Высоты и бездны

      Как я ни пытаюсь в последнее время вымучить из себя главу о моей встрече с первой женщиной, которая произвела на меня серьёзное впечатление — с Еленой Фантом — не получается… слишком много навалилось проблем и переживаний в нынешней жизни. Вы ведь помните, что я пишу о своём далёком-далёком прошлом, о том, как я стал тем, кем я стал?       Я рад, что стал тем, кем стал, я горд, что стал тем, кем всегда хотел себя видеть, но, увы, жизнь это жизнь, а не сказка. В моей истории не будет ни хэппи энда, ни трагического финала, а будет всё, как в обычно: жизнь продолжается, предлагая нам снова и снова череду испытаний, тех или иных. Взлёты и падения. Высоты и бездны. Вот почему я и назвал свою историю именно так. Другое дело… что… после смерти Леона Фантома, который был моим названным братом, наставником и самым близким другом в одном флаконе, человеком, вытащившим меня из глубокого дерьма, я как будто наполовину умер и до сих пор на настоящее время отмечаю это состояние, во многом потому, что вижу людей, которые пришли в мою жизнь на его место, общаюсь с ними и понимаю, что они слабы, порочны, глупы, жестоки, невменяемы, трусливы. Я такими темпами практически стал фуруэрианцем и до конца осознал, почему такие люди как Леон и Фир ненавидят людей (я имею в виду большинство людей, подавляющее, увы, большинство). Я вижу, что люди все в комплексах, с нестабильной самооценкой, и всё, что они друг с другом делают — так это обманывают, предают, подставляют, отвергают, отталкивают, причиняют боль, эмоционально и психологически калечат друг друга.       Чего далеко ходить? Достаточно вспомнить историю моей первой травмы. Архан. Когда мне было 16, Архан был для меня не просто самым близким — он был единственным близким человеком для меня, и в этом не было ничего порочного. Я просто любил его, до обмирания души, до самозабвения. Да, знаю, что я, увы, привязчив и пафосен… и это большинство людей и отпугивает от меня — впрочем, я теперь это самое большинство людей нахрен слать хотел и к Лечу прямой дорогой, ибо я обжёгся на привязанностях столько раз, сколько врагу не пожелаешь; близких я сейчас по пальцам одной руки могу сосчитать, да и то лишние пальцы останутся. Впрочем, справедливости ради, как сейчас вижу — я сам во многих бедах своей жизни был очень сильно виноват. Как я понял сильно позже: я тупо мешал Архану. Меня было слишком много. Я задолбал его своей привязанностью и своим побратимством, я бегал вокруг него мелкой глупой собачонкой, которая его кругом во всём поддерживала и тявкала на каждого, кто про него хоть слово плохое скажет… А ему были важны путешествия, приключения и красивые бабы, которых он пачками соблазнял и с которыми заводил романы. Я ему мешал, и, может быть, именно поэтому он сделал то, что он сделал — унизил меня… низвёл меня… и, на мой взгляд — разорвал наши братские узы, заключённые по всем лэническим обрядам и традициям, публично, с согласия родственников. Узы, которые я считал нерушимыми, он разорвал и стёр в порошок своим поступком, когда он нагнул меня — и при этом сам этого не заметил. Ведь я не могу сказать, что побратался с Арханом сразу, едва его увидел, это было бы глупо, но мы всё детство были неразлучны, а обряд провели только в мои 16, когда я стал по законам обоих королевств совершеннолетним. Что характерно, сам Архан вовсе даже не считал, что его поступок хоть как-то мог повлиять на наши отношения; я не понимал, как клятва перед Лэном и всеми богами любить друг друга, как братья, могла позволить ему увидеть во мне любовника, но для Архана такой проблемы, такой беды и такого горя от всего этого, как у меня тогда, не было. Он вовсе не считал, что он предал меня. Это я считал… И, в общем-то, это лишь один пример. Ведь важно всегда, с какой и чьей точки зрения смотреть на ситуацию. У каждого своё видение даже таких простых понятий как «скамейка», «зонтик», «буфет», «тортик», чего уж говорить о таких понятиях как «брат», «аманте», «любовь», «дружба», «предательство». Теперь я вижу и знаю, что Архан был не так уж и виноват, просто у него была другая система ценностей, чем у меня. И вся проблема оказалась только в том, что это не было проговорено заранее, кто что понимает под «братом». Нехватка честности, открытости, прямолинейности — один из самых распространенных и популярных пороков, боязнь обидеть другого, замалчивание проблем. Причинение друг другу боли по ошибке, по недоразумению.       И я не знал никого честнее Леона Фантома. Пусть его хоть сорок тысяч раз при мне назовут человеком недостойным, слишком прямым, примитивным, резким, грубым, не важно — важно то, что он всегда был со мной предельно честен, и поэтому я никогда не бывал на него обижен. Никогда! Он был из тех, которые: «Я не обижусь — я в морду дам», он называл вещи своими именами, собаку собакой, любовью любовью, родством родством, дурака дураком, а секс — сексом. Он не боялся никого и ничего — ни любви, ни боли, ни секса, ни эмоциональной близости, ни травм. Он никогда не страдал из-за фигни и напоказ, а если испытывал боль, то делал это молча. Он не собирал вокруг себя «утешителей», даже когда ему реально было плохо, а продолжал, как сейчас помню, даже хромой, даже одноглазый, даже с обожжённым лицом — заботиться о нас, своих близких, своей семье, о нас — кого он называл в лоб братьями, сыновьями, дочерями, сестрами, родства с которыми он не боялся и не стыдился (хотя для любого каринтийца быть мужем альвийки и побратимом альва — достаточная причина, чтобы заклеймить такого одиозного типа в обществе). И также и я, будучи принцем, дворянином, не побоялся, придя за ним в инквизицию, Дьявола, еретика, живущего в Альвийском квартале, назвать своим братом. Ярости и злости Леон тоже никогда не скрывал — он мог грубо обругать, если что-то ему не нравится, обозвать, мог даже ударить, но всё это только укрепляло нашу связь. Почему? Да потому что я также, как и он, всегда терпеть не мог лицемерия, ханжества, мне было приятно, что я могу с кем-то быть прямым и честным, до конца откровенным. Каким и он был со всеми, не боясь никого ни обидеть, ни ранить, он рубил правду-матку в глаза.       М-м… Перечитал и вдруг так и увидел, как Леон хмыкает, кривится и говорит: «Что за дурацкий пафос опять, Гаспи, что ты за хуйни про меня понаписал? Я маньячина и сволочь с текущей крышей, так что изволь и что-нибудь плохое про меня написать, а то сейчас ка-а-ак дам тебе хороший поджопник, как и полагается старшему брату!». Бегу, Паук. Сейчас напишу про тебя и плохое, справедливости ради…       Итак. Леон, на мой взгляд, всегда был немножко… как бы так лучше сказать… энергетическим, эмоциональным и психологическим насильником. Но приятным насильником, и это ещё хуже. (И иногда не только энергетическим). Девочки-нимфоманочки, у кого бывали фантазии о том, как вас весьма приятно и сексуально изнасилуют?.. Так вот… У Леона с границами и личным пространством всё было из ряда вон плохо, в отличии от того же Террона, который даже близких держал на расстоянии километра. Это и достоинство, и недостаток. Недостаток тут в том, что Леон без спросу резко и бесцеремонно пробивал, взрывал, разрушал, ломал границы другого, совершенно незнакомого ему изначально человека — и поэтому влюблял его в себя и становился ему близким, желанным, любимым. Он это умел, и именно это произошло с несчастной Хуаннитой. Он не церемонился и лез другому человеку в мозги, в душу, в сердце, в тело, куда угодно — сразу, нахрапом и при этом делал это очень приятно. Если бы было неприятно, жертв этого поистине дьявольского обаяния было бы сильно меньше. Но он делал это чертовски приятно, настолько, что человек порой и не замечал, что ему проломили границу, а дистанцию, которая должна быть между незнакомыми или шапочно знакомыми людьми, сокращал до полного её отсутствия — человек с этого фрустрировался, подавлялся, его психологические защиты, чтобы вырулить, признавали Леона любимым, возлюбленным, близким, даже если они знакомы всего несколько дней. Со мной это сделал Леон-оригинал. А Леон-клон сделал это с моей сестрой и многими другими. К счастью, потом уже всё стало местами сильно получше, по крайней мере с близкими женщинами и тритончиками Паук стал пусечкой… Незнакомцев, конечно, продолжал фрустрировать, шокировать и влюблять в себя своей феерической методикой.       Но, каким бы Леон ни был, мне его до сих пор адово не хватает, хотя уже, казалось, столько всего произошло после его смерти. И у меня, вон, невеста появилась, но брешь в груди, словно выдранный кем-то кусок мяса, по-прежнему остаётся, и эту брешь уже никогда не заделать. И, что самое мучительное — говорить и жаловаться тоже никому нельзя… Во-первых, потому что Леон учил меня не быть нытиком, не жаловаться и не страдать, поэтому и стараюсь переваривать свою боль молча, держа её в себе, и временно дистанцировавшись от всех, пока не отболит хотя бы немножко. Во-вторых, потому что люди, пришедшие ему на смену — ну… они хорошие, конечно… Но я не вижу в них ни той силы, ни той страстной и безумной жажды жизни, ни той искорки, ни той честной прямоты, ни теплоты такого же, до безумия доходящего, уровня… Леон никогда меня не сливал, не отрекался и не отмазывался от меня, даже когда бил меня в рожу, Леон никогда не переставал быть мне братом, даже когда душил меня и угрожал перегрызть мне сухожилия. Новые люди, пришедшие в мою жизнь после него, до омерзения деликатны, хорошо воспитаны и вежливы, и достаточно лишь взгляда, чтобы понять, что я совсем не интересен им, а они — мне. У Леона была охуенная интуиция, он мог совсем немного и недолго знать человека, но уже понять, кто ему подходит, а кто нет. Аврора — подходит. Хуаннита — нет. Каким таким чутьём звериным он так сразу вычислил, не знаю, но сейчас у меня появилось подобие той же самой интуиции. И благодаря ей я просто знаю и понимаю, что Леона заменить не может никто. Вообще никто. И никогда. Разве что…       Разве что Фир… Но… Мы с ним поговорили обо всём и решили слишком сильно сейчас не сближаться, чтобы не наступить на те же грабли. Увы, я — это море, и в своих привязанностях и чувствах могу выходить за берега. У огненных же уровень сострадания, эмпатии и теплоты также может перекрывать законы морали. Так что мне лучше пережить всё это одному. Я должен. Я знаю.       И я справлюсь. Ибо я уже многое выдержал и со многим справился. Я выжил после поступка Архана, который расценил как предательство. Выжил после откровенного предательства Алехандро. Выжил после насильника из Новой Америки, который отплатил мне чёрной монетой за то, что в своей доброте и невинности тогдашний я пытался его спасти — о! теперь я уже не стал бы помогать всем и каждому, и спасать любого просто так, не разобравшись! Выжил после своих довольно тяжелых отношений с Терроном, после изгнания в Лощину, после года сурового молчания и непрощения, после погружения в полную сексуальную аверсию, после периода агрессии и аутоагрессии, когда я убивал всех тех, кто мне хоть как-то, хоть чем-то напоминал меня самого… И если я всё это выдержал, пережил, перенёс, не сломался, закалился, стал только сильнее — ужели я сейчас не выдержу, не справлюсь и поломаюсь?! Неужели?! Неужели я сломаюсь, когда мой брат Леон хотел бы, чтобы я жил, боролся и побеждал?!