Однажды лед идет трещинами

Когда мара приходит, Цзинлю - пока еще может - прячется ото всех. Уходит туда, где от ее темного, застилающего взгляд, пылающего холодным алым бешенства пострадают лишь те, кто должен. И загнанно дышит, чтобы воздух едва ли не разрывал легкие в клочья, болью отрезвляя себя и возвращая остатки разума. Однажды не срабатывает и это, и тогда становится страшно по-настоящему. Она знала, что так будет, готовилась, но есть вещи, к которым нельзя быть готовыми. Например, когда думаешь, что все мирское - суета сует, и только в битве ты живешь по-настоящему, но жизнь дает тебе жесткий урок: а еще ты можешь радоваться ей так. И вот так. И можешь хвататься за нее, как тонущий, вместо того, чтобы встретить свою судьбу стойко. Никто не видит, как Цзинлю хватается. Как не хочет отпускать воспоминания о радости жизни, маленькими драгоценными камушками соскальзывающие в недра помутившегося разума. И отталкивает из последних сил тех немногих, кому еще дорога, потому что когда соскользнет последний - кто знает, не в их ли крови будут ее руки? Поэтому когда перестает работать битва - ей страшно. Цзинлю знает, догадывается, что может сработать еще, пусть на краткий миг, но сработать. Кто может помочь безумию отступить, пока оно, все-таки, не захватило ее полностью. Знает и пытается этого избежать: она никогда не была снисходительна, но причинять боль вне поля боя - не в ее правилах, а эта встреча, пусть не сразу, причинит боль. Сильную. Однако же, бывший ученик не раз удивлял ее. Не единожды выбирался из самых безнадежных передряг. Особенно если верить в него. Цзинлю решается. Она не понимает, какая сейчас стража, какое время суток, когда наконец находит наощупь дверь его комнаты - и переводит дыхание, отогнав барабанный бой крови в висках и дурман мары.  Юань-эр, словно кожей чувствующий бывшую наставницу, мгновенно отрывается от трактата: привычка читать на ночь до первого света неистребима. Подается к ней гибким и осторожным движением, готовый оказать помощь. В последнее время Цзинлю становится дальше: все реже ищет встреч, избегает, бежит от прошлого. И то, что в такой час она приходит сама, красноречиво говорит о крайне серьезных обстоятельствах. Цзинлю знает, что страшит Юань-эра в ее приходе. Почему в последнее время он особенно не любит сражений и к чему готовится. Помнит - и улыбается коротко, качает головой. - Я хочу от тебя сегодня одного, - произносит Цзинлю, выскальзывая из упавшего к ногам ночного одеяния, - Не сдерживай себя. Юань-эр внимательно и изучающе смотрит на нее, замерев на ничтожном расстоянии, и этой его выдержкой можно по праву гордиться. Только расширившиеся зрачки выдают, что происходит внутри. Собственный внутренний беснующийся зверь замирает и раздувает ноздри. Готовится к прыжку. - Не сдерживай себя, - повторяет Цзинлю  жёстко, хлестко, но ее глаза с головой выдают, что это почти мольба. Только другим огнем можно выжечь темный и проклятый. И с ней перестают сдерживаться. Цзинлю отпускает себя, подставляет незащищённое горло, позволяет сминать сухие холодные губы. Позволяет оставлять следы, яркие и обжигающие, на шее, груди, бедрах, и в каждый новый след шепотом, на выдохе,  впечатывают ее имя, звучащее почти что зачарованными мантрами видьяхара. Но даже когда Юань-эр несдержан, когда его страсть отзывается болью, эта боль не чрезмерна и отмеряна ровно так, чтобы задыхаться от тягучего, острого удовольствия, а главное - чувствовать себя живой. Заглушать стоны, прикусывая плечо и разметав сетью серебристые волосы по смятой постели, раскрываться и принимать в себя жадно, требовательно,  выгибаться в спине почти болезненно и льнуть к сильным рукам. Словно делая ее своей, Юань-эр отбивает у безумия, на мгновения, но одерживает победу над жаждой крови своей жаждой жить и любить.  И Цзинлю держится за это последнее спасение, даже если оно мимолетно и иллюзорно. Стонет хрипло и глухо, откинув голову, когда мочку уха обжигает громким прерывистым вздохом. Не даёт отстраниться - сжимает бедрами, скрещивает щиколотки на пояснице, накрепко цепляется пальцами  за плечи, спину - жаждет вплавиться, раствориться в тепле и жизни от внутренней тьмы. Крупно вздрагивает в унисон от волны жара внутри. И отстраненно успевает подумать, что при других обстоятельствах именно сейчас и именно с ним, возможно, позволила бы разбудить в себе новую жизнь. Эта мысль - ещё один сверкающий камушек, навсегда тонущий в омуте мары. Осознание даётся слишком тяжело даже сейчас, когда тело ещё подрагивает, так ему хорошо  - и Цзинлю отворачивает лицо, зажмуриваясь и утыкаясь носом в чужое предплечье. Но почти сразу чувствует касание к подбородку: аккуратно, но твердо. - Посмотри на меня. И это не звучит как приказ, хотя сейчас она подчинилась бы и приказу. Больше Юань-эр не говорит ни слова, только смотрит,  невозможно красивый сейчас и, кажется, невозможно уязвимый. Как и в тот, первый раз. Вот только если тогда ловила во взгляде восторг и опьянение эмоциями, сейчас - безбрежную, щемящую тоску. Понимание. Решимость. И столько чувства, сокрушающего ледяную броню, заставляющего на благословенные мгновения отступать алую пелену -  что даже в своей голове Цзинлю не сразу решается дать этому чувству имя. Невесомо касается пальцами лица, запоминая и считывая, отводит прилипшие к виску пряди - и непривычно мягко прижимается лбом ко лбу. А потом зарывается пальцами в густые волосы и устраивает голову Юань-эра у основания шеи, пока тот переводит  дыхание и прикрывает глаза. - Когда придет время, и останется только один способ - ты сможешь спасти меня. Едва его ладонь находит ее, пальцы переплетаются накрепко. В этом жесте - больше обещания спасти ее, чем в сотне сказанных слов, произносить которые слишком больно.