Never Say Die

— Герда, сиди тихо! — пушистая кнопочка удостаивает хозяина недовольным: «Тяв?». — Ты пугаешь нашего маленького друга своей настойчивостью. — Всё в порядке, Валерка. Он совсем не против. Правда, Пудяшка? — воркует Лёва, и в ответ из корзины, стоящей у него на коленях, доносится утвердительное: «Мяу!». А затем показывается любопытная серая мордашка с большими золотистыми глазами и розовой пипкой, по которой хочется ласково щёлкнуть. Котёнок деловито ставит передние лапки на грудь парня и вертит головой по сторонам, смешно вытянув язычок. — Это он моей девочке подражает! — шутит Валера. — Ну, а кому ж ещё подражать? Не нам же! Чёрт! — старый дребезжащий автобус трясётся на каждом повороте, едва не опрокидывая все огромные торбы бабулек. Котейка испуганно цепляется коготками за толстовку Лёвы и жалобно пищит, пытаясь не слететь на пол. — Тише, Пудинг, давай-ка в домик! — парень бережно берёт хрупкое тельце в руку и пальцами осторожно вытаскивает застрявшие когти из коварного плена одежды. Коротко чмокает в мокрый носик, сажая в переноску и закрывая крышку. — А говорил, что не умеешь обращаться с крошками, — задумчиво говорит Валерка, попутно подхватывая падающую сумку с продуктами. Лёвка не отвечает, пряча в свете Солнца смущённую улыбку. Они не пропускают ни одной чёртовой кочки, так как автобус едет в объезд пробки через деревни, в которых по непонятной причине не положен асфальт. Бабульки, вцепившись в свои тяжеленные телеги, проклинают неумёху-водителя, растяпу-губернатора и невоспитанную молодёжь, которая, видите ли, места занимает. — Ты, сынок, сидишь, с животиной нянчишься, а мне рассаду поставить некуда, — причитает одна «божий одуванчик», разводя руками над кустиками. Валерка хочет уступить место, но Лёвка молча заставляет сесть обратно. — Извините, матушка, — светло улыбается он. — Но пассажирские места предназначены для пассажиров, а не для ручной клади, верно? Я же не ставлю переноску на соседнее сидение. Так почему мы должны уступать? — возмущению бабулечки нет предела, но и аргументов против не находится. Поэтому ей остаётся тихонько сидеть и ворчать про потерянное уважение к старшим. — Лёв, ну зачем ты так? — шепчет Валера. Иногда он поражается умению Лёвы защищать границы, свои и чужие, максимально корректно, но бескомпромиссно. — Валер, — мягко усмехается Лёвка, поглаживая по головке Герду. — Я езжу пятнадцать лет. За эти годы не было случая, чтобы я не уступил место. Сажал всех: молодых, пожилых, животных, растения. А мне ни разу не предложили сесть. Ни маленькому, ни больному, ни со сломанной ногой и с сумкой, весящей больше меня. Поэтому теперь я всегда занимаю законное место и не позволю, чтобы вместо людей с комфортом ехали вещи. Валера кивает. Теснее прижимается плечом к плечу Лёвы и прикрывает веки, позволяя мелкой тряске укачать себя. А Лёва, судорожно вздохнув, проверяет спящего Пудинга и тоже закрывает глаза. За окном сменяются зелёные поля, проносятся ветхие крыши заброшенных деревень, а вдалеке расползается Волга, величественная и прекрасная в своей свинцовой синеве. *** Дача Хлоповых — 65-я по проезду и 5-я от начала спуска с холма, ведущего к каменистому берегу. Участок небольшой, буквально пять соток, огороженный железным сетчатым забором. — Не боишься посторонних? — интересуется Лагунов, смотря, как Хлопов снимает два замка-шнурка, пропускает вперёд дорогого гостя и закрывает калитку на цепь. — Так соседи же вокруг. Всё как на ладони. Так что, воришке ещё нужно постараться прокрасться незамеченным, — Лёва раскидывает руки, указывая на окружающие их четыре участка такой же величины. — Идём, Валер. Добро пожаловать в самое красивое место Самарской области — заповедник «Самарская лука». Двухэтажный бревенчатый дом приводит Валерку в щенячий восторг. Он во все глаза таращится на огромные брёвна, белёхонькие и гладенькие. — Дубовый. И века простоит, не шелохнётся! Как Русь! — хвастается Лёвка, следя за реакцией на родном лице. Ему забавен вселенский шок, и он веселится, шутливо водясь с огромным замком дольше положенного. Вход ведёт на кухню под «открытым небом». Всё потому, что здесь должна была быть веранда, и пока дом строился, она служила прихожей. Сделана из «того, что было» — тонких сосновых досок, которые можно легко снести. Но задуманное так и воплотилось в жизнь, и постепенно комната превратилась в удобную, хорошо продуваемую, кухоньку с длинным верстаком. — Аккуратнее, Валерка, не поранься, — предупреждает Лёва, указывая на встроенную в столешницу циркулярную пилу. Валера не отлипает от неё минут пять, разглядывая и что-то охая, тогда как Лёва заходит в дом и выпускает из переноски Пудинга, который сразу же прячется под диван. — Сиди-сиди, малыш. Привыкнешь, и будешь обживаться. В помещении прохладно. Просторная комната дышит свежестью и уютом. Большой шкаф, старый «горбатый» телевизор на шатающимся от шагов столике, тот самый антикварный видеомагнитофон и миниатюрные полочки с кассетами, двуспальный диван у правой стены, обтянутой красным, расписанным чёрными узорами, ковром и самодельная оттоманка у левой. Посередине — круглый дубовый стол. Лёвка слышит скрип двери и спешит открыть её, впуская в дом негодующего Валерку. — Как открывать этого монстра?! — Она дубовая, Валер. Поэтому такая массивная. Скоро приноровишься. Лагунов лыбится, теперь разглядывая внутренности «очаровательного великана». — Дай угадаю, ты спишь на оттоманке? — Хлопов удивлённо поднимает бровь. — Почему так считаешь? — Потому что, во-первых, она стоит напротив телика. А во-вторых, в ней чувствуется твой дух, вот. Лёва широко улыбается и крепко обнимает Валеру, целуя в лоб: — За что ты у меня такой прекрасный, ангел? Парень не отвечает. Лишь сильнее сжимает в объятиях, вздыхая смешанный аромат древесной свежести, мятной жвачки и цитрусового парфюма, понимая: так пахнет счастье... *** Пока Лёвка разбирает сумки и разжигает походный мангал, Валерка прогуливается по участку, продолжая знакомство с другим «домом» любимого — раем, в котором его сердце останется навечно. Любуется пышными клумбами, восхищается белыми и красными розами, среди прочих цветочных красавиц приковывающими колдовскими чарами взгляд. Ищет яблочки на молоденьких деревцах, высматривает груши, подсчитывая на будущее, как распределить груз на двоих, ведь отныне он не разрешит Лёвушке корячиться. Набирает полный контейнер спелой душистой клубники, радуется, как ребёнок, когда находит на грядке несколько маленьких огурчиков, собирает целую охапку зелени и приносит всё к мойке, у которой Лёва как раз заряжает решётку ароматной маринованной курочкой. — Ты ж мой золотой! — восклицает Хлопов, глядя на яркое великолепие в руках Лагунова. — Похоже, это твоё место... — Да. Моё место здесь, рядом с тобой, — Валерка смешливо бодает Лёвку плечом и остаётся мыть собранный урожай, в то время как тот жарит вкуснейший и нежнейший шашлык. Они накрывают на стол прямо на улице и долго сидят, медленно щипля кусочки мяса, завёрнутые в салатные листья, с наслаждением хрумкая сочные огурцы и запивая всю вкусноту холодным домашним квасом. А потом балуются мятным чаем с клубникой. И хохочут, хохочут до упаду, смеша друг друга историями. Жизнь восхитительна… *** — Смотри, Валер, направо пойдёшь – лёгкий спуск найдёшь, налево — скалолазом будешь. — Звучит заманчиво, но хочу чуточку целым побыть, — смеётся Валерка. После обеда парни отправляются на Волгу. Двенадцать минут по узкой пересечённой тропе, и длинная железная лестница радостно бренчит под ногами и чуть-чуть трясётся. Внизу – заросший осокой берег. Повсюду разброшены пластиковые бутылки, валяются мелкие осколки и бумажки. Лёвка удручённо вздыхает: — Секунду, Валерка! — достаёт из карманов шорт плотно сложенные мусорный мешок и перчатки. Идёт по берегу, на ходу прибирая срач. Расстилает на чистом бревне полотенце и, наконец, сажает Валеру, извиняясь за ожидание. — Не за что, милый. Я поступил бы точно так же, — Лёва смущается. Вода спокойная и чистая. — А давай занырнём? — внезапно предлагает Лагунов, и голубые глаза сияют азартом. — Вода ледяная. Простудимся, — напоминает Хлопов. — Да мы на секунду. Ныр и под солнышко. Ну давай, не будь букой! — А ты — бякой! — ворчит Лёвка, позволяя подтащить себя к кромке воды. Вместе быстро заходят по пояс, и Валерка стучит зубами под нежный смешок. И вдруг притягивает Лёву за шею и страстно целует, надавливая на плечи. Они окунаются в воду с головой, и она уже не кусается морозом по коже, а лишь ласково сплетает горячие тела крохотными пузырьками, счастливо шипя. Парни выныривают, всё также слившиеся в поцелуе. Ничего неважно в этот миг. Только трепетные касания губ, сильные руки, подхватившие Валерку, как пушинку, и голос сквозь глоток воздуха, эхом разнёсшийся по пустынному берегу. — Всегда мечтал поцеловать тебя под водой! — в ответ мягкий смех: — Мой ангел жаден. А я и не прочь…