивился бы, почему до сих пор не услышал звук треснувших костей, но нега, окутавшая все сознание, лишает здравого смысла, всех мыслей и, возможно, даже инстинкта самосохранения. Тэхену нет ни до чего дела. Взгляд замылен, дрожащие пальцы бесстрашно впиваются в горячую волчью спину до красных пятен. Кровь брызжет в рот из неумелого грубого укуса, вместо того, чтобы нежно стекать по клыкам на язык, а Тэхену настолько хорошо, насколько не было никогда в жизни. Он чувствует интуитивно, что сделал слишком больно, прокусил кожу неправильно, и совсем не знает, как справиться потом со следами вампирских клыков на чужой шее. Но ему почти до слез потрясающе вкусно и безразлично то, стекает ли кровь мягкими струями на язык или бьет одной сильной в глотку. Ему главное — не упустить ни капли. Сладость крови дурманит разум. Чонгук срывается следующим. Разгневанный и разъяренный волк — беспощадное существо. Попавшемуся не выбраться из его мощных лап. Даже если бы Тэхен хотел и брыкался, то не смог бы. Гнев застилает оборотню глаза, и он, уже почти прекративший двигаться в мокрой хлюпающей заднице, собиравшийся запечатать узлом попку, принесшую ему столько наслаждения, заходится в диком, неконтролируемом темпе. Чонгук раздвигает упругие ягодицы большими пальцами, чудом не царапая нежную кожу когтями, и резко вытаскивает узел из растянувшейся дырки. Тэхен кричит и дергается, но загнавший самого себя в ловушку не может ни протестовать, ни вывернуться из крепкой волчьей хватки. Крик глушится чужим плечом, в которое Ким засадил клыки, и превращается в звонкое испуганное мычание. А дерганное движение только приносит волку больше боли и дает сладкой крови стечь с уголка губ наружу, по щеке и прямо к шее. Тэхен прижимается обратно к Чону почти сразу, не теряя больше ни единой капли, но уже выбившаяся жаркая кровь стекается в ключицу, щекоча нервы проснувшегося окончательно вампира. Скользнув когтями в растянутую дырку, Чонгук безжалостно удерживает пульсирующие края и резко толкается обратно вместе с распухшим окончательно узлом. С затяжкой узел проходит полностью. И Чона не останавливает больше ничто. Толчки бескомпромиссные и разрушающие. Такие сильные и слитные, что Тэхен не справляется с ощущениями. Внизу болезненно тянет, а в рот продолжает литься кровь, срывающая вампиру крышу. Гремучая смесь мягкой боли и безумного непривычного удовольствия бьет по рассудку. С глаз мокрыми робкими дорожками льются слезы, облюбовывая контуры скул и изящной шеи. Они мешаются с кровавыми следами. Это все слишком. Всего так слишком, что Тэхен не удивится, если потеряет сознание. Он бы хотел отключиться, чтобы не чувствовать больше. Наполнившая Тэхена сперма, обязанная оставаться внутри него запечатанной, с каждым новым толчком выплескивается наружу, пачкая волчий член, узел и лобок. Горячий ствол, не предназначенный после вязки для секса, остается твердым лишь для того, чтобы выплескивать все больше спермы в самку, и отзывается теперь острой болью. Чонгук говорит что-то, звучит раскатисто и низко, но Тэхен, разрушенный до стекающих по щекам кровавых слюней и закатанных глаз, не воспринимает произносимых слов. Не слышит, что все слова — раздраженное болезненное рычание. Так не должно было быть. Природой не предусмотрен настолько дикий и необузданный секс. Волк спаривается неправильно. Разгневанный, он грубо растрахивает хлюпающую дырку до того состояния, когда даже вампирские способности не помогают ей закрыться. Тэхен кончает на сухую, заходится в крупной дрожи и слабнет до того, что подрагивающие руки и ноги съезжают с разгоряченного тела, а клыки сами выскальзывают из четырех ранок на сгибе плеча и шеи, оставляя кровь стекать по сильной груди и капать на Тэхена до тех пор, пока рана не затянется. Только это и приводит оборотня в чувства, резко встряхивая и возвращая в реальность. Кипящий в венах гнев не исчезает сразу, и все же обуздавший его волк успокаивается, не чувствуя больше клыков в шее, понимая, какой бардак устроил. Даже если перед ним не волчица, не самка, за которой нужно ухаживать и увиваться хвостиком, он не имел права вести себя, как бешеная псина. И то, что им владела злость за причиненную боль — не оправдывает совершенно ничего. Для чего ему узел, если он не умеет им пользоваться? Злой теперь на самого себя, перенаправивший остатки гнева на свою несдержанность, он выходит из измученной попки аккуратно и чутко. Дырочка, растянутая и опухшая, растерзанная и почти что красная, выглядит так, как не должна у того, кто соседствует с сущностью вампира. Волк недовольно сипит понимая, что отвратительно переборщил. Это его проеб. Грубый непростительный проеб. Признание совершенной ошибки отзывается еще большим негодованием и раздражением. Контролируемым раздражением — он не позволит себе больше терять контроль. Пользоваться членом не по назначению, очевидно, тоже. Мелькнувшее внутри не волчье, чонгуково волнение толкает на мысль, что, даже если повернуть время вспять и исправить ошибку уже не получится, он может вымолить себе прощение за содеянное. Взгляд падает на маленькие затягивающиеся трещинки на распухших краях ануса и на стекающую по ягодицам сперму. …вылизать прощение? Волк коротко проходится языком по клыкам и зарывается лицом меж ягодиц. Чувствительная натруженная дырочка пульсирует на языке, реагируя на мягкие мазки чутко и отзывчиво. Она заслужила немного ласки. Тэхен ее заслужил. «О Тэхене нужно позаботиться» — звучит нежное в голове вместе с согласным волчьим рычанием. Сперма стекает по коже прямо Чону на губы, толчками вытекает изнутри. Тэхен моляще жалостливо хнычет, пытаясь свести ноги, и упирается ладошками в чонгукову макушку. Те ослабшие, совсем не поддаются и давления не создают никакого. Ножками не получается и двинуть, не то что свести их. Когда Тэхен это понимает, с испачканных пухлых губ срывается всхлип. Единственный, на который хватило сил. Но такой жалобный, что у Чонгука сердце сжимается в комок. До чего они довели Тэхена?.. Хоть вины самого Чонгука в этом малая доля, он ощущает себя виноватым полноценно. Искренно верит, что мог бы справиться с малознакомой разгневанной сущностью, если бы постарался сильнее. Тэхен под ними лежит, роняя слезы от мучительной сверхстимуляции, думает, что они еще не закончили измываться над его телом, выжатым до предела, когда им хочется лишь позаботиться как следует о том, кто принес столько сладкого удовольствия Чонгуку и абсолютное удовлетворение волку. Справился с обоими сразу. Они принимаются вылизывать края так аккуратно, как только могут, и едва толкаются кончиком языка внутрь, чтобы вытащить побольше жидкости наружу. Стараются присасываться к анусу так же чуть заметно, не раздражая вход еще сильнее, чем уже сделали. А когда волк со знанием дела кладет руку Тэхену на низ мягкого животика, надавливая, рот по самые клыки заполняется густым семенем. Тэхен бессвязно неразумно хнычет и слабо ерзает под руками, пытаясь избежать любого давления на измученное тело, мягонькие истроганные места и растраханную дырочку, пока волк откровенно проглатывает сперму, которую спустил в него. Ягодицы все влажные, и бедра взмокшие и испачканные. Тэхен вообще весь перепачкался. В слюне, в сперме, слезах и даже крови, которую пустил Чонгуку своими неумелыми клычками. И несмотря на это, лежа вот так, в блестящих выделениях, все еще выглядит потрясающе мягенько, таким хорошеньким и нуждающимся, что волк с охотой берет заботу о нем на себя. Тэхен совсем не нуждается сейчас в узле и спаривании, но точно — в заботе и ласке, которую не может не дать ни волк, ни Чонгук. Они с особым рвением берутся вылизывать и вычищать бедра и попку языком, забирая все то, что оставили на Киме за ночь. Возвращаются периодически ко влажно блестящей от слюны дырочке, когда та выпускает из себя новые капельки спермы. Чонгук затолкнул ее слишком глубоко, втрахивая в Тэхена волчий узел, после такого язык не справился бы с тем, чтобы вылизать дочиста и не потревожить измученный анус. Но он исправно возвращается к распухшему входу и лижет коротким мазком, стоит новым капелькам спермы показаться на пульсирующих краях. Каждое дерганное и избегающее движение Тэхена в такие моменты он покорно принимает за свое оправданное наказание. Бормочущий что-то непонятное Тэхен настолько тих и невнятен, что слова не слышны и волчьему уху. Чонгук поднимает взволнованный взгляд, думая, что это поможет, но Ким, кажется, находится в собственном мирке сейчас. Едва шевелит губами и издает совсем крошечные звуки, будто бы не предназначенные никому вовсе. Чонгук кусает губы, не зная, куда деть гремучую смесь переживания за тэхеново состояние и умиления за него же. Он без понятия, откуда это в нем — ему никогда не казалось милым довести своего партнера до полуобморока и заботиться после этого о почти бессознательном человеке. А оно вот так бьет по самому сердцу и заставляет умиляться: заботиться о Тэхене всегда нравилось, а о заласканном, занеженном, сладко разрушенном Тэхене заботиться вдруг приятно вдвойне. Чонгук бы и такую новинку списал на волчью сущность, да только чувствует, что эти мысли затронули что-то и в нем. Взгляд бегает по мягкому животику с подсыхающими следами спермы и немного крови, по ребрам и груди, по ключицам, с которых на подушки стекла волчья кровь. «Нам нужно вылизать и там» — рокочет волк, и Чон с ним абсолютно согласен. Они высматривают все испачканные места и понимают, что своим языком Тэхена вымоют. Думают, что безропотно слижут собственную кровь с чужих губ и ключиц. Подсохшую тэхенову слюну заменят собственной, избавят его от следов спермы на животе, груди и боках. Вылижут с головы до ног, наплевав на того, что прежний волк, еще только готовившийся хорошенько отыметь вампирскую задницу, не допустил бы даже мысли о подобном и что им тоже не помешало бы помыться. Сейчас они — не главное. Теперь они — никогда не главное. На первом месте Тэхен. Они как следует позаботятся о нем. Чонгук сделает для него всё.

***

Чимин заходит на новый круг, заметно протаптывая траву вокруг соломенного чучела с элегантной шляпой. Хвост нервно бьется по ногам и дергается от хаотичных мыслей, атакующих волчью головку. Нет, это надо же… Небо неторопливо светлеет, предзнаменуя грядущий восход. Скоро начнет светать, а ночь будет подходить к своему завершению, сменяясь следующим днем. Чимин взволнованно кусает губы и эмоционально всплескивает руками, не выдерживая того, что свалилось ему на голову мятежными думами. День всех святых идет к концу, а он, желавший получить слоновью дозу веселья, крутится теперь вокруг пародии на человека и пытается выбросить из головы вставшие перед глазами картины запретного содержания. Вместо веселья получил львиную долю огорчения! Где это видано? Взбудораженный и взволнованный, Чимин вертится, напоминая щенка, гоняющегося за собственным хвостом. Юнги, неторопливо отходящий от окна, от которого Чимин минутами ранее отлетел, как ошпаренный, молчаливо любуется суетливым супругом. У того щеки, лицо и снова шея — все красные. Сложно разобрать, от чего больше — смущения или злости. Хотя Юнги назвал бы эмоцию, в которой Чимин вышагивает и ворчливо тараторит проклятия под нос, негодованием, нежели злостью. Когда Чимин зол, он неописуемо прекрасен. Ни Плутарх, ни Сократ не найдется словами, увидев гнев существа, чей смертный приговор мерещится помилованием. А сейчас Чимин… мил. Прелестнейше мил в том, как хмурит брови, кусает губы и пытается найти объяснение тому, почему люди, обязанные было трястись от страха перед тем, кем они стали, закрылись в своем доме и жарко трахаются. Вместо того, чтобы пропитать воздух ужасом и паникой, искать выход из роковой ситуации, поддались похоти. Воздух пропитан возбуждением и густо просачивается меж пальцев. Обычный человек не заметит разницы, никаких изменений. Чимин с Юнги — могут почувствовать плотность атмосферы, повисшей над этим домом, сдавить в ладони пустоту и ощутить упругость пропитанной страстью воздушной массы. Чимин делает два крайних круга, прежде чем поднять лицо к предрассветному небу и кинуться к остановившемуся Юнги в объятия. — Они все испортили! — Юнги крепко сжимает супруга, обернув руки вокруг изящных плеч. Чимин звучит отчаянно. Настолько же, насколько сильно врезался в него, чтоб получить умелое утешение. Люди, которых они выбрали для проказы, и правда испортили им планы. Шалость не удалась. Юнги оглаживает чиминовы предплечья, ненастойчиво скользя по локтям и по лопаткам. — Мне убить их? — расслабленно спрашивает Юнги, на что Чимин на мгновение замирает в объятиях, не шевелясь и не издавая своих маленьких негодующих звуков. Раздумывает. А после ворчит короткое «Нет», потому что в мире не останется людей, если они будут лишать жизни всех неугодных. Юнги это знает, запомнил, как святое правило, но продолжает предлагать, потому что иногда все-таки слышит смущенное «Да». Иногда, когда Чимину хочется пойти на поводу темных желаний, но не хочется брать на себя ответственность. Юнги рад делать это для него. — Обратить? Чимин молчит, скашивая взгляд в сторону. Он не готов заявиться на порог этого дома ближайший век, хоть и понимает, что им придется. Оставлять людей вот так нельзя. И все же он позволяет себе быть вредным, недовольным и упертым. В конце концов, эти похотливые людишки, которых Чимин хотел проучить, — что иронично, — за развратность, навряд ли натворят дел за сутки, если он с Юнги оставит их без надзора. Быть может, парочка образумится и осознает, в какой они заднице, когда те двое проснуться к вечеру и поймут, что уши и клыки никуда не делись? Маловероятно… Но крохотная надежда полакомиться хоть долей людского страха бодрит и встряхивает в Чимине свойственное ему озорство. Юнги, улавливая поднимающееся настроение Чимина, коротко улыбается и сжимает в объятиях чуть сильнее. Поддерживает. Чимин теперь слегка задумчив, размышляет над тем, чего Юнги не дано узнать. Юнги не настаивает. Обо всем, что нужно ему знать, супруг расскажет. Желая вернуть задорного и безудержного Пака и поддержать его весомее нежных касаний, Юнги позволяет себе склониться к волчьему уху и заманчиво зашептать. Позволяет себе соблазн: — Что думаешь насчет прогулки по Риму? — холодные пальцы касаются теплой чиминовой щеки. Подхватывают прядь пушистых волос и заправляют за другое ушко, прижавшееся к голове и взволнованно подрагивающее. — Ноябрь — самое прекрасное время для свиданий у средиземного моря. Вспомним Сицилию, переплывем на Карфаген. Юнги, древнейшему и самому усталому в мире вампиру, хватило одной ночи среди бестолковых людей, беспричинно колышущих пространство эмоциями, энергиями и глупыми намерениями. На восстановление потраченных усилий ему понадобятся десятилетия, а то и пара веков в одиночестве, покое и тишине. Другое дело, что с появлением Чимина в его жизни он перестал уходить на покой вовсе, чтобы не оставлять драгоценного возлюбленного без внимания и защиты. Единожды залег на несколько лет, когда состояние было на критической отметке. Потом начал оберегать супруга снова. Сейчас, после столь бурной ночи, ему не помешал бы отдых вдали от цивилизаций. Наедине с Чимином примерно три или четыре года. Сказочное было бы время. Но Чимин, нуждающийся в утешении и реализации маленьких потребностей — то, что делает его необходимость в отдыхе бессмысленно мелочной. Такой, на которую ему было бы лень даже взглянуть. Он опускает глаза вниз, видит взволнованно подрагивающий волчий хвост — и это то, на что он готов променять все успокоение мира, потому что Чимин, его отзывчивый и восприимчивый Чимин, радуется. Юнги редко что-то предлагает сам. Но когда предлагает, это всегда точечно. Всегда желанно Чимином до его подгибающихся коленок. Ну или подрагивающего хвоста. Юнги делает глубокий вдох, впуская в легкие чиминову нетерпеливость, неуемную всколыхнувшуюся энергичность и очевидное приторное обожание. Юнги вдыхает любовь. От наслаждения закатываются глаза. Чимин бормочет тихо о том, что они обязательно наберут сочных мандаринов на пути к Риму. Что прикоснутся по меньшей мере к четырем морям и все это — обязательно в тенёчке. Вампиру вреден солнечный жар. А Юнги, утонувший в любвеобильности Чимина, в суетливых заботливых жестах, которыми впечатленный супруг начал его одаривать, соглашается со всем. Отдельно благодарит за мандарины, целуя в горячую красную щеку. И прижимается нежным поцелуем ко лбу, задерживаясь губами там надолго. Они обязательно сделают все, что Чимину придет в голову сделать. Они повеселятся на славу.