Libération

Величественное здание, с упирающимися в самую толщу небес белоснежными колоннами, гордо возвышалось в самом центре города. Ни одно другое не могло похвастаться столь же исполненной достоинства и пафоса архитектурой, все они меркли перед этим шедевром мирового масштаба. Каждая деталь была выведена до совершенства. Казалось, что на его крышу даже птицы не гадят, а трещины в мраморе были выведены намерено. Оно пронзало своим грандиозным видом само поднебесье, покушалось на статус божественного пантеона, превознося собственную религию. А местные жители и не верили в богов. Их единственной и истинной верой было правосудие, апостолом которого являлся известный каждому от мала до велика верховный судья. В его руках хранились жизнь и смерть, лишь он имел полное право решать будущее и подбрасывать жребий судьбы людей. Повелевая чужой волей и лично ставя на людях крест, судья вершил справедливость. Народ верил в своего благодетеля, но не забывал о том, что он же и главный палач человеческий. Столь контрастный образ человека не мог не вызывать из самых глубин души первобытный животный страх перед неизвестным, перед божеством. Но, в то же время, каждый осознавал, что нести это бремя тяжкий труд, и потому проникались бескрайним уважением. Обитая в своём храме правосудия, верховный судья только и мог, что продолжать дарить веру нуждающимся, не оступаясь даже на полшага. Ведь нет ничего страшнее, чем потерять божество, в силу единственного кого ты верил, в одночасье. Здание суда источало ни с чем не сравнимую ауру. Было в его виде что-то торжественное и вселяющее страх. Оно стало сосредоточением полярностей: ненависти и любви, радости победы и горечь поражения, мести и прощения. Ещё ни один дом во всём Фонтейне, какова бы богата его история ни была, не мог похвастаться тем же количеством скандалов. Но это только сильнее забивало голову. Ризли припарковался чуть поодаль от суда, чтобы, не дай архонты, зацепить даже малейшую частицу его ауры. Сидя на капоте собственного дорогого автомобиля и бесцельно глядя по сторонам, он выкуривал одну за другой сигарету. Вторая часть слушания должна была закончиться ещё давным давно, но ещё ни одна живая душа не покинула пасть "храма". Он приехал не слишком-то рано, но время будто замедлило ход, превратив пять минут в пятнадцать, пятнадцать в тридцать, а тридцать в час. Мужчина не мог понять, как можно высидеть на месте столько времени и даже сохранить трезвость ума. Он, например, начинал закипать уже через четверть собрания, посылая каждого несогласного и мысленно четвертуя. А здесь нужно было не только сохранить спокойствие внутри себя, но и в других. "Адище", - подумал Ризли. Серый пепел упал на блестящую аспидную поверхность, вызвав шквал глухих ругательств со стороны владельца. Он ведь только на днях покрыл лаком своего "воронёнка", как ласково называл автомобиль владелец. Его блеском на солнце можно было бы разгонять тьму в самых укромных углах города. Ну, или ослеплять прохожих. Последнее, кстати, ему удавалось с завидным успехом. Поэтому, отряхнув грязь, он продолжил сверлить взглядом огромную и, наверняка, тяжелую дверь здания суда сквозь линзы тёмных очков. Люди сновали туда и сюда, и каждый считал своим долгом бросить взгляд в сторону мужчины, который совсем не вписывался в данный антураж. Ризли давно привык к тому, что он привлекает внимание. Своим "неподобающим для занимаемого статуса" видом, местами дерьмовым характером и обворожительной внешностью. По-волчьи светящиеся серебряным светом глаза, множество пирсинга, взъерошенные смоляные волосы, кожаная куртка косуха поверх делового костюма и массивные берцы. Страсть к мотоциклам и курению дешевых сигарет, пассивно-агрессивный характер, покрытое мраком прошлое и нелюдимость. А ещё подозрения в романтических отношениях с верховным судьёй Фонтейна. Взгляды липли к Ризли куда бы он ни пошёл. Поэтому, однажды, он предпочитал не ходить никуда вовсе. Запереться в собственном кабинете, куда не проникает даже лучик солнечного света, работать не поднимая головы до конца дня, а после, также незаметно для всего мира, вернуться в пустой и такой же мрачный, как его владелец, дом. Этот день также должен был стать очередным, но кое-кто, кто сейчас был занят вершением чужих судеб в этом проклятом здании, снова и снова заставлял выходить из зоны комфорта. И Ризли бы соврал, если бы сказал, что ему это не нравится. Был какой-то азарт в распугивании любопытных взглядов. Уже топча тяжёлым ботинком окурок, Ризли заметил, что репортёры, окружившие вход и спокойно занимающие места на его ступенях, заметно оживились. Девушки журналистки спешно поправляли макияж, а их видеооператоры настраивали камеры. Это могло значить только одно - заседание окончено. Скоро толпу людей выплюнет наружу и тихую парковку заполнит гам и вспышки камер. Ризли поправил очки на переносице, мысленно готовясь прорываться через всех этих людей, чтобы забрать одного единственного человека, и нахмурился от осознания, насколько это будет тяжело. Не прошло и десяти минут, как массивные двери отворились и начинающиеся сумерки озарило светом фотокамер. Осуждённого вели под руки несколько полицейских, обеспечивающих его сохранность, рядом - адвокат, задачей которого было отбиваться от репортёров, чуть позади - остальные участники процесса. Лицо первого было полно мрака, в то время как последних - одухотворённой радости. Не нужно было быть мастером дедукции, чтобы понять, как закончилось слушание. На мужчину, со всех сторон окружённого охраной и полицией, словно голодные псы, набросились журналисты. Каждый хотел оторвать кусок сенсации, каждый жаждал первым осветить в своём агентстве свежее мясо. Особенно активная девушка с розовыми волосами и странным беретом больше всех лезла на рожон. Её высокий голос доносился даже до Ризли, что так и сидел на капоте и высматривал фигуру позади процессии, которая всё никак не собиралась покинуть здание. Шумиха не утихала, пока главного её героя не посадили в служебную машину и в сопровождении нескольких должностных лиц не увезли в неизвестном направлении. Естественно, Ризли знал, куда его направят. И, естественно, это была его тюрьма. Он благодарил архонтов за то, что сегодня ушёл пораньше и избежал взаимодействия с надоедливыми журналистами. Встретиться с той розововолосой хотелось меньше всего: от её пронзительного голоса болела голова, а настойчивость заставляла кипеть изнутри. Уже начинало смеркаться, когда светящееся своим благородством здание суда покинул высокий беловолосый мужчина в тёмно-синем костюме в сопровождении девушки в схожем одеянии. Ризли в момент оживился, выбросив сигарету и спрыгивая с гладкой поверхности автомобиля. - Нёви! Сначала прозвище резануло по ушам Нёвиллета, но после, узнав голос, внутри растеклось тепло и спокойствие. Так звать его мог только один человек. - Госпожа Клоринда, на сегодня я вас покину. Меня ожидают. - До свидания, господин Нёвиллет, - девушка на прощание кивнула и поспешила в противоположную сторону, даже не взглянув в сторону Ризли. Её напускное равнодушие забавляло мужчину. Он, конечно, мог понять её чувства, но он уже не первый раз встречал верховного судью после работы, так что пора было бы, наверное, привыкнуть к тому, что и даже у такого благочестивого человека, как Нёвиллет, есть личная жизнь. Плотнее запахивая пальто и неторопливо приближаясь к нему, судья выглядел ещё более устало чем обычно. Даже плотный слой консилера не мог перекрыть синяки под глазами, а к вечеру, после тяжёлого дня, когда макияж подстёрся и их уже почти ничего не скрывало, взгляд тем более выражал бескрайнюю измученность. На сердце Ризли жалостливо зашкреблость. - Ризли, я в состоянии добраться домой самостоятельно, - недовольно пробурчал Нёвиллет, кутаясь в шарф. - Стой, почему ты вообще так легко оделся? Декабрь на улице, не боишься совсем мозги отморозить? - Да я ведь и так у тебя на голову отмороженный, - засмеялся Ризли, обнимая мужчину и коротко целуя в щёку. - Прекрати! Не на людях ведь! И от тебя сигаретами воняет. Судья пытался вырваться из крепких объятий, но столкнулся с неудачей. Выкручиваясь как уж на сковородке, он лишь сильнее прижимался, а от пробивающих вибраций по всему телу от смеха сверху становилось самому смешно от того как по-детски он себя ведёт. Пусть Нёвиллет и катастрофически боялся, что об его отношениях с начальником тюрьмы узнает общественность, но с каждым днём эта тайна доставляла ему одни неудобства. Он ведь был таким же человеком, как и все остальные, вполне естественно, что он желал с кем-то близости, но ощущение того, что это разрушит его праведный образ, обнажит его слабости и навлечет на них волну допросов прессы, каждый раз тормозило. Последнее время судье было всё тяжелее концентрироваться на работе, ведь брюнет занимал все его мысли, что было недопустимо. Он даже подумывал о том, чтобы прекратить их отношения, но каждый раз видя его щенячьи глаза, наполненные глубочайшей преданностью, таял как снег по весне. - Нёви, ты снова задумался, - только сейчас Нёвиллет понял, что его лицо держат в ледяных ладонях и обеспокоенно пытаются поймать взгляд. - Сегодня тоже был тяжёлый случай? - Да... Судили насильника и убийцу двадцати девушек. Ему удавалось скрываться от правосудия почти пятнадцать лет и до конца не хотел признавать вину. Только сейчас судья ощутил как же он устал за последние дни. Перечитать тонну показаний, старых документов и фотографий с мест преступлений, провести расследование и сопоставить все факты. Ради этого дня, этой минуты, он был лишён нормального сна и спокойной жизни больше месяца. Ощущение умиротворения пришло с ладонями на щеках, запахом сигарет, от которого слезилось в глазах, и тишиной в мыслях. Мужчина, словно котёнок, прижался к рукам, обхватив их своими, и прикрыл глаза. - Но теперь всё хорошо, этот засранец получил по заслугам. Ризли поцеловал его в лоб и прижался к нему своим. Закатное солнце обрамляли белоснежные волосы Нёвиллета, ласково перетакало по его прядям, играло отблесками на изящных украшениях, создавая из него настоящее божество. Тень от длинных ресниц падала на бирюзовые глаза и Ризли просто не мог оторвать взгляд от созерцания этой красоты. - Поехали домой, пока не набежали остатки журналистов, - тихо проговорил Нёвиллет, - а ещё у тебя руки ледяные. - Переживу. Что первое, что второе. Я слишком скучал по тебе этот месяц. Нёвиллет был готов поклясться, что этот человек своей прямолинейностью сведёт его в могилу. *** - Мы не едем домой? Листая ленту, усыпанную новостями и интервью с сегодняшнего суда, от которых уже начинал дёргаться глаз, Нёвиллет не заметил, как они выехали за пределы города и теперь ехали по пустой трассе в неизвестном направлении. Солнце уже полностью село, накрыв город тьмой. Высокие фонари мелькали один за другим, отражаясь мельтешащей яркой линией в лобовом стекле. Тихо играл старый рок, который Ризли так любил, что слушал один и тот же плейлист изо дня в день, пока ехал на работу, и никогда не пролистывал. - Не-а, - немногословно отозвался Ризли, облокотившись на одну руку и управляя другой. В душу Нёвиллета закрались недобрые мысли. Он нахмурил брови и стал анализировать ситуацию. Они договаривались съездить куда-то? Вроде нет. Пока они ехали домой ему сообщили, что сбежал какой-то преступник и его нужно срочно вернуть? Абсурд. Ризли нужно срочно выехать в поле и поорать от скопившейся злости? Обычно он делает это и на работе. Судья краем глаза взглянул на фигуру рядом. Поза мужчины выражала полное спокойствие и непринуждённость, взгляд был направлен вперёд и никак не выдавал того, что могло бы происходить в этой растрёпанной голове. Ризли снял куртку, кинув на заднее сидение, подвернул рукава чёрной рубашки до локтей, чтобы не мешались, ослабил галстук и убрал чёрные солнечные очки. По его расслабленному лицу мелькали огоньки фонарей и фар, проезжающих навстречу машин. Подперев голову одной рукой и держа руль другой, он выглядел как, бездна его побери, само искусство. Массивные властные руки, покрытые вдоль и поперёк татуировками и скрытыми под ними многочисленными шрамами так легко обращались с этой коробкой из железа и электроники, словно им было подвластно всё в этом мире. Тонкие линии вен проступали на тыльной стороне ладони, перекатываясь при каждом движении руки, образовывали собой словно паучью сеть, в которую намертво попал Нёвиллет. Его вело от мужественности Ризли, от того, каким властным он иногда может быть и как легко тот может обернуть одну свою руку вокруг его талии. Сознание Нёвиллета размазывало об стенки черепа, когда эти сильные ладони сжимали его бёдра, грубо, но плавно, насаживая на собственный член, давили на загривок вынуждая глубже взять всю длину, потому что Ризли знает, что верховный судья на это способен. А у последнего в такие моменты внутренности местами меняются от осознания чьи и какие руки с ним это творят. Ещё Ризли очень шли обтягивающие футболки, в которых он ходил на тренировки в зал. Каждый раз Нёвиллет собирал себя по кусочкам, когда тот присылал фото и видео в их чат, где он с очередной стотонной штангой или просто красуется покрытыми татуировками мышцами. Это было против правил. Это было незаконно. Потому что Нёвиллет осознавал, что эти фотографии сделаны специально для него, что этот человек принадлежит только ему и что он, естественно, знает о фетишах своего собеседника. Ризли хоть и был добряком с щенячьими глазками, но порой мог довести до безумия всего одним взглядом. Вот и сейчас, перетекая взглядом по ничем не прикрытым предплечьям, мысленно достраивая эскизы татуировок, уже запомня каждую из них в деталях, ладоням, что так легко и плавно скользят по рулю, широким плечам, пирсингу и едва заметным шрамам, Нёвиллет почувствовал, что в закрытом пространство катастрофически не хватает воздуха. Либо просто он слишком резко покинул лёгкие, когда заметивший внимание к своей персоне Ризли усмехнулся и сменил управляющую автомобилем руку, положив другую на бедро судьи. - Не переживай, я просто решил устроить тебе сюрприз, - улыбнулся мужчина и снова вернул внимание к дороге. Нёвиллет и не переживал. Просто прямо сейчас тяжёлая рука обжигала кожу сквозь ткань плотных брюк, заставляла плавиться под своим жаром. Медленно поглаживая кончиками пальцев бедро, плавно перетекая к коленке и обратно, Ризли намерено драконил Нёвиллета. Прекрасно осознавая, насколько того ведёт от этих незамысловатых движений, как он вжимает аккуратные ноготки в ладони до красных полос, чтобы не выдать свои ощущения, Ризли раз за разом поднимался всё выше, якобы не замечая, как сбивается дыхание человека рядом. Он не видел, но знал, что кончики заострённых ушей предательски покраснели, и каждый раз умилялся этой детали. Судья же проклинал свою высокую чувствительность и падкость на подобного рода ласки. Обладая довольно тонкой кожей, сквозь которую даже светились лазурные вены, он ощущал в деталях каждое мимолётное давление и как сильные пальцы едва сжимают кожу, пропуская электричество до самых кончиков белоснежных волос. Держать себя под контролем было практически невозможно. Особенно когда мужчина постарался поглубже вдохнуть, но в нос ударил запах сигарет вперемешку с терпким парфюмом, ещё более опьяняющий возбуждённое сознание. - Если не прекратишь сейчас же, то тебе самому придётся разбираться с последствиями, - процедил Нёвиллет, собрав остатки воли. - М? Что прекратить? - ребячески округлил глаза Ризли, будто он совсем не понимает, в чём дело. - Или ты про это? Нёвиллет подавился воздухом, стоило только ладони, до этого покоившейся на его бедре и слабо сжимающей его, одним движением накрыть пах с уже выступающим бугорком. Чередование мягких поглаживаний с собственническим давлением выбило последние силы из мужчины. Он полностью откинулся на кресло, уронив голову на подголовник, и прикрыл глаза, когда большой палец надавил на головку. Но стоило только волне вибраций пройтись по телу Нёвиллета, Ризли с довольным хмыканьем убрал руку, вернув её на руль. Неожиданно возникшая пустота возмутила судью. Он, что, издевается над ним?! Стрела, пропитанная ядом негодования и замешательства, вышла из острого взгляда бирюзовых глаз и пронзила Ризли насквозь. Он физически ощутил, как его пригвоздило к кожаной обивке ещё тысячей таких же стрел, когда он, ничего не ответив, вернул простодушную улыбку на своё лицо. Нёвиллет был очарователен в злости, когда не получал желаемое. Особенно если вопрос получения этого стоял крайне остро. - Ну чего ты, русалочка, я же за рулём, - оправдывался мужчина. - Как я могу делать два дела одновременно? Судья ничего не ответил, лишь фыркнул и отвернулся к окну. Ризли ликовал своей маленькой победе. В его планы не входило дразнить Нёвиллета, нет, он хотел лишь немного отвлечь того от тяжёлых мыслей о работе, которые, не покидая его голову, ютились там уже больше месяца без остановки. Мужчина ушёл в головой в работу, как делал это всегда на особенно серьёзных делах, забывая обо всём на свете и забивая на себя. Брюнет не мог принять этого рвения к справедливости, но понимал, как это важно для судьи. Если тот видел своё предназначение в том, чтобы даже ценой собственного здоровья, карать тех, кто заслуживает наказания, и оправдывать невиновных, он мог лишь поддержать его и размять чужие затёкшие плечи после очередного тяжёлого дня. Ризли не был красив на слова, поэтому выражал свою любовь в действиях, пусть даже незначительных, пусть даже ничего не значащих. Даже сейчас, сменив вектор настроения Нёвиллета и направив его гнев на себя, Ризли лишь улыбался довольный своей работой, ведь пусть лучше тот думает о том, какой брюнет засранец и провокатор и как решить проблему тянущую в брюках, а не о мерзком преступнике с кровью беззащитных девушек на руках. Некоторое время они ехали в тишине, разбавляющую которой был всё тот же плейлист старого рока. Иногда, на особенно любимых песнях, Ризли мог начать тихо подпевать или отбивать пальцами ритм. Аура обиды постепенно рассеялась вокруг Нёвиллета и теперь он уже спокойно смотрел на дорогу, иногда краем глаза поглядывая на пританцовывающего брюнета и мысленно посмеиваясь. Подобные стычки были для них в порядке вещей, но никто и никогда не злился по-настоящему. Судья был даже благодарен Ризли в такие моменты. В такие моменты он чувствовал себя словно маленьким ребёнком, которому не нужно надевать на себя маску сдержанного и рассудительного взрослого, держать эмоции под контролем и не дать каменной стене терпения покрыться малейшими трещинами. С Ризли было просто, с Ризли было по-настоящему. Нёвиллет чувствовал себя живым, когда мог без страха быть осуждённым улыбаться, сердиться или дуться при Ризли и тот отвечал на его провокации такими же живыми эмоциями. От этих мыслей в груди Нёвиллета всегда становилось теплее. Он снова мельком посмотрел на фигуру рядом и солнечное сплетение обожгло нежностью. Мужчина, открыв окно и выкрутив погромче звук, подпевал "I Was Made For Lovin' You", обязательно поворачиваясь в сторону Нёвиллета на припеве, якобы посвящая эти строчки ему, пока его и без того взъерошенные волосы трепал ветер, а мимо проносились бесконечной вереницей огни жилых домой вдалеке, и лишь луна следовала за ними по пятам, то догоняя, то вновь отставая. Скорость перевалила за сотню, но страха не было. Нёвиллет уже давно вверил свою жизнь в руки этого человека и был бы не против умереть вместе с ним, если представится такая возможность. Это абсолютное доверие пугало и вдохновляло одновременно. - I was made for loving you, baby, - не унимался Ризли, - You were made for loving me. - And I can't get enough of you, baby, - тихо ответил Нёвиллет, надеясь, что его не расслышали, - can you get enough of me... - А говорил, что это стариковские песни! - рассмеялся брюнет. - Видишь, тебе ведь нравится. - Да ты их так часто включаешь, что я уже наизусть всё выучил, - пряча лицо в пышных волосах ответил судья, - и я никогда не говорил, что мне не нравится. Ризли рассмеялся, а вместе с ним и всё внутри Нёвиллета затрепетало. Он иногда чувствовал себя до нелепого уязвимо рядом с этим человеком, что доходило до абсурда. "Как влюблённый школьник", - ругался на себя блондин, но ничего не мог с собой поделать. - Мы, кстати, почти приехали, - сообщил Ризли, - и слава архонтам, потому что, лично я, уже всю задницу отсидел. "Его прямолинейности позавидовали бы рельсы", - устало вздохнул Нёвиллет. *** Автомобиль припарковался у невысокого округлого здания, полностью озарённого светом из панорамных стеклянных окон. Накинув на плечи куртку, Ризли открыл дверь Нёвиллету и помог надеть пальто. "Как с сахарной молодой госпожой возишься", - возмутился судья, но Ризли только с нежностью улыбнулся на замечание, придерживая дверь и пропуская мужчину вперёд. Глаза, привыкшие к темноте, обожгло ярким светом. Сияние драгоценных люстр и блеск налакированной мебели, суетящиеся официанты с накрахмаленными белых воротничками, умиротворённая музыка и звон посуды из соседнего зала встретили своей торжественностью. С самого входа в нос ударил восхитительный аромат с кухни. Невысокая девушка встретила их на входе и, обговорив пару деталей с Ризли, повела мужчин к их месту. Идя вдоль круглых столов с белоснежными скатертями, за которыми наслаждались трапезой самодовольные вельможи, а убранство вокруг стоило дороже всего здания суда, Нёвиллет чувствовал себя некомфортно. Пусть он и бывал прежде в подобных заведениях, но только по особенно важным поводам или если госпоже Фурине, его непосредственной начальнице, нетерпелось потратить целое состояние на любимые десерты. Нёвиллет в такие моменты предпочитал заказать чай, на что постоянно сетовала Фурина и пыталась накормить своими сладостями. Но сейчас был явно не тот случай. Их вывели на небольшую мансарду с панорамными окнами, изолированную от пышного внутреннего зала, где их уже ждал столик. В отличие от основного помещения, здесь было тихо и совсем немноголюдно, многие столики были пусты, а лёгкий полумрак, освещаемый мягким оранжевым светом настольных ламп, придавал интимности обстановке. Нёвиллет сразу заметил, что ресторан стоял на горе, но не представлял, что он был настолько высоко. За стеклом прозрачной стены раскинулся вид на целый город, он словно лежал на ладони. Ночные огни сливались в единой зарево, что переливалось своим свечением, а каждый огонёк словно жил своей жизнью, то мельтеша светом, то погасая и загораясь вновь. Этот вид потряс Нёвиллета до глубины души. Огромный город, жизнь в котором не замолкала ни на секунду, а свет никогда не гас, город, в котором на фоне огромных высоток, подпирающих собой небеса, всегда ощущаешь себя каплей в океане и растворяешься в нём без остатка, сейчас был лишь скопищем маленьких светлячков, озаряющих собой тьму. Перламутровые глаза блестели в восхищении. Но также прямо сейчас, смотря на кипящую жизнь, Нёвиллет ощущал насколько же всё в этом мире ничтожно. Судьбы людей, добро и зло, преступления и наказания, - всё это терялось в бескрайнем потоке и не имело веса. Ощущение собственной незначительности в вечно движущейся машине по переработке человеческих жизней давило на сознание, напоминало, что ничего в твоей жизни не имеет значения, и даже если ты сможешь оставить после себя свет, то он станет лишь очередным безымянным светлячком. Так был ли хоть какой-то смысл в том, в чём видел своё предназначение судья..? - Нёви, ты завис, - вырвал из потока мыслей судью Ризли. - Ты в порядке? - Пока мы ехали сюда, Клоринда написала, что были найдены новые "доказательства" его непричастности. Будет ещё одно разбирательство. - Чёрт, Нёви... - Это было ожидаемо, на него работают лучшие адвокаты Фонтейна. Мне кажется, он не успокоится пока не получит желаемого, а добивается он только полного освобождения. Я не понимаю, как ему позволяет совесть продолжать отрицать вину. Только сейчас Нёвиллет осознал, что всё это время он простоял возле окна, гипнотизируя ночной город. Девушка официантка давно ушла, оставив мужчин наедине. Судья вновь бросил взгляд вниз. Солнце давно зашло за горизонт, лишив тепла декабрьский вечер, только слабые отблески заката сверкали вдалеке, но и он стремительно таял. - С этим я разберусь уже завтра. Почему мы здесь? - неуверенно подал голос Нёвиллет. - Сегодня какой-то особенный день? Прости, если я забыл, совсем из-за работы потерял голову. Ризли по-доброму усмехнулся на вопрос, чем озадачил блондина. Насколько же он заработался, что мог забыть что-то важное..? - Спрашиваешь, особенный ли сегодня день? Да, очень, - ответил Ризли, подходя ближе и приобнимая мужчину сзади, как делал всегда в моменты максимальных приливов нежности. - Нёви, сегодня твой День рождения. Какой банальный сюжет для романтической комедии. Персона А настолько поглощен работой, что совсем забивает на себя, а Персона Б хочет порадовать возлюбленного и устраивает первому сюрприз в особенный день, но он получается даже более неожиданный, чем планировалось, потому что Персона А даже забывает о существовании этой даты. В конце все счастливы и смеются над абсурдностью ситуации. Нёвиллет скептически достаёт телефон из кармана и не верит своим глазам. Сегодня было действительно восемнадцатое декабря. Он лично подписывал сегодняшней датой документы, но даже не придал значения числам, дни просто слились в бесконечный цифровой поток. Ризли рассмеялся, увидя замешательство на лице судьи, и крепко обнял его, вертясь с ним на месте. - Нёви, кажется, тебе пора в отпуск. - Когда кажется крестятся, - завопил Нёвиллет, - и отпусти меня! Не дай архонты, упадём! - Не упадём, - продолжал смеяться и крутиться как волчок на месте мужчина. - Ты никогда не перестаешь меня удивлять. Как можно было забыть о собственном Дне рождения? Чуть позже, сидя за столом, уставленном различными деликатесами, и наслаждаясь едой, мужчины посмеивались над сложившейся ситуацией. - То есть, тебя совсем не смутило, что я просто взял и увёз тебя на другой конец города? - лёгкими круговыми движениями вращая бокал с вином, заставляя напиток плескаться об прозрачные стенки едва не покидая ёмкость, удивлялся Ризли. - Совсем не показалось странным? - Я тебе всецело доверяю, поэтому даже вези ты меня в другую страну, я бы не сопротивлялся, - спокойно ответил Нёвиллет, пробуя очередное блюдо. - И я очень благодарен тебе за этот вечер. Лицо мужчины напротив будто бы стало серьёзнее. Светлые глаза заволокло неизвестной дымкой, вся его поза была напряжённой. - Нёвиллет, - от полного имени из уст этого человека становилось некомфортно, - мы оба понимаем, что дело не в доверии. Нёвиллет замялся. Да, Ризли часто действовал импульсивно, неожиданно как появляясь, так и исчезая, но он обычно не втягивал судью в свои авантюры. Да и сюрпризы не были для них чем-то обычным и частым. Как минимум, блондин должен был поинтересоваться, куда и зачем они направлялись, хотя бы попытаться вытянуть частичную правду из ухмыляющегося рта, как обычно всегда делал. Возможно, дело было в усталости, что отключила всю тревогу и чувство самосохранения, присущие обычным людям. Нёвиллету действительно требовался отдых, хотя бы пара дней на восстановление, но кто ему позволит? Преступления в мире не прекратятся по щелчку пальца, а он был единственным, кто мог разрешить все конфликты. Чувство ответственности лежало тяжким грузом на его бледных плечах уже множество лет, с каждым годом только увеличиваясь. Последнее время это стало почти невыносимо. Разум судьи всё чаще посещали мрачные мысли. Повисшая между ними тишина натягивалась как струна, треща по швам. Нёвиллет отложил приборы и снова посмотрел в сторону огромного окна. Маленький город-светлячок всё ещё светился своей жизнью, даже не собираясь гаснуть. Тысячи жизней, сотни судеб переплетались между собой в хаотичном танце, то сталкиваясь, то вновь теряясь. Возможно, прямо сейчас какой-то парень клеит девушку в клубе, надеясь на секс на одну ночь, в то время как через дорогу семья, прожившая вместе много лет, желала друг другу спокойной ночи и целовала в лоб на сон грядущий. Возможно, прямо сейчас появилась новая жизнь, которой предстоит долгий и тернистый путь, а чья-то оборвалась навсегда. Возможно даже, прямо сейчас случается преступление, с которым придётся уже завтра столкнуться Нёвиллету. Все они были такими разными, такими уникальными в своём роде, но всех них объединяло одно: собственная незначительность. То, что для одних могло быть вопросом жизни и смерти, для других лишь мелочью, но и те, и других были ли песчинками на пляже. Стоило ли тогда придавать чем-то значение? Быть может тогда и то, к чему так ответственно подходил судья и что считал своим предназначением, не больше чем атом в системе организма мира? Или даже он сам был очередной безымянной судьбой? В таком случае всё теряло смысл. - Ризли, - тихо подал голос Нёвиллет, на что тот вопросительно хмыкнул делая глоток из бокала, - что ты думаешь о справедливости? Он заметил как промелькнуло удивление в глазах напротив, но тут же затерялось в размышлениях, наполнивших голову. Взгляд Ризли всегда тяжелел, когда тот пытался подобрать слова, словно мысли давили на его сознание. - Мне кажется, что это соразмерность действия и того, что за ними последует. Уравнение прав и обязанностей, наказания и вознаграждения, когда каждый получает то, чего достоин. Но это должно быть объективное решение, иначе тогда исчезает сам смысл справедливости, - Ризли ненадолго замолчал и сделал ещё глоток вина. - Возможно, это что-то вроде совести, но более материальное. Если первое это вопрос нашего душевного состояния и складывается исходя из воспитания и моральных принципов, то справедливость может принимать и физическую форму. Например, то, чем занимаешься непосредственно ты, когда выносишь реальный приговор и подвергаешь публичному осуждению поступок человека. - А что если... я был не прав? - Что ты имеешь в виду? - Что если я ошибался и неправильно решал судьбы людей, сломав им жизнь? - пальцы сжались на ткани брюк. - Что если всё это время я был палачом, а не рукой правосудия, кем все считают меня? - Ты не можешь знать наверняка, Нёвиллет, никто не исключает человеческий фактор в твоей работе, - ответил спокойно Ризли. - Даже если и была совершена ошибка, то всегда можно подать апелляцию и дело отправится на повторное рассмотрение. Это тоже своего рода справедливость. - Но в ней могут и отказать, - возразил судья, - к тому же, очень маленький процент выигрывает в апелляционном суде. Ризли пожал плечами. - C'est la vie , мир полон несправедливости. Понимаешь, Нёви, - мужчина скрестил руки на груди и откинулся на высокую спинку стула, - это объективная реальность, которую нам остаётся только принять. Это ни хорошо, но и ни плохо, это просто есть. У каждого своя справедливость, и, если подстраиваться под каждого, то с ума сойдёшь от того, какие иногда абсурдные идеи приходят людям в голову. Вряд ли кто-нибудь даст нам всем чёткий список, что можно, а что нельзя. С каждой секундой Нёвиллет чувствовал, как крошится его самообладание. Чувство пустоты и разочарования заполняли его, словно фарфоровую вазу кипятком, заставляя её трещать по швам от температуры. Мужчина и сам чувствовал как изнутри закипает отчаяние. Он свою жизнь готов был возложить на алтарь для жертвоприношения во благо светлого будущего людей, доверивших ему свои судьбы, и ни малейшее сомнение не промелькнуло в его сознании, но теперь судья и вовсе не понимал, для чего старался все эти годы. "Рука правосудия" потеряла свою твёрдость и покрылась язвами неуверенности. Для кого он так старается, если в конечном итоге лишь больше зарывает себя..? Слова стояли непроходимым комом в горле, его хотелось вырвать вместе с мясом и выбросить на съедение собакам. Нёвиллет вновь почувствовал волну отвращения к самому себе. Ему было страшно от переполняющей его тьмы, но открыться кому-то - ещё страшнее. Ризли был единственным для Нёвиллета, но были ли Нёвиллет единственным для Ризли? С самого начала они пообещали друг другу не заполнять собой всё внимание партнёра, идти своей дорогой, иногда пересекаясь, но не слишком навязчиво, чтобы не привязаться больше выстроенных рамок. Судья уже давно пожалел о том, что испугался потенциальной близости и возвёл вокруг себя стены, ведь она могла навредить его аскетичному и праведному образу. Теперь же, когда вопрос встал ребром и упирался прямо в лёгкие, хотелось плеваться кровью от безысходности. Нёвиллету сейчас был необходим собеседник, хранилище, куда можно выгрузить свои мысли, пока они не начали уничтожать его изнутри. - Мы говорим о справедливости, но... что она из себя представляет? - неуверенно начал Нёвиллет. - Соблюдение правил, правил игры, в которой люди пешки, а игроки - сильные мира сего, которые распоряжаются чужими жизнями раскидывая кости. Они пишут законы, издают приказы и, кажется, что это делается во благо общества, во благо его процветания, но то, что на кону может стоять десятки, сотни, тысячи человек, их не волнует. Нам говорят, что мы свободны, что мы под защитой государства и права, но вот он я, вот тот, кто определяет, кто больше достоин быть свободным и защищенным правом. Почему именно я должен нести это бремя ответственности? Мерить поступки людей по придуманной кем-то шкале "правильности" и кровью осуждённого подписывать ему смертный приговор. Но, - дышать стало тяжелее и прежде спокойный голос начал дрожать, - как ты и сказал, все ощущают справедливость по-разному, каждый видит своё место в мире по-своему. Можно толковать ситуацию с совершенно разных сторон и не прийти к единому мнению, ведь каждый смотрит на мир через призму собственного опыта. В конечном счёте, кому-то всегда приходится принять мнение другого и, уже не важно, добровольно или принудительно. В моём случае, я именно тот, кто заставляет подчиниться. Справедливо ли это? Справедливо ли лишать человека его мнения, заставляя принять чужое? Нёвиллет тяжело вздохнул, опустив глаза на свои руки. Бледные, прочерченные линиями голубых вен, но испачканные по локоть в крови. Он напрямую не убивал, но знал, что после судов жизнь некоторых становилась хуже смерти, как ломался внутренний стержень и вместе с ним крошился в пыль человек. Каждый раз ему приходилось выбирать между "правильно" и "неправильно", "злом" и "меньшим злом". Но кто он такой, чтобы решать чужие жизни? Судья не был богом, не был даже его помощником, судья такой же человек, как и все, причём его жизнь также не без изъяна. Так смеет ли грешник судить грешника? Нёвиллет не мог себе позволить преступить собственные идеалы, он осознавал, что если на его плечи лёг груз стать рукой справедливости, то он должен стать тем, кто будет независим от грязной людской сущности. Независимый от мирского образ жизни должен был стать его освобождением от предвзятости и очистить разум. Так почему же ему так больно? Почему его сердце продолжает обливаться слезами и молить о пощаде к, казалось бы, справедливо обвинённым. Он не был свободен в своих решениях, его жизнь была ограничена клеткой из того самого величественного здания, с упирающимися в самую толщу небес белоснежными колоннами, и гордо возвышающегося в самом центре города. Его личная тюрьма и одинокий ад. - А свобода? - горько улыбнулся своим же словам Нёвиллет. - Что есть свобода? Был ли кто-нибудь по-настоящему свободен хоть однажды? Свобода ограничена рамками закона, а закон - есть справедливость, вот и получается, что справедливость это мера свободы, цена, которую мы платим, чтобы существовать в социуме. Но у нас никогда не спрашивали, хотим ли мы вписываться в общество, или хотим быть свободными от людского и материального. Свобода это возможность выбора, другие ветви сюжета твоей жизни, но нас лишают их, отрубая крылья и сажая в золотую клетку из драгоценных прутьев. В то же время, - остановился в своих рассуждениях Нёвиллет, - я иногда задумываюсь о том, а так ли она необходима человечеству. Ризли, ты никогда не рассматривал вариативность не как свободу, а как ограничение? Взгляд мужчины снова потемнел. Судья уходил всё в более и более эфемерные темы, на которые было невозможно найти ответы, но, почему-то, упорно продолжал исследовать эти болота. Ризли слышал каждое слово, понимал его значение и смысл вне контекста, но общая картина отказывалась складываться. Тот самый Нёвиллет, который каждый день вершил правосудие и руководил чужими жизнями, рассуждал о несправедливости мира, отсутствии свободы и сомневался в беспристрастности суда. Не то что бы он не верил, что подобные мысли могут посещать голову судьи, ведь он видел и знает строение всей этой системы изнутри, но никогда не допускал, что подобное может волновать этого человека, который голову готов был дать на отсечение ради справедливости. Хотя, в сфере недавних событий, он всё больше понимал, насколько эта система прогнила и помешана лишь на деньгах. - Хочу для начала сказать, что, для меня, свобода в первую очередь подразумевает ответственность. Если человек не считается с тем, что его свобода ограничивается там, где начинается чужая, и продолжает потакать только своим желаниям, это аморально. Свобода не должна быть вседозволенностью, тогда не далеко и до хаоса. А касательно того, есть ли свобода в вариативности... Это интересно предположение, у меня есть мысли, но мне интересно, что думаешь ты. На последней фразе Нёвиллет заметно оживился и просветлел, а Ризли уже в очередной раз сделал мысленную пометку о характере судьи. Пусть тот и выглядел словно гипсовая статуя без эмоций, но он всё ещё продолжал чувствовать, и особенно ярким чувством для него было ощущение нужности и заинтересованности в нём. Он любил слушать и обладал безграничным понимаем, но также хотел получить и то же в ответ. Нёвиллет был соткан из противоположностей: желание откинуть человеческую суть и жажда близости до хруста в рёбрах, ледяная маска и горящее чувствами сердце, сдержанное молчание и скребущая недосказанность. Он искал всюду подводные камни, потому что видел их в себе, но это желание докопаться до истины часто оборачивалось против него. Желая добраться до сути, до самого её низа, он всё больше топил себя, погружаясь в собственное дно, с которого подняться становилось всё тяжелее. Ризли постоянно твердил ему, что мир куда проще, чем тот думает, некоторые явления не имеют причинно-следственной связи и с ними необходимо смириться, но тот продолжал ломать себе голову. - Дело в том, - начал Нёвиллет, осушив бокал с вином, - что иногда, так называемая свобода выбора, может ограничивать и даже угнетать, потому что полностью самостоятельно действовать человеку непозволительно, ему нужно выбирать один из вариантов, который продиктован какими-либо рамками, будь то законы, мораль или совесть. Само распутье может стать тяжелым испытанием, ведь выбор зависит от тех знаний, которыми обладает этот человек, а их может быть недостаточно, чтобы бы поступить или даже додуматься до самого выгодного для себя варианта. И я не знаю, что лучше: или лишить человека выбора совсем, или заставить отвечать за действия, хоть он не мог поступить иначе. - В таком случае, он мог не выбирать вовсе. Да и не твоя проблема, что ему не хватило мозгов на рациональное решение. Нёвиллет поднял на Ризли удивлённо глаза. Тот говорил абсолютно серьёзно, во взгляде напротив не было ни намёка на шутку. - Но... - Нёви, представь, что ты стоишь на оживлённом перекрёстке, - перебил судью Ризли, - тебе нужно добрать от точки А к точке Б и у тебя есть несколько путей, как туда дойти. Ты можешь перейти дорогу вдоль, поперёк, на красный, на зелёный, да как угодно, хоть перелететь. Но также ты можешь остаться дома и избавить себя от лишней головной боли. - А если мне необходимо попасть в точку Б? - Ты всё ещё можешь отказаться, придумав тысячу отговорок, было бы желание. Ну, либо пройти один лишний квартал, сделать крюк, но перейти на тихой и безопасной улице. Пазл в голове Нёвиллета постепенно складывался, подобное решение было до абсурдного простым, но могло решить множество проблем. Зачем выбирать из двух зол меньшее, если можно не выбирать вовсе? - Знаешь, Нёви, мне кажется, что далеко не все готовы к свободе. Её мерой должна выступать осознанность, полное понимание своих действий и какая за ними можешь последовать ответственность. Если человек не способен подчинить свои действия разуму, то это не свобода, а рабский ошейник его чувств и эмоций. - Поэтому, если человек воспринимает свободу как своеволие и несерьёзно относится к своим поступкам, то ответственность над ним возьмут другие. - Так и есть. Гуманизм это, конечно, хорошо, но вряд ли все осознают, что за ним стоит не только, что вокруг тебя будут ходить вокруг на цыпочках, пока ты творишь беспредел. - Тогда, если перенести ситуацию с тем убийцей на твои слова, то я имею полное право наказать его по всей строгости закона и не испытыватывать вину за то, что ломаю его жизнь? И я могу отклонить просьбу о повторном рассмотрении? - Те, кто отнимают чужие жизни, в принципе не заслуживают шансов. Оба мужчины выдохнули, когда прежде натянутая, словно струны скрипки, атмосфера развеялась, а её смычок в лице переживаний Нёвиллета ослабил давление. Вновь судья посмотрел на простирающийся далеко внизу город-муравейник, полностью уже окутанный ночью, но всё ещё сияющий в своём хаотичном движении, уже без тяжести тревоги на душе. Он думал о том, так ли важна первопричина зла, если избавиться полностью от него никогда не выйдет? Мир во всём мире был утопичной мечтой, чем-то, для чего общество пока не готово. Даже при всей возможной справедливости и той власти, что сконцентрирована в его руках, было невозможно добиться полной гармонии в обществе, ведь каждый видел мир через призму собственных идеалов. Подстроиться под каждого было невозможно, а угодить сразу всем и подавно. - Возможно, это именно та справедливость, которую я пытался найти внутри себя, но не мог, ведь она была в тебе. Лицо Нёвиллета снова приобрело нейтрально-спокойное выражение, грозовые тучи в глазах рассеялись. Он ласково сжимает обхватившую его ладонь, переплетя пальцы их пальцы и чувствуя в данный момент себя самым счастливым человеком во всём Фонтейне. Плевать на чужие судьбы и образ святоши, плевать на недостижимую справедливость и илюзорную свободу, он едва не лишил себя того, кто был готов отправиться за ним в персональный ад судьи, разделить на двоих тяжесть его вины и помочь отмыть бледные руки от крови. Даже если та справедливость, которую он несёт через всю свою жизнь, в итоге окажется ошибочной, а его жизнь утонет в вечно сияющем зареве таких же жизней, он не будет жалеть ни о чём. Он больше не хотел оставаться наедине с той тьмой, что окутывала его каждую секунду тишины. Мир не разверзнется, если Нёвиллет возьмёт небольшой отдых. С надеждой увидеть подтверждение своим мыслям, он осторожно поднимает взгляд с переплетённых пальцев выше и не дышит, когда глаза цвета арктических льдов озаряются тысячей искр, каждая из которых пронзает насквозь нежностью. Любовь - тот ещё яд, Нёвиллет чувствует как его действие расползается по всему его телу с геометрической прогрессией, поражая каждую клеточку тела. Ризли, который обычно не говорил больше необходимого и считал рефлексию уделом интелектуальных аристократов, который стыдился делиться своими мыслями с Нёвиллетом, потому на его фоне чувствовал себя косноязычным простолюдином, не только старался понять судью, но и по возможности оказать помощь. Ризли просто был рядом, а Нёвиллет считал его своим главным подарком судьбы, который она могла бы преподнести ему в честь Дня рождения.