Однажды лед идет трещинами

Для совместных ночей у них есть негласные утренние правила. Она всегда просыпается первой, даже если в действительности это не так:  тогда оба делают вид, что просыпается первой. И уходит тоже первой, не задерживаясь надолго, чаще всего - до света. Не оглядываясь. Потому что по льду и так идёт слишком много трещин, и если Ледяной клинок позволит себе такую слабость, как начинать утро вместе с кем-то, этот клинок рассыплется пылью. Непозволительно. Даже в  спокойные времена.  Он никогда не останавливает. Только позволял себе пару раз слегка сжать чужие пальцы, безмолвно прощаясь и не открывая глаз. Слова и взгляды казались лишними, разрушающими нечто невысказанное, но очень важное, сильное. То, что рождалось в переплетении тел, рук, душ в те редкие ночи, когда они засыпали вместе. Но в этот раз всё почему-то идёт не так. Прежде, чем Цзинлю успевает встать, ее неожиданно сгребают в охапку: в теплое кольцо рук, вплотную к уютному и ровному стуку сердца - и целуют коротко, но жадно, словно стремятся напитать собственным жаром, собственной жаждой жизни.  Она путается в чужих рукавах, напрягается было, потому что правило бескомпромиссно нарушено. И все же замирает, впитывает кожей все то, что ей даёт уже-давно-не-только-ученик. Ее быстро отпускают, возвращаясь к привычному утреннему ритуалу - и она решает, что один-единственный раз, пожалуй, простит этот странный, неупорядоченный порыв.  Ведь Цзинлю совсем не помнит, как в этот раз почти кричала во сне.