Причуды королей

Это было дурное кино. В хорошем кино – на похоронах дождь барабанит по чёрным зонтам. В хорошем кино – свинцовое небо плачет вместе с тобой. В плохих фильмах – солнцу чихать с высоты своего зенита на твоё горе. В плохих фильмах – потери не делают сильнее и ничему не учат. Жизнь – никудышный кинодел. Всё нескладно, всё невпопад, и ничего – не имеет смысла. На плече у Кирилла выла какая-то его тётка из Саратова так неистово, словно от громкости рыданий зависела её судьба. Вероятно, он видел её лицо разве что на фотографиях, периодически пересылаемых мамой в «Одноклассниках». И он всё ещё не был уверен, что эта женщина пришла на те похороны, на какие нужно. «Может, она плакальщица?» – думал юноша грешным делом. Он слышал о таких. Только денег он ей всё равно не дал бы, если попросила. Взгляд вдруг сам собой упал на большой деревянный крест на груди монотонно читающего панихиду батюшки. Кирилл извинился – молча и виновато – за ту чушь, которая лезла ему в голову на погребении родителей. Прорва народу собралась, молодой человек даже не ожидал такого. Родня – приторно скалясь и с бездарно отыгранным сочувствием заглядывая в глаза: «Бедный мой мальчик! Что же ты теперь будешь делать один в такой большой квартире?». Друзья – вздыхая натужно и не зная, что сказать. А Кирилл в словах не нуждался – достаточно и того, что не приставали со скользкими вопросами. Он уже вообще ни в чём не нуждался. Панихида кончились, гробы засыпались, гости сплочились в ожидании пьянки. Рассеянному Кириллу на плечо опустилась тяжёлая рука. – Поехали, сынок. Кирилл обернулся и рвано выдохнул с заметным облегчением. Мужчина, которого он ещё неделю назад звал будущим тестем, неожиданно выглядел, как самый родной человек, пусть и, мягко говоря, неважно. Солнцезащитные очки на бледном с красными пятнами лице, многодневная щетина, но чистый и опрятный костюм. У Кирилла был вид примерно такой же. Он Петру Валерьевичу никогда не нравился. Тот считал юношу неподходящей партией для дочки. Вероломным похитителем его маленькой принцессы, если угодно. Однако скрипя зубами суровый, но любящий отец в итоге сдался, ибо Мая и без того терпела его из последних сил – ранний уход мамы сказался на буйстве характера. Прохладные у них с Кириллом сложились, в общем и целом, отношения, держащиеся на тоненьком мостике по имени Мая. Вернее, раньше державшиеся. Завтра – даже к сегодняшнему вечеру – они должны были стать друг другу чужими людьми. Но в этом «сынок» затаилось куда больше искренности, чем во всех крокодильих слезах кирилловых тёток вместе взятых. – Поехали, Пётр Валерьич, – кивнул он смазано, обернулся к родне и заявил тихо, но безапелляционно: – поминок не будет. Спасибо, что пришли. Мам, пап, пока. На плиты он смотреть не мог, царапнул их беглым взглядом и тут же отвернулся и широким шагом догнал Валерьича. Тот замедлился, прикурил и предложил сигарету. Юноша в секундном замешательстве остановился. Мая ведь его заставила бросить. Он потерянно посмотрел на бывшего будущего тестя. До ушей доносилось щебетанье – на ветках деревьев у запечённой полуднем кладбищенской дорожки звонко свистели птицы. До тошноты беззаботно, точно мир не рухнул неделю назад. Солнце слепило сквозь коричневые стёкла очков – точно всё хорошо. Точно никто не умер. Кирилл всё-таки взял сигарету. Жизнь – отвратительный сценарист. Какой нормальный сценарист поставит двое похорон на один день? Какой нормальный сценарист превратит рядовую поездку на дачу в ДТП с тремя смертями? Кирилл отчаянно хотел проснуться, но только хрипло закашлялся табаком с непривычки. Ни старой семьи, ни новой у него не осталось. Один во всей Вселенной*, бредя по горячему песку со случайным попутчиком по несчастью в лице человека, не связанного с ним ничем, кроме общего горя, Кирилл затянулся уже увереннее и пообещал себе уехать. В этом погано-безмятежном месте, где всё и вся ему опротивело, его уже ничего не держало и никто не ждал.