Гарем

Тело Сугуру очень большое и тёплое. Сатору тоже тёплый, он высокий, пусть и немного накаченный, но тонкий. Сугуру — он крепкий, на него можно улечься сверху, а можно лечь под него, чтобы сильнее придавил своим весом. Сюэ справедливо считает, что к Гето её тянет сильнее, потому что он кажется более взрослым — в конце концов, пусть и психологически, но тот же Сатору и окружающие ровесники кажутся ей не ровесниками, а кем-то младшим. Меньше возрастом. К Сугуру тянет сильнее, потому что он выглядит старше своих лет, думает старше своих лет, звучит старше и — с ним всё как-то сразу по-взрослому. Конечно, к Сатору тоже тянет. В том самом смысле, что он обнимает и хочет втиснуть в своё тело сильно-сильно, крепко-крепко, чтобы никогда не отпускать, вот только даже несмотря на превосходящую магическую силу, Годжо кажется подростком. Костлявый и слишком энергичный. Он и есть подросток. Сугуру же, если закрыть глаза и слишком сильно не думать, старше. Не опытнее; но она этого и не ищет. Просто — старше. Поэтому совершенно неудивительно, что именно к нему больше всего и тянет. Что именно на него она смотрит, что именно к нему что-то тянется, что именно к нему просыпается желание. Гето может не говорить ничего пошлого, но один лишь его голос оказывает невероятное влияние. Сатору может сколько угодно говорить пошлости, сам того не осознавая — но именно из-за последнего они и теряют всякий смысл. Теряются сами по себе, сливаясь с другими подначиваемыми словами. Да, он сильный; но он таким не выглядит, и единственное, что сейчас в нём привлекает в сексуальном плане, это рост, необычная внешность и глаза. Сюэ этого слишком мало; вроде что-то есть, но так как она подсознательно женщина, а физически омега, то ищет себе того партнёра, который будет ею управлять — а не того, кем она будет управлять. В постели, конечно же. Сугуру — именно тот тип. Сатору — пока ещё нет. Но — только пока. Сюэ прекрасно помнит, что в будущем он станет тем ещё кадром, и уже заранее не завидует себе в будущем. Это сейчас Сугуру один, а там их будет двое. И если там будет то же самое, что сейчас, то, чувствуется ей, она просто умрёт от перевозбуждения. Тело Сугуру большое и крепкое. Тело Сугуру очень большое и тёплое. Сатору тоже тёплый, но он высокий, пусть и немного накаченный, но тонкий. Сугуру — он крепкий, на него можно улечься сверху, а можно лечь под него, чтобы сильнее придавил своим весом. Сюэ справедливо считает, что к Гето её тянет сильнее, потому что он кажется более взрослым — в конце концов, пусть и психологически, но тот же Сатору и окружающие ровесники кажутся ей не ровесниками, а кем-то младшим. Меньше возрастом. Поэтому, когда уходит Годжо и остаётся только Сугуру, она совершенно не замечает. Это происходит как-то само собой, совершенно незаметно и тихо для её сознания, является чем-то вполне логичным и понятным. Сугуру — ровесник. Сатору — кто-то младше. Понятное дело, что во сне она не увидит второй личности. Представить его взрослым трудно именно потому, что она видит его очень часто ребячливым; а вот Сугуру становится старше сам собой. Он больше и больше, крепче, на нём другая, знакомая-незнакомая одежда. Сюэ видит его не совсем чётко, в основном потому что её глаза закрыты, однако этого вполне хватает, чтобы чувствовать крепкую руку на своей спине и тёплое, практически горячее, в то же время лёгкое объятие. Она прижимается к его плечу и открывает глаза. Сугуру смотрит с небольшой хитринкой и как-то мягко, как он смотрит на неё не всегда, но каждый раз пробирающе, до глубины души. В комнате полумрак — обстановка расплывается и кажется вроде знакомой, но в то же время как-то и нет. Они сидят перед мутным телевизором, удобно расположившись на диване. Точнее, это Гето на диване, а сам Гамма на Гето. Ей тепло так сильно, что отстраниться холодно, так что она поворачивается к телевизору и снова прислоняется к парню. Нет, к мужчине. Сугуру ласково её качает, поправляя волосы. Сюэ невольно стонет, потому что каждое прикосновение заставляет кожу буквально гореть алым пламенем, и это действительно так потрясающе и в то же время так смущающе, потому что это Сугуру. Ей не совсем стыдно, но она не может не смущаться. — Устал? — спрашивает Сугуру. Сюэ прислушивается к себе. У неё странное и мутное состояние, но чем сильнее она концентрируется на себе, тем чётче всё понимает. Голова мутная и расплывчатая, но это нормально. В конце-концов, это всего лишь сон. Она устала. Но не устала. Сюэ непонятливо стонет, пряча глаза в плече Сугуру. Тот тихо смеётся, дразня своим смехом, и смех этот настолько реальный, настолько глубокий, что он просто не может не отдаваться в паху знакомыми волнами резкого возбуждения. Она подросток. Быть девушкой-подростком в этом плане было легче — там хоть скрыть это можно было, а потом и само прошло. А в теле парня всё совершенно невозможно и так резко, так неконтролируемо. Если возбудился, то нужно подрочить; потому что иначе тянет и хочется так сильно, что ходит крепким весь день, не в силах ничего с этим непослушным телом поделать. — Что такое? — игриво спрашивает Сугуру. Сюэ снова стонет, но на этот раз громче. Она шевелит задницей, чтобы переместиться и не допустить конфуза — Сугуру её друг, — но тот кладёт руку прямо на задницу и надавливает. Сюэ от этого буквально задыхается, потому что член вдавливается в сильные крепкие ноги, и это — это просто невозможно не почувствовать. Сюэ возбуждён. Очень. Наверное, именно поэтому и было всё это время так жарко. Потому что Сюэ уже был очень сильно погружён в такое состояние; она удивляется, почему раньше этого не почувствовала. Между ног буквально пульсирует сильным желанием; его невозможно игнорировать, а она какое-то время вот так вот лежала на Сугуру. Точно. Сугуру. Сюэ сглатывает. — Извини, — говорит она, чувствуя, как по маленькой заднице давит сильнее ладонь, притягивая ещё ближе, хотя ближе, кажется, уже невозможно. Это явно положительный намёк на согласие Гето; а Гамма сам по себе не способен сейчас остановиться. Он действительно этому даже рад. Не важно, секс по дружбе или перепих на один раз (хотя бы потому что это точно не на один раз). Секс на гон/течку или когда просто захочется. Сюэ это вполне устроит, потому что она никогда и не думала, с самого начала не думала, что они могут быть просто друзьями. Дружба между вторичными полами очень… растяжимая. Очень. С Сугуру это никогда не могло быть «просто дружбой». Но он тогда был молодым и не понимал, что между разными полами дружбы просто не существует. А теперь он взрослый и знает лучше. Он перекатывается на диване, и Сюэ — маленькая, тоненькая, возбуждённая — она оказывается между его ног. Её руки неловко хватаются за плечи Сугуру, когда он снова улыбается, прищуриваясь, и немного тянет её наверх. Это — вау — это так хорошо. Член в одежде получает яркую стимуляцию, она хороша и невероятно приятна. Более того, Сюэ чувствует и чужое крепкое достоинство под плотной одеждой. Сюэ сглатывает. Она смотрит в глаза Сугуру. Медленно поднимает ладонь и обхватывает его лицо; небритое. Секундная заминка расплывчатых мыслей, и она вспоминает, что у японцев щетина растёт по-другому. Сугуру первым тянется её поцеловать. У него не слишком широкие губы, и не слишком мягкие тоже. Самые обычные, горячие губы. Сюэ готов задохнуться в них навечно, не в силах оторваться от ленивого и толстого языка, что так и манит в свой рот, на свою территорию. Приходится высунуть свой и засунуть в чужой рот, где невероятно горячо и жарко. Сугуру имитирует половой акт наоборот, позволяя в своём темпе трахать его рот. Сюэ устраивается на его теле поудобнее, хватая за лицо уже двумя руками и покрепче. Она отстраняется буквально на мгновение, один раз глубоко вдыхает воздух и потом снова погружается в жар, медленно начиная тереться телом, подстраиваясь под свой ритм. Дышать так близко к друг другу просто охуенно тяжело; то ли потому что они дышат одним воздухом, то ли потому что места мало. Но всё это совершенно неважно, потому что с её языком играют, сжимая губами и снова отпуская. Сюэ стонет, когда руки начинают раздевать. Перед глазами действительно чернота, и приходится отстраниться, потому что это действительно ужасно притягательно. Охрененно. Сугуру не раздевается сам — но медленно раздевает её. Сюэ немного неловко, потому что это тело в таком положении новое, девственное, совершенно ей незнакомо. Гето словно понимает, садится, позволяя обнять ногами и снова поцеловать его. В этот раз коротко, чтобы после взять за волосы и позволить изучить грудь. У омег светлая и мягкая кожа; грудь и соски имеют чувствительность как у женщин и девушек, даже если железы не способны самостоятельно подготавливать для детей молоко. Омега — это нечто среднее между мужчиной и женщиной, чьё место в современном мире ещё точно не поставлено, а оттого и носятся они то туда, то сюда, толком не разобравшись. Сугуру на всякие её мысли плевать с высокой колокольни. Он просто сразу заглатывает сосок ртом, прикусывает меж зубов и тянет, заставляя задыхаться. Рот горячий, и пусть ей сейчас везде жарко, это всё равно жарко, словно тело оледенело. Одной рукой Сюэ играет с его волосами, второй держится за плечо, чтобы не упасть на пол. Сугуру лениво трогает второй сосок, но по большей части сосредоточен на первом, по-настоящему издеваясь: тянет, кусает, заставляя ёрзать и стонать от настоящей, лёгкой-сильной боли, что перекатывается с места на место. Кожа краснеет, становится ещё чувствительнее, это действительно больно. Гето только сильнее играет на нервах, посылая импульсы по всему телу. — Чёрт, — стонет она. — Давай, сильнее, давай. И Сугуру слушается — он сильнее кусает, едва ли не до крови, ещё сильнее тянет, сосёт, покачивая головой, а потом совершенно неожиданно отпускает. Сюэ опускает голову вниз, тяжело дыша, но сладкая пытка на этом не заканчивает (хорошо, что не заканчивается), потому что Сугуру увлекается и вторым соском, полностью оставив без внимания первый. — Да-а, — тише стонет Сюэ, глубоко дыша полной грудью. Оба соска начинают болеть — она хочет потереть хотя бы один, но Гето это словно чувствует и не даёт, снова отстраняясь и меняя соски. Снова кусает, тянет, трёт своим лицом, что холоднее рта, и размазывает слюну, играя на температуре; снова издевается. Потом опять меняет — это чертовски невыносимо! — Чёрт побери, да сделай уже что-нибудь! — надрывно шепчет Сюэ, несмело прося пощады. Она глубоко дышит носом, и по комнате разносится запах лимона. Это невероятно вкусно и знакомо, она не может им не дышать. Запах альфы соблазнительный, возбуждающий; резкий и невероятно осязаемый. От него просто невозможно оторваться. Кажется, словно что-то не так, но она только отмахивается. Сугуру отодвигает голову, дуя холодным воздухом на слюну — Сюэ дрожит, потому что это неприятно и невероятно приятно — а потом с большим удовольствием сама прислоняется к горячим рукам, выдыхая и закидывая голову назад. Хорошо. Офигенно хорошо. Пальцы начинают играть, сильно пощипывая и скручивая. Сюэ выгибается, пытаясь уйти, поддаётся вперёд, страшась конца; елозит по коленям, поддаваясь и отстраняясь. Сюэ течёт. Смазка идёт сразу с обоих дырок. Задница каждый раз инстинктивно сжимается, выталкивая из себя понемногу жидкости и портя одежду, но пока ещё пропитав только трусы. Члену же тесно, он дёргается, как будто Сюэ кончит вот прям сейчас, но что-то его сдерживает. Последний, ещё один — что-то ещё… — Ах, — выдыхает Сюэ пронзительно, когда сосок снова берут в горячий рот. Это посылает электричество по телу и заставляет содрогаться в конвульсиях. Она крепко сжимается всем телом, пережидая ужасную волну. Дрожит и держится из последних сил, в то же время больше не контролируя тело, что так и хочет — которое уже вот-вот. Омега дёргается, желая оказаться поближе к Гето, и тот позволяет притиснуться, опираясь членом на сильное бедро. Сугуру прижимает её, опуская за талию вниз; его руки упираются в косточки под штанами, проходясь большими пальцами с небольшой силой, опять дразня. Штаны всё ещё на теле, потому что Сюэ снял только кофту, о чём сейчас глубоко сожалеет. Мышцы под его ногами перекатываются, и это великолепно, особенно когда упираются в член. В руках Сугуру она практически безвольная кукла, которой сейчас управляют; Сюэ только и может, что держаться за него, чтобы руки не болтались — она даже не пытается держаться, чтобы не упасть, потому что эти руки её просто не отпустят. Её член маленький, он сильно зажат между её собственным телом, которое заставляют так сильно прижаться. Трётся в тесных трусах, течёт белой спермой, что потихоньку выходит из её тела, пачкая их обоих. Зажат с двух сторон: ею и альфьим телом. Крепким, большим, горячим телом Сугуру, который подмахивает своей ногой, желая доставить Сюэ удовольствие. — Давай, Сюэ, — внезапно говорит Сугуру, заставляя слепо распахнуть глаза. Сюэ дрожит, забывая, как правильно дышать, настолько глубокий голос раздаётся рядом, так близко. Так близко приказывающий ей кончить, получить этот оргазм от больной стимуляции сосков и, совсем немного, стимуляции маленького члена, что до сих пор спрятан в трусах. Члена, к которому Сугуру, по сути, так и не прикоснулся этими горячими ладонями, этими ужасными пальцами, что так сильно и так долго мучили другую часть тела. Соски от одного воспоминания ноют, особенно когда царапаются за одежду Гето. Гето, чей голос снова приказывает. — Давай. И Сюэ кончает. Сюэ открывает глаза, загнанно дыша и слепо смотря в деревянный потолок. Она сглатывает и морщится, переворачивая, чувствуя, как одеяло запуталось между ног. В трусах липко и жарко, мокро; она кончила во сне впервые за две жизни, и это действительно невероятно желанно и как-то позорно, если честно. Воздух очень сильно пахнет лимоном; в запахе она буквально задыхается. Это феромоны, самые настоящие ебанные феромоны альфы. Смутно она помнит, как почувствовала этот запах во сне, и сейчас догадывается, почему именно возник сон. Конечно, половина вины на ней самой и её сексуальной неспособности вовремя себе подрочить, но альфьи феромоны своё дело сделали. Во рту сухо. Сюэ горячей ладонью вытирает запотевший лоб и буквально на пару минут прикрывает глаза, чтобы привести дыхание в норму. Хорошо, что оргазм был во сне, и хорошо, что он её разбудил, потому что иначе она без понятия, что вообще бы смогла сделать. Что бы она делала? Рядом тихо-тихо вибрирует телефон. Она тянется его выключить, непроизвольно поморщившись от того, что чувствует в своих трусах, кривится, а потом неловко садится. Мышцы перекатываются. Как же охрененно пахнет лимоном. Как же давно она не чувствовала запах альф. Понятно теперь, почему такой ошеломляющий эффект возник. Он не густой, свободный, но, чёрт побери, какой же желательный. Его хочется нюхать и нюхать, потому что эта нотка лимона лишь немного улавливается носом, а не настырно лезет во все органы. При этом феромоны не дурманят слишком сильно, не навязчивы, и сразу ясно, что через какое-то время поутихнут, перестанут так сильно стараться пометить всё помещение и все вещи. Эффект станет поменьше, будет чувствоваться как простой одеколон. Сюэ аккуратно встаёт с дивана, снова морщась. Она снова сглатывает, потому что ноги слабые, так что кидает взгляд на Сугуру, чья комната в большей степени смотрит в соединённый зал. Парень или спит, или милостиво притворяется спящим, в любом случае Сюэ невероятно благодарна за такой подарок судьбы, потому что совершенно не уверена в своей способности держать рот закрытым во время того, как кончает по его чёртовому приказу. Точнее, его более взрослой версии. Его горячей, большой, охуенной, взрослой версии. Там было просто грех не кончить. Сюэ невольно трясёт головой, а потом срочно идёт в душ. Срочно в душ, срочно.

***

Когда он подходит ближе, я невольно захлёбываюсь водой из бутылки; та противно идёт через нос, не попадая в нужное горло. Горло противно першит, а его руки осторожно стучат по моей спине, когда голос заботливо спрашивает: — Чёрт, ты как? Я тебя сильно испугал? Я глубоко и поражённо дышу, чувствуя, как от него до сих пор настырно пахнет лимоном. Тем самым лимоном, что невероятно приятный, но для меня сейчас как красная тряпка для быка. Тем самым лимоном, от которого мне сегодня ночью просто напросто снесло крышу так, словно её никогда и не было. Тем самым лимоном, который весьма явно разыгрался с моей взрослой фантазией, таким же взрослым Сугуру, таким же ненормально взрослым тоном его голоса. — Сатору, — хриплю я сипло, кое-как набирая воздух в лёгкие. И — замолкаю. Потому что этот охуенный запах лимона, оказывается, принадлежит именно Годжо Сатору. Альфе, который выглядит самым простым подростком и которого моё подсознание даже не захотело представить в роли партнёра для секса, ведь Сугуру намного более явный кандидат сейчас. Более зрелый. А оно вот как — да нихрена. Поэтому мне только и остаётся, что смотреть в эти голубые, гейские глаза напротив. Они смотрят на меня с этим научным интересом, таким искренним любопытством и ожиданием, что я сразу же понимаю, что он знает, что я сейчас подавилась водой из-за его запаха. «Сатору, да ты не гей», — думаю я ошарашенно, отчасти чувствуя себя немного в ловушке. Ведь и после душа я вышла в коридор специально, чтобы проветриться. — «Ты пидор». — А что это за? — я машу рукой, не в силах подобрать приличного комментария про воздух. Я понятия не имею, слышал ли кто-нибудь из двух парней мои стоны во сне, и вот что действительно меня смущает. — Нравится? Я невольно облизываю губы. Вау. Или это влияние сна. Или это Сатору реально сейчас со мной флиртует. Я на секунду даже допускаю сперва мысль, что всё ещё сплю, но это точно не сон. У меня всё ещё отчётливо болит нос и горло после внезапного хлебка. Так что это точно не сон. — Нравится, — легко улыбаюсь, собираясь с духом. — Очень нравится. Правда, я почему-то подумал, что это запах Сугуру. Я внимательно слежу за его реакцией. Если он слышал мои стоны и сейчас флиртует, то на имя Сугуру как-нибудь отрицательно отреагирует. Если он не слышал и, соответственно, не флиртует, то… Годжо весьма предсказуемо задирает подбородок и выкатывает гордо грудь, подтверждая мою последнюю мысль о том, что он не слышал. — Нет, это мой, — говорит он с усмешкой. — Сёко вчера сказала, что мне неделю нельзя принимать никакие блокаторы, чтобы стабилизовать гормоны, так что ночью всё вернулось на круги своя. Тебе, — он внезапно прищуривается сильнее, словно смотрит в саму душу. Его уголок губ неуверенно опускается, и это сразу же привлекает моё внимание, потому что Сатору обычно всегда улыбается, и если он этого не делает так, как делает обычно, то, конечно, легко заметить перемену в его поведении. — Точно нравится? — Да, мне очень нравится, — подтверждаю. — Я ведь так и сказал, разве нет? С чего ты решил, что это не так? Годжо чуть поджимает губы, неуверенно замечая: — Меня разбудил шум в ванной, и потом ты ушёл. Я чувствую хорошую долю облегчения. Ещё легче, потому что если бы Сугуру не спал и знал причину такого раннего душа, то точно бы остановил светловолосого до того, как он успел бы пересечь зал — его комната находится практически на противоположной стороне, дальше всего от двери и этому коридору. — Конечно ушёл, — я на показ закатываю глаза. — В комнате невероятно душно, так сильно, что я весь вспотел. У меня вон до сих пор кожа горит, ты только потрогай. Я легко протягиваю ладонь. Сатору несколько секунд медлит, а потом неуверенно берёт и касается сначала пальцев. Потом, чуть смелее, пульса на запястье, с которым всё уже вполне нормально, разве что бьётся чуть быстрее обычного, но то можно списать на испуг, а не на волнение от запаха и того, кому этот запах, оказалось, принадлежит. После этого Годжо вытягивает свои холодные пальцы вверх, неуверенно застывая где-то возле моей шеи. Кивнув ему, чуть наклоняю голову в правую сторону и подпускаю к левой, смотря с интересом на его смену эмоций. Пальцы у Сатору чуть дрогнули, прежде чем потянуться и осторожно ко мне прикоснуться в таком, немного интимном, месте. Обычно он хватает за плечи или голову, а вот за шею — нет. Ну, может, немного прикоснуться, потому что резко и быстро к себе притягивает, но не так же, а только мельком. Они у него холодные, и я от удовольствия даже глаза закатываю, потому что кожа действительно до сих пор горячая. Правда, это не от того, что нас трое спало в одной комнате, а из-за такого резкого поглощения гормонов. Сомневаюсь, однако, что Годжо об этом знает — это реакция омег, а он знает про них только то, что рассказываю я. И мне вот совершенно не хочется ему о таком говорить. — Ох, хорошо, — выдыхаю невольно, когда он прислоняет холодные, явно от волнения, ладони, обхватывая всю шею разом. Пальцы у него тонкие, поэтому на мою маленькую шею хорошо вмещаются. У Сугуру бы так ни за что не получилось. Ни сейчас. Ни уж тем более в будущем. — Сюэ, а как ты пахнешь? — внезапно веселее спрашивает у меня Сатору. Это не его обычный задор, но сейчас раннее и спокойное утро, так что это вполне подходит под его обычное спокойное настроение. — Мятой, — делюсь честно, всё ещё не открывая глаз. — А чем пахнет Сугуру? — Лаймом. Невольно улыбаюсь. — Лимон и лайм, лайм и лимон… Вы в самом деле невероятно подходите друг другу. Ладони Сатору быстро нагрелись, но моя температура не спала. Она не спадёт ещё три дня минимум. Не будет слишком высокой и не упадёт слишком низко, просто тело инстинктивно, как природой и задумано, пытается приманить сильного альфу, а натыкается уже на три таблетки, вместо привычных двух. Чёрт. Температура не болезнь, конечно, но голову немного туманит. Жарко. — Лимон, лайм и мята, — внезапно поправляет меня Сатору, вновь привлекая внимание. Я опять облизываю губы, не в силах согласиться не только в слух, но и даже мысленно. Мне просто не позволительно на такое соглашаться. — Мы трое, Сюэ, мы трое невероятно подходим друг другу. — Сатору, — прерываю его я, наверняка из-за своего состояния. В ином случае мне бы точно хватило самообладания, но не сейчас, не после сна с ним, навеянного его запахом. Посмотреть на Годжо мне смелости не хватает, так что перевожу взгляд на бутылку с холодной водой. Та возле моих пальцев даже конденсат выделила. — Сюэ, — прерывает молчание Сатору более твёрдо и уверено. Я даже не знаю, о чём именно мы спорим. Вздыхаю, прикрывая глаза. Сатору снова кладёт руки мне на шею — они снова холодные и невероятно приятные. Расслабляют и немного помогают прийти в себя. — Сатору, — решительнее говорю я, пусть и немного тише. — Лимон и лайм. Светловолосый альфа недовольно поджимает губы. На секунду мне кажется, что он начнёт спорить со мной, но он неожиданно машет головой в разные стороны и более по-взрослому спрашивает, пытаясь выяснить причину моего отказа: — Почему ты думаешь, что не можешь быть нам равным? Мы бы стали замечательным трио. О нас будут слагать легенды, поверь мне. О моей силе, о смекалке Сугуру и о твоём невероятном уме. А он действительно невероятный, не спорь. Я сглатываю и снова отвожу взгляд от его голубых, невероятно пронзительных глаз. Они сейчас даже не защищены очками — точнее, не они не защищены, а я не защищена от их голубизны и той вселенной, что они источают. Перед глазами за одно короткое мгновенье проносится столько, сколько и за более долгие размышления не пронеслись бы никогда: мой шрам, моя куртка, моя мать, мой отец, мои договора с Академией, мои договора с отцом, моё слепое зрение и отношение к проклятьям, мой банковский счёт, мой статус омеги, блять, моя сегодняшняя реакция на всего лишь запах. Ну и что, что подросток. Всё равно не смогла себя нормально проконтролировать. Во сне, сука, сдалась. — Потому что я слабый, Сатору, — тру глаза. — У меня столько проблем, что за всю жизнь с ними не разобраться. Вы мои друзья, как я могу вас ими нагружать? Некоторые мои… дела… настолько грязные и поганые, что нет никакого желания вас вмешивать. Потому что иначе мы можем поссориться, и я этого не хочу. Именно поэтому и не могу быть тебе с Сугуру равным — потому что я сам должен со всем этим разобраться, но я просто не могу этого сделать. Сатору впервые на моей памяти выглядит сердитым. Это странное зрелище, немного диковинное, но не страшное. Сатору вообще никогда не казался мне страшным по отношению именно ко мне. Может быть, у меня слишком слепая вера, но до тех пор, пока человек по отношению именно ко мне не сделает какую-то пакость, я буду до самого последнего момента искать в нём лучшее. Другого же человека он может хоть убить, хоть расчленить. Мне будет всё равно. Знаю, что некоторые мрази просто этого заслуживают. Годжо меня ни разу не ударил и не оскорбил — он может говорить какую угодно чушь, но никогда и ничего специального. А за случайное он даже научился просить прощение, потому что мне этого хотелось. — Раз мы с Сугуру твои друзья, то должны помогать тебе. Хмыкаю: — Какая может быть дружба, если всё идёт в одни ворота? Сложно гордому человеку только принимать и принимать помощь. Создаётся впечатление, словно сам я ни на что не способен. Что пользуюсь вами двумя. — Ты тоже нам помогаешь, Сюэ. Если бы не ты, Рико была бы мертва — скорее всего, я тоже бы умер. Конечно, и я, и Сугуру тоже, мы оба хотели бы тебе помочь. Сглатываю — он прав. Знание будущего висит на мне отдельными цепями, что иногда даже гремят во снах едва ощутимым, но чётким и ясным звоном. Какое-то время я смотрю в его глаза. Они всегда приковывают взгляд, и именно там я чаще всего нахожу самые неожиданные ответы, какие-то мысли, что заставляют меня сдаться и принять другую точку зрения. Сейчас они заставляют меня принять помощь. Словно напоминают о прожитом мной опыте и о том, что не всегда от помощи нужно отказываться, даже если кажется, что только пользуешься кем-то ради своей выгоды. Что иногда это лучше, чем несколько долгих лет петлять в лабиринте, а потом в конечном итоге снова вернуться к тому же вопросу — принять ли руку помощи, или же снова отказаться. Отворачиваюсь, полностью побеждённая. Голос Сугуру может сколько угодно со мной спорить и приказывать, ха, но именно Сатору всегда оказывается тем, кому я сдаюсь с потрохами. Какая ирония, что именно его запах… Нет, запах здесь ни при чём. Само его влияние, что на меня, что на мир, что на эту вселенную — оно именно такое. Убеждающее. Не совсем подчиняющее, но с такой вот необычной ноткой. Ладно. — Тогда я буду просить вашей помощи по мере необходимости, — соглашаюсь, не глядя. — Только… я не могу рассказать сразу всё. Некоторые вещи действительно омерзительные. А какие-то просто не хочу никому рассказывать. — Лимон, лайм и мята, Сюэ. Мы будем трио самых лучших друзей. Я чуть насмешливо улыбаюсь. «— Давай, Сюэ, — внезапно говорит Сугуру, заставляя слепо распахнуть глаза. — Давай. И Сюэ кончает.» «— Нравится? — Нравится, — легко улыбаюсь, собираясь с духом. — Очень нравится.» Друзей, ага. Интересно, как долго он будет в это верить?

«Подружись с ним», — шепчет голос отца в голове.

«Не верь никому, кроме семьи!» — кричит мне мать.

И как сильно он будет злиться, как только вся правда вскроется? Я могу лишь надеяться, что достаточно для того, чтобы прихлопнуть меня одним ударом. Потому что я НЕ совсем виновата. Но моё согласие, несомненно, прозвучало. И там уже будет всё равно, солгала я или сказала правду. Потому что самая лучшая ложь именно там, где звучала правда и только правда. Потому что смысл имеет лишь то, что было сделано мною и к чему именно приведут мои действия. — О нас непременно будут слагать легенды, — прикрываю я глаза, до сих пор не зная, какие именно легенды в конечном итоге выйдут. О великой дружбе… Или же о многолетнем предательстве.