взрослый альбом

Олег пил. Жадно, проливая на лицо, и так, что капало из уголков губ, пил сладкую, живительную воду, сам истекая потом от едва отступившей лихорадки. Он переживал похмелье, ломку, что угодно, но ни от чего не штырило так мощно, как от осознания, что всё бессмысленно. В дверь долбила Лина, что-то кричала, но слушать он не хотел. Вчера они закончили свой двухдневный поход вдоль железной дороги. Это было похоже на двух калек, ползущих по кругу формулы-1. И Олег сдался первым. Лина перестала есть и пить, едва поняла, что от этого её не просто мутит, но и затягивает в нетерпимое забытье, чего её чистый и острый ум выдержать не мог. С этого осознания шёл третий день. Её худенькая фигурка ещё вчера шаталась, ставя парный флажок рядом с тем, с которого они начали. А сейчас в ней было сил, чтобы бешено стучать в закрытую дверь, хотя Олег точно знал: она не нарушает своих обетов. А сам он вообще-то никаких и не давал. Силы брались из страха, остаться здесь, умереть через пару лет от ядовитых испарений и зараженной воды, остаться одной. Олег её бросил, но она не отпускала, не останавливалась, насколько вообще хватало её ослабленного тела, но все ещё сильного духа. Через несколько минут стук стих. Олег нащупал пальцами старую кирпичную кладку, оперся на неё, пока вставал. Всё было наполнено неестественной, химозной энергией, мир окрасился, откуда-то прорезался свет, закатный и тёплый. Голова больше не болела, а во рту наконец-то не было сухо. Было хо-ро-шо. Но ведь могло быть ещё лучше. Щеколда тяжело звякнула, дверь не менее тяжело отворилась. Лина посмотрела на него из-под ресниц, устало и безнадежно, как смотрят на человека, смертельно больного и продолжающего себя убивать. Ничего не сказав, просто закрыла ладонями лицо и тихо заплакала. Олег впервые видел её слезы. Вчера ему приснился сон. Или это была явь, с тех пор, как они сюда приехали, стало крайне сложно их различать. Ему позвонила мама. Черт, как же он скучал. По её упрекам и раздраженным советам, по пренебрежению в голосе. Как же он скучал по маме. Мама сказала ему идти в церковь. Это стало последней каплей, или первой, это уж как посмотреть. Первой каплей санкционированного самообмана. Мозг его предавал, работал на благо этого места. Не на благо Олега. Свечи вновь горели, призывая в ту самую комнату. Он упал на колени, уткнулся лицом в грязный пол. Лик смотрел на него, плакал чёрными слезами, но мрачное требование не исчезало из искусно написанных, изъеденных временем глаз. Мама говорила, что озвучивать не обязательно. Бог слышит наши мысли. Бог ли это? Да плевать. Лишь бы услышал, лишь бы дал. Время шло неощутимо, обволакивало, убаюкивало. В таком положении не мудрено было уснуть, Олег же впал в тяжёлую дрему, лихорадочную и болезненную, тянущую в груди. То уходила жизненная сила, то умирала его часть, чтобы воскреснуть в чем-то другом. Кто-то тронул его за плечо, потянул с силой. Хриплый линин голос резанул уши, привыкшие к затхлой, ладанной тишине. — Вставай. Нужно идти. Он дёрнулся, сворачиваясь в клубок из боли и муки. Ему уже никуда не было нужно. — Олеж. Массивная ладонь с кольцами, цепляющимися за волоски, погладила по голове, почесала, как котёнка, за ушком. Олег застыл. Дыхание остановилось, даже плечи дрожать перестали. Этот голос нельзя было спутать. А эти глаза нельзя забыть. — Вставай. Я же обещал тебе встретить вместе рассвет, когда ты будешь совсем взрослым. Саша улыбнулся. Он выглядел точно как Олег видел в ютубе в последний раз: бледный, с яркими синими глазами, немного растрепанный и худой. Только не умирающий. Живой, живее просто не придумать. Важнее, чем вода. Олег прижался к нему так сильно, как только мог, к хрупкой, немного выгнутой спине, практически перетащил к себе на колени под низкий смех, уткнулся носом в шею, которая ничем не пахла. Не успел он об этом подумать, как почувствовал тонкий аромат детства, заботливо подткнутой кровати, шампуня «Дракоша», втертого в волосы, мягких коржиков из школы. После стольких бессмысленных поисков пути назад и пути вперёд Олег наконец-то был там, где хотел быть с самого начала. Олег был дома. И дом умещался в этом человеке, обнимающем его под рассветные белые лучи холодного солнца. Смеющемся так, как смеялся всегда, до самого конца, погрязнув в непрекращающемся водовороте из ломки и кайфа. Целующем так, как Олегу всегда хотелось. И медленно убивающем так, как Олег был рад ему позволить.