Нечто большее

      Саша и не вспомнит уже, как забрёл к набережной и куда он держал путь изначально. Явно же не водной гладью полюбоваться.       В правой руке шатко-валко помещалась баночка холодного пива — уже третья за сегодняшний вечер, как показывает общее состояние и пустые карманы. Саша никогда не пил алкоголь, да, курил, да, курил даже траву, но до спиртного руки не доходили. И не хотелось вовсе.       День просто сегодня… особенный.       Из ряда вон плохо начался, паршиво продолжался и так же отвратно кончится для Собакина на этой самой мостовой близ роскошной реки Исеть, у которой время от времени в далёком безоблачном прошлом приходилось бывать с первым школьным другом.       Саша сминает допитую через усилия Балтику. Мерзкая жижа уже начала вызывать первые рвотные позывы, но бросать дело на середине — не по понятиям, Сашка всё-таки деньги за это платил, не свои к тому же.       Тут же становится стыдно до одури. Вся накопившаяся агрессия конвертируется в неконтролируемую силу, и Собакин швыряет несчастную банку на дно первой попавшейся урны. Создаётся такой жуткий скрипучий скрежет, словно удар пробивает в мусорке дно, Саша не смотрит, но надеется, что обошлось без казусов.       Он пропил всё деньги, которые ему дал Рома на карманные расходы. Рома совершенно точно откладывал подростку денег из своей зарплаты не на одиночные попойки, наверняка он ожидал от Саши более детских и правильных хотелок вроде газировки или химозных конфет-шипучек. Он расстроится, разозлится. Разочаруется. Сашка вновь не оправдает надежды дорогих ему людей, никогда не оправдывал. Дефектная мразь.       Саша, шатаясь и заваливаясь в одну сторону, подходит к перилам и тяжело виснет на них всем телом, давая поплывшей голове хоть какую-то передышку.       Его воротит от пива. Не подготовлен, совсем ещё юн. Он всё же вспоминает, куда так рьяно стремился, когда уже успел нахлебаться этой дряни. Саша шёл домой. У него давно уже не было места, которое он с чистой душой смог бы назвать домом, но Рома сказал недавно: это их дом. Сашин дом тоже. Он всегда может туда вернуться с уверенностью, что не чужой для хозяина квартиры и сладкой ласковой Дыньки.       «Мы всегда тебе рады», — сказал тогда Рома и тепло сжал плечо, почти обнимая. Саша тоже всегда ему рад.       Теперь об этом не могло идти и речи. Дома больше не было. Саша опозорил себя ещё утром, когда не специально сорвался на Роме, испортив тому настроение перед рабочим днём. Красные заплаканные глаза — только его, Саши, проблема, какая кому разница, что произошло! Крики Собакина такой смысл и несли. Повёл себя как истеричка. Ромка очень холодно на него поглядел, раздевая глазами всю некрепко спрятанную душу, и безразлично кивнул. Согласился. Достал чуть помятую купюру номиналом в тысячу рублей и совершенно спокойно оставил на тумбочке у двери. А потом тихо ушёл, словно ветерок проскользнул в открытую форточку. Саша проплакал ещё час, обнимая Дыньку за лохматую шею и смаргивая уже до боли разъедающие кожу слёзы в её золотистую, тщательно вычесанную шерсть.       Саша сравнил бы себя с животным, вот только это будет оскорблением в сторону всех братьев меньших.       Он не играл в гордеца, конечно нет, сам виноват — сам стремился всё исправить. Собакин звонил Роме с новенького мобильника, ещё не раздолбанного, всё утро до обеда, непомерно хотел услышать хотя бы скупое «Алло» на другом конце провода, но Рома не брал трубку. Наверное, обиделся и неблагодарного Сашу слышать не хотел. Конечно. Он скотина, к нему только такое отношение и приемлемо.       Так в бунтарскую подростковую голову и пришла идея напиться. Поймал в подворотне какого-то пацана постарше и отправил за пивом, пообещав небольшую плату за помощь. Вот и спустил деньги Ромы.       А лучше не стало.       До сих пор не становится. Саша уже грудью ложится за холодные металлические перила и потерянными глазами скользит по рябистой воде. Речка успокаивает, баюкает. Неровная водная гладь напоминает угольные, плотно посаженные перья вороньего крыла. Так соблазнительно. Кажется, она зовёт его в свои объятия.       Сашка вновь плачет, то ли жалеет сам себя, то ли это слёзы вины дают о себе знать в очередной раз.       Они обещали доверять друг другу, не скрывать ничего, а если скопилось на душе что-то скользкое, неприятное, то обязательно делиться. Кто тянул Сашу за язык этим проклятым утром? Его жизнь кардинально поменялась, стоило Роме стать её неотъемлемой частью, так почему он продолжает носить никчёмные маски прошлого и вести себя так, как будто ничего ровным счётом и не изменилось?       Саша шагнет сейчас.       Прыгнет. Точно не выплывет — слишком пьян и дезориентирован, даже барахтаться сил не будет. Всё произойдёт быстро, печально только за загрязнение реки и потраченные Ромой деньги и время на такого как он полудурка.       Собакин с титаническим трудом преодолевает перила, которые внезапно кажутся чуть ли не двухметровым забором, и прыгает. Грохот, вспышка. Реальность выключается как по щелчку пульта.

***

      Просыпается Сашка не в аду и даже не в раю. Не на улице, не дома, не в пивнушке. Расфокусированный взгляд может поначалу ухватиться только за серые пятна повсюду, тёмный пол и ужасно яркое свечение лампы, свисающей с потолка, кажется, прямиком в бледное Сашкино лицо. Подросток щурится, болезненно стонет.       Постепенно зрение приходит в норму и вот уже зелёные глаза обнаруживают тонкие длинные прутья, пару пустых коек, скамейки.       — Я в обезьяннике что ли? — сам у себя спрашивает Саша с насмешливой интонацией, вот только на самом деле ни черта ему не до смеха.       — В точку, молодой человек, — весёлый мужской голос раздаётся откуда-то из-за прутьев.       — Господи, даже в аду ментура.       Мужчина, действительно в полицейской форме, хохочет беззаботно, покручивая на пальце связку разных ключей, не ясно от чего какие. Его тёмные волосы, явно хорошенько залакированные в причудливую причёску, кажутся Собакину совершенно безвкусными. Какой-то старпёр, да ещё и с причудами.       — Дяденька, что я забыл у вас в гостях?       Саша впервые даже не стебётся над копами. Он так обескуражен своим положением и невозможностью воссоздать события за последний промежуток времени, что сил на качественный юмор даже не остаётся. Зато мент отдувается за двоих — снова раздаётся его лающий задорный смех, хрипловатый, явно не без никотиновой помощи.       — Да вот, кувыркаетесь вы, молодой человек, замечательно, — отсмеявшись, делится мужик, — очевидцы говорят, вы сиганули прям с холма, да ещё и кувырком, во как!       Он показывает в воздухе какие-то не впечатляющие Сашу круговые движения. Собакин задумчиво жуёт губу, перекатывает языком колечко пирсинга.       — Вас мои ребята забрали, а вы — у-у-у, просто вусмерть пьяны, и как не стыдно? Молодёжь! Нет бы семье и друзьям время уделили, беспризорники!       Саша, чьи шестерёнки в голове до сих пор несмазанно скрипели, осторожно поинтересовался:       — А когда меня уже отпустят?       — О-о, ну это уже интересный вопрос! Собакин Александр, верно?       Саша неуверенно кивает, услышав полную форму своего имени. Так непривычно, что приходится каждый раз вспоминать с полсекунды — а точно ли это про него речь.       — Мы вашего друга вызвали, сейчас прибудет и решим. Вообще, знаете, у нас план же выполнять надо, так что посидите тут маленечко… Дней двадцать-тридцать… Распитие алкоголя в общественных культурных местах, мелкое хулиганство, всё в таком роде, — полицейский со знанием дела почёсывает свою козлиную бородку, сочиняя сущий бред на ходу.       И тут Сашку осеняет. Вот чёрт, да он же планировал суицид, всё так удачно складывалось! Как вообще дошло до отдела? Он что, до воды не долетел?       — Дяденька, вы всё не так поняли, я…       — А что тут не так понимать, Александр? Вы вероломно испортили спокойный семейный отдых на берегу реки, когда кубарем свалились с холма прям к сладким парочкам в ноги. Вопиющий случай хулиганства! Вызвать сюда родителей и взбучку бы вам хорошую! Но Василий ваш телефончик-то повертел, покрутил, а в нём, ни дать, ни взять, один-единственный контакт висит — «Ромочка». Эх, молодёжь!       Ромочка.       Если сейчас сюда придёт «Ромочка», то Саша, вероятно, от стыда сквозь землю провалится. Он так сильно опозорился перед ним, так сильно подвёл. Даже сдохнуть не смог.       Саша слышит, как где-то далеко от него хлопает тяжёлая дверь, слышит беспорядочные шаги, будто кто-то почти срывается на бег. Ещё мгновение, и Собакин сквозь металлическое решето видит силуэт Ромы: высокий молодой человек в чёрной рубашке, чёрных парусиновых джинсах, плотно прилегающих к длинным ногам. Без привычного красного галстука, судя по всему, очень торопился, выходя из дома. Гитарист взвинченный, резкий в движениях, поджатые губы выражают крайнюю степень беспокойства, но Саше кажется, что он очень зол. Саша жалобно приникает к прутьям, пытаясь просунуть меж них голову, как котёнок через узкий лаз в двери. Лицо Ромы смягчается, стоит их глазам встретиться. Саша от них враждебности не чувствует, слишком по-доброму Рома смотрит на него, наверняка как-то так смотрят на нашкодившее дитя. Только взгляд Ромы до невозможности нежный.       Полицейский что-то эмоционально докладывает приосанившемуся Роману на пониженных тонах, да так, что Саша различает фразы только урывками; жестикулирует с чувством, возмущается. Рома, кажется, почти не вникает в суть, тёмный взгляд то и дело кидает на «заключённого», как будто проверяет, на месте ли тот. А куда он денется? Пока временную клетку не откроют, Саша так и будет затворником сидеть и ожидать чуда.       Становится страшно, что его посадят в настоящую тюрьму. Да, он ничего не сделал, но вдруг в ментуре каким-то образом прознали про его бесславное прошлое малолетнего торчка. Тогда точно засадят, не пожалеют. И плевать всем будет на то, что подросток уже несколько месяцев как чист. Чего копам стоит подсунуть ему что-то в карманы и выдать за правду? Как он себя защитит? Он сразу же ныряет в глубокие карманы излюбленной куртки, хлопает себя по штанам и вшитым тайникам, но повсюду пусто. Или Собакину так только кажется…       Рома напоследок кивает мужчине и наконец подходит к Саше. Через прутья перехватывает руку, увешанную кольцами, и несдержанно сжимает в своей. Рома холодный. Переживает. Он ничего не говорит, просто поглаживает костлявые пальцы, успокаивающе потирает чёрные ногтевые пластинки, опустив голову.       И Саше становится спокойно.       Пока рядом с ним Рома, его не подставят и на зону не упекут. Рома им не позволит, даже если очень рассержен, даже если разочарован в Собакине.       Так же молча Рома возвращается к весёлому полицейскому и что-то вкрадчиво ему наговаривает. Саша замечает идеально ровную рыжую купюру, кочующую к менту. Тот в замешательстве покачивает головой и невразумительно фыркает. Рома достаёт вторую. У Сашки глаза ползут на лоб — у мента тоже. В конце концов, с видом сжалившегося Господа Бога, он принимает взятку и неуверенной походкой шагает к заточённому Саше. Ловким движением он выуживает тонкий ключик и в два счёта вскрывает замок, открывает решетчатую дверцу.       В его глазах Саша может запросто разглядеть ехидное озорство, хоть в целом вершитель правосудия пытается сохранять неухоженную рожу серьёзной. Сам не понимая почему и на кого, но Саша пиздецки раздражается. Скорее всего, на себя, за то, что снова поставил Рому в отвратительное положение и заставил растратиться.       Подросток несмело выходит навстречу двум мужчинам, потерянно озирается, но Рома бросает ему тихое «Пойдём» и действительно уводит, приобнимая за плечи одной рукой. В другой у него покоится трофей в виде мобильника Саши, любезно переданного ментом. Белые кудряшки лезут в лицо, но Саша видит паутину трещинок на чёрном экране. До сих пор не получается взять в толк, каким образом пьяное сознание сыграло с ним такую злую шутку — вчерашним вечером Собакин был уверен, что прыгает аккурат в воду. А в результате только с позором свалился на пыльную землю, ещё и отшиб себе всё, что только можно. Затылок и тазовые косточки очень ноют, Сашка почти не сомневается, что под слоем одежды у него уже зреют желтоватые гематомы.       По крайней мере, сейчас ему больше не хочется покончить с жизнью.       Рома идёт с ним рука об руку, почти касаясь плечом, ничего не говорит, а вот Сашке кажется, что всё пространство вокруг него бурлит чёрной озлобленностью, что вот-вот он не сдержится и разразится на провинившегося ребёнка грозовой тучей. Пнёт, ударит, даст пощёчину, как это делал отец в детстве за каждую шалость, в результате чего хотелось бесить его ещё сильнее.       Молчание и угрюмость Ромы бьёт куда больнее пощёчины, чёрные ленты волос почти не позволяют разглядеть его черты лица, и Саше до ужаса неловко. Вдруг Рома больше не захочет разговаривать с ним? Но при встрече он взял Сашу за руку… Значит не ненавидит как минимум.       — Ром, я… Прости, — Собакин предпринимает попытку заговорить, но язык заплетается и банальные извинения выходят каким-то ущербными, шепелявыми. — Прости, я снова потратил твои деньги.       — Придурок, — ровно отзывается Рома, и его голос совсем не презрительный, не раздражённый. — Ебал я эти бумажки.       Саша осторожно хмыкает. Он давно понял, что Рома не из тех, кто трепетно трясётся над каждой монеткой.       — Ты гораздо важнее, — как бы между прочим добавляет Рома, и Собакин чувствует, как нездорово горят его обычно бледные щёки.       — Прости.       Если бы Саша умер вчера, его бы не простили. Ясная до невозможности мысль врезается в голову, снова хочется плакать, но на слёзы больше нет сил, да и выглядит он и так страшнее всех районных бомжей: потрёпанный и грязный, с покрасневшими глазами и опухшим носом. Дежавю. Примерно таким Рома впервые подобрал его у обочины дороги и приютил к себе.       — Знал бы ты, как я был напуган, когда не застал тебя дома.       — М?       Саша едва успевает уловить призрачное телодвижение и инстинктивно готовится принять на себя удар, но его так и не следует. Вместо этого Рома крепко обнимает его, заставляя вытянуться по струнке. Он прижимает Сашину голову к себе, пальцы пропускает сквозь пыльные лохматые кудряшки, с трепетным вниманием вынимая из волос мелкие соринки и кусочки ломких листьев. Рома гладит его по спине, посылая вертикальные волны мурашек по позвоночнику.       Саша хочет, неописуемо хочет обнять его в ответ, но очень неловко, и он просто гладит мужчину по бокам, приминая чёрную ткань рубашки. С каждой секундой убеждается, как сильно любит его и как сильно жаждет быть любимым в ответ. Эгоист.       Рома склоняется к нему ближе, и вот уже на шее ощущаются его мягкие губы. Глупо было бы надеяться на поцелуй, но даже простое касание прошибает током, Саша собирается с мыслями и тоже жмётся теснее, перемещая ладони на широкую спину. Аккуратно передвигая ноги, утягивая Сашу за собой подальше с середины парапета, Рома всё так же не ослабляет объятия. Так тепло и уютно, что хочется задремать прямо стоя у проспекта, не слушая близкий гул автомобилей и гуляющих рядом людей. Сказываются последствия пьянки. Отходняк. И голова болит. Но пока Рома его так трепетно и крепко обнимает, оглаживая сгорбленную спину, будто самую дорогую в мире ценность, всё побочное отходит на второй план.       — Пойдём домой.       Всё же у Саши действительно появилось родное место в этой паршивой необъятной Вселенной.