A hard day's night

It's been a hard day's night And I've been workin' like a dog It's been a hard day's night I should be sleepin' like a log

— Слушаю, — Дазай обладал какой-то совершенно немыслимой способностью все делать невовремя. Невовремя влезать под пули. Невовремя говорить что-то, срывая едва начавшиеся переговоры с представителями противоборствующих группировок. Невовремя покидать укрытие, невовремя толкать под руку, невовремя исчезать. Звонки из этой системы также не выбивались, поэтому, даже без использования “Безупречности”, Ода заранее знал, кому могло прийти в голову звонить ему в три часа ночи, когда он только-только зашел домой после очередного утомительного задания от Мори. — Одасаку! Как хорошо, что ты взял трубку! — голос Дазая отдавался звонким эхом и Ода мысленно сделал пометку о том, что тот хотя бы находится у себя дома, а не влез в очередную передрягу. Назвать “домом” контейнер на свалке можно было с очень большой натяжкой, но Ода успокаивал себя, что это все трудности переходного возраста: кто-то дергает девочек за косички, кто-то начинает курить, а кто-то — живет в контейнере на свалке. Если задуматься, не самая странная вещь, что он в жизни видел, — Ты не спишь? Ода издал странный фыркающий звук. “Преступный гений Портовой мафии” мог влегкую просчитывать действия противников и разрабатывать многоступенчатые планы, но обычное человеческое взаимодействие иногда давалось ему с трудом. Судя по напряженному сопению в трубке, Дазай сейчас с замиранием сердца ждал ответа на такой простой вопрос. — Не сплю, что-то случилось? — Одасаку прижал телефон плечом и начал раздеваться. На улице шел проливной дождь и стоять в прихожей в мокрой одежде, пытаясь выяснить, что же пришло на ум Осаму, он не собирался. По ту сторону трубки раздался радостный вздох и легкий шорох. Подобные звонки не были для них чем-то необычным — Дазай мог звонить, когда Ода был на миссиях, в кабинете у Мори и даже в моменты, когда сидя в “Люпине” Сасуноске отходил в уборную. В эти моменты Ода думал о том, что некоторые вещи, вроде мобильных телефонов, определенным людям стоит выдавать по достижению совершеннолетия. А некоторые, вроде взрывчатки, пистолетов, ножей и алкоголя — не выдавать вовсе. — Я тут провел небольшой социологический опрос о том, нравятся ли людям звонки в три часа ночи. И результат оказался стопроцентно положительным! — Ода тихо фыркнул, ход мыслей Дазая, при всей своей хаотичности и странности, не оставлял его равнодушным. Проходя мимо зеркала, Сасуноске заметил, что уже улыбается, ожидая продолжения рассказа об удивительно точном, невероятно глубоком, а главное несомненно полезном социологическом эксперименте. Мокрые вещи отправились в стирку, а Ода встал под теплый душ, не забыв включить телефон на громкую связь. — И кто же был выбран “жертвами” твоего эксперимента? Малышка Элиза, предпочитающий не спорить с тобой по пустякам Анго или же кто-то из новичков в мафии, готовых упасть в обморок от одного твоего имени? — даже сквозь шум воды Ода услышал, как в трубке обиженно засопели. — Нет! — голос Дазая казался максимально оскорбленным и Ода даже выключил воду, чтобы не упустить ни одну подробность этой истории, — сначала я спросил Хироцу и он ответил мне, что мы, мафия, должны действовать под покровом ночи. Но я решил, что этого недостаточно и вызвал для продолжения опроса Рюноске и Гин! Ода понял, что от мысли лечь спать в ближайшие полчаса стоит отказаться. При попытке представить, как бедные, подобранные с улицы дети трясутся перед вызовом в кабинет одного из исполнителей, а потом отвечают на вопросы о том, будут ли они рады звонку посреди ночи, накатывало веселье. Определенно, стоит потом отловить их обоих и рассказать, что в случае Осаму — это не самое странное, что может произойти и причина не в них. — Дазай, ты ведь понимаешь, что теперь они будут каждую ночь ждать звонка от тебя? — Ода наконец вышел из ванной и, обернув полотенце вокруг бедер прошел в комнату. В трубке повисла задумчивая тишина. — Зачем мне им звонить? — в случае с кем-то другим, Сасуноске был бы абсолютно уверен, что собеседник издевается, но Дазай правда не понимал. Сам ведь ещё ребенок. Да, жестокий, хитрый, непредсказуемый, но ребенок. — Ну, хотя бы потому, что о таких вещах обычно спрашивают перед тем, как позвонить. Осаму, пообещай, что завтра же скажешь всем троим о том, что это была шутка и ты не собираешься дергать никого из них в три часа ночи, ладно? — про себя Одасаку отметил, что нет никаких гарантий того, что это поможет, но, возможно, спасет немного нервных клеток тем, кому “посчастливилось” работать с Дазаем. Разговор обещал быть долгим, поэтому Ода достал из холодильника банку газировки и расположился с ней в кресле. Сон как рукой сняло, да и завтра, если не произойдет ничего непредвиденного, должен был быть заслуженный выходной. — Ладно, обещаю, — Дазай на удивление легко согласился на это условие, капитулируя перед более опытным в общении с нормальными людьми Сасуноске, — Одасаку, ты помнишь наш последний разговор в “Люпине”? От упоминания этого Ода поморщился. Он слишком хорошо помнил: почти две бутылки виски на них троих, легкость в голове, пьяный смех и ощущение холодных, перебинтованных рук, проникающих под рубашку. Ещё минута и настырный мальчишка стянул бы ее и вовсе, но Сасуноске хватило выдержки для того, чтобы перехватить тонкие запястья и прочитать лекцию о том, что Дазай — ещё ребенок и в шестнадцать лет думать (а тем более — делать!) что-то подобное просто недопустимо. После чего, мотивируя это заботой об Осаму, почти принудительно загрузил его в такси и дал водителю дополнительные две тысячи йен, чтобы он ни при каких обстоятельствах не высаживал пассажира до точки назначения и не разговаривал с ним. После этого прошло уже больше недели и Сасуноске надеялся, что эта тема полностью закрыта. — Осаму, я помню. Если ты хочешь забыть об этом, ни я, ни Анго не будем против, — надежда на то, что Дазай хочет именно этого, была хрупка, но Сасуноске цеплялся за нее с тем же упорством, с каким игнорировал сны, в которых он не останавливал прикасающегося к нему друга. — Нет, — Дазай оборвал его на середине фразы, — я не об этом. Я поговорил с Кое и она предложила решение… Сасуноске закатил глаза так, что перед глазами начали плясать фиолетовые всполохи. Ему хотелось высказать Дазаю все, что он думает о подборе респондентов и собеседников, но он прикусил язык. Если запретить ему обсуждать их “отношения” с Кое, с него станется прийти с такими расспросами к Мори, продолжить мучать подобранных детей или вовсе завести эту тему на переговорах с союзниками. — И что? — Ода попытался придать голосу отрешенности, какая бывает у человека, абсолютно не заинтересованного в ответе. — Она сказала, что, когда люди временно не могут быть вместе, они занимаются “сексом по телефону”, — Ода отхлебнул начавшую нагреваться в его руках газировку. Не самый худший, если задуматься, вариант из возможных. Ни то Озаки была в хорошем настроении, ни то решила пожалеть юного исполнителя и не советовать ему ничего типа эротической асфиксии или шибари, в котором он, с его иногда полностью отсутствующей грацией, мог бы удушиться. — И ты решил проконсультироваться со мной перед тем, как позвонить приглянувшейся тебе девушке? — надежда растворялась с каждой секундой, но Сасуноске планировал разыгрывать эту карту до конца. — Одасаку! — гневный вскрик Дазая заставил его отодвинуть телефон от уха, — Одасаку, я не об этом! В какой-то момент Ода был почти уверен, что Осаму бросит трубку, но гнев его друга схлынул также быстро, как и начался. В динамике вновь что-то зашуршало и воображение Сасуноске тут же подкинуло картинку, как Дазай лежит на матрасе в своем маленьком контейнере, где воздух за день нагревается так, что жарко стоять даже в одной рубашке. Как он прижимает трубку к вспотевшей щеке и как облизывает пересохшие губы. — Одасаку! — этот разговор определенно стоило сворачивать, но слова, обычно легко складывающиеся в фразы, никак не выходили, — ты меня слушаешь, Одасаку? Он снова отпил газировки и подумал, что пока Дазай не переходит границу, разговор можно будет продолжить. Это все ещё не самая сумасбродная и опасная вещь, которой занимался Осаму, да и выбирая между “этим” и приставаниями в баре, происходящее сейчас явно было невиннее. — Да, слушаю, — собственный голос показался каким-то слишком хриплым, но Ода предпочел об это не задумываться, — и что ты хотел мне рассказать? — Ну, я возлежу на своей большой мягкой кровати…, — Осаму явно пытался сделать голос более хриплым и низким. На другом конце трубки раздался взрыв хохота. Ода утер выступившие слезы и попробовал сделать несколько ритмичных вдохов и выдохов. Дазай обиженно молчал. Сасуноске отлично умел различать типы молчания Осаму и сейчас его друг явно был обижен. — Дазай. У тебя матрас. Дырявый. Грязный. На полу. В котором не только клопы, но, возможно, и пара крыс живет. Возлежат на мягких кроватях или перинах. На твоем же матрасе себе можно заработать только искривление позвоночника и заболевания кожи, — связь иногда прерывалась помехами, но даже сквозь них Ода слышал обиженное сопение. Он был уверен, что в этот момент Осаму поджимает губы в тонкую полоску и смотрит, не моргая, в одну точку. — Но сестренка сказала…, — полный разочарования вздох в трубке, — хотя, к черту. Я лежу на своем дырявом матрасе, половина которого намокла из-за того, что крыша контейнера проржавела. Ода вновь издал смешок. Каждый раз, когда он был уверен, что ситуация не может стать хуже-страннее-абсурднее, Осаму умудрялся открывать какие-то новые горизонты. Из динамика снова послышалось шуршание, видимо, Дазай перебирался на более сухую часть матраса. — Мммм, ладно, и что на тебе надето? — надежды на то, что Дазай смутится от такого вопроса не было никакой, но и ничего крамольного пока, вроде бы, не происходило. Он просто сведет к минимуму ущерб для подростка, который, получив отказ от него, может позвонить кому-то плохому. Тому, кто может обидеть. Тому, кто не посмотрит на возраст. На краю сознания билась мысль о том, что обидеть Дазая — задача мало кому подвластная, но Ода решил ее игнорировать. — Ничего! — голос Осаму искрился радостью, — бинты намокли под дождем и пришлось их снять. Правда, при такой влажности они могут загнить, но, если в них заведутся бактерии, я смогу быстрее умереть! Мысль о теле, лишенном бинтов, казалось, выбила воздух из груди. Ода бы никогда не признался вслух, но сама идея того, чтобы прикоснуться к коже Дазая напрямую сводила с ума сильнее, чем мысль о самой красивой девушке в эротическом белье или без него. — Мне, кстати, уже сорок семь лет! - голос Дазая разорвал призрачные образы в голове Одасаку. — Тебе...что ты сказал? - мысли путались, свивались гордиевыми узлами, не позволяя даже связно строить ответы. — Если проблема в моем возрасте, то я прошел тест Стэнфорда-Бинета на определение интеллектуальных способностей и мой внутренний возраст равен показателям сорокасемилетнего мужчины! — Ода вновь закатил глаза. Возбуждение, сдавившее пах горячей волной, потихоньку отступало. Он все ещё ребенок. Юный, наивный и глупый. Следовало послать его ещё в самом начале, сказать, что устал или просто бросить трубку как только стало ясно, что разговор не о работе. Но они оба знали, что это было бы невозможно, — а если проблема в моей внешности или голосе, я уверен, Мори будет не против одолжить мне немного тестостерона, чтобы у меня быстрее начала расти борода! Сасуноске рассмеялся, представив Дазая с роскошной кудрявой бородой. Дрожь волнами сотрясала его грудь, отвлекая от пошлых мыслей. — А зачем тебе тестостерон? Настоящий мафиози должен уметь преображаться с использованием грима и париков, — на другом конце трубки послышалось напряженное сопение. Гениальная голова Дазая препарировала эту мысль, вспарывая ее скальпелем и рассматривая с разных сторон. — Ты специально уводишь меня от темы, Одасаку! Я не дам себя сбить. Я лежу на дырявом матрасе и поглаживаю рукой ствол — он такой большой и твердый! — теперь настала очередь Одасаку нервно втянуть носом воздух. Ситуация резко скатывалась куда-то очень далеко от убеждения “Не будем растлевать ребенка”. Собственный стояк нормализации ситуации также не способствовал. — Осаму, ты…что? — даже складывание этих трех незамысловатых слов потребовало изрядного мыслительного напряжения. Рассудок вновь начинал плавиться при мысли о таком хрупком, открытом Дазае, держащим трубку одной рукой и ласкающим себя другой. — Я перехватываю его поудобнее и подношу ко рту, от него немного терпко пахнет, но я касаюсь его кончиком языка, — в трубке вновь послышалось шуршание и тихое сглатывание. Ода глухо, уже не пытаясь придавать своему голосу безразличие, прорычал и опустил руку на свой пах. Мысль о Дазае, извернувшемся так, чтобы коснуться себя языком была столько резкой, неправильной и возбуждающей как сам Осаму, — он ещё немного теплый после использования! Мысли в голове Оды резко прервались, а потом обрушились на него с новой силой. Взял одну из игрушек Кое (в понимании Одасаку, у таких девушек как она они обязаны были быть)? Купил в секс-шопе? Если да, стоит наведаться туда и выбить дурь с того, кто продает подобное детям! Или же он увлекается подобным давно? Последняя мысль вновь окатила жаром. — Осаму, кто тебе его дал? — Ода вновь попробовал сделать голос серьезным — обычно это работало на Катсуми, не говоря уже о застенчивой Сакуре. Да, Осаму старше, но Сасуноске рассчитывал, что этот трюк может сработать и с ним. — Это мой! — судя по тихому кашлю, последовавшему за этой фразой, Дазай все же поперхивается слюной, — ты же сам учил меня им пользоваться! Шестеренки в мозгу Оды движутся медленно, заедая на каждой фразе и каждом слове. Нет, конечно, они часто напивались в “Люпине”, но, чтобы так, чтобы ничего не помнить…нет, вряд ли. В трубке раздается звук, который знаком Оде лучше, чем он бы этого хотел — металлическое шуршание, тихий удар по затворной раме, откат в переднее положение. — Дазай, положи пистолет! Ты, черт, он хотя бы на предохранителе? — в трубке раздается тихий смешок, который заставляет Оду жалеть о том, что он сейчас не рядом совсем по иной причине, чем минуту назад. — Нет, конечно! Тогда пропадет все веселье. Да и сестренка сказала, что оружие — это всегда сексуально. А в этом и есть смысл секса по телефону, — Ода не уверен, слышит ли Дазай скрип его зубов, но надеется, что слышит, — так что я вновь подношу ствол к своему лицу и обвожу языком мушку. Одасаку отставляет газировку в сторону. Он и не заметил, когда успел так смять банку. Разум судорожно перебирает варианты действий — приехать к Дазаю, отобрать пистолет и связать простынями так крепко, чтобы подумал о своем поведении? Мысль об обнаженном Дазае, который непременно, будет ластиться и тянуться к нему, отдалась тяжелой волной жара. А если позвонить Мори и попросить прислать кого-то из “Ящериц”, чтобы отвлекли его от попыток самоубиться? Нет, определенно нет, он их просто пристрелит и продолжить развлекаться. Сказать, что он так может умереть? Что ж, очень смешно. Одной из черт Дазая, которую Сасуноске иногда заносил в разряд “хороших”, а иногда — в просто “ужасные” было упрямство. Если какая-то мысль заседала в кудрявой голове, Осаму был готов реализовывать ее с упертостью барана. — Осаму, прекрати, — Сасуноске попробовал воззвать к совести, иногда просыпающейся (или, как ему казалось, просыпающейся) в разуме Дазай, — я не хочу, чтобы ты пристрелил себя. Даже если ты хочешь умереть сегодня, вероятность того, что пуля пройдет вскользь крайне высока. Ты останешься инвалидом, пускающим слюни, и я не буду ходить с тобой в “Люпин”. Последнее, кажется, цепляет Осаму и причмокивающие звуки по ту строну трубки прекращаются. Тот явно был готов мириться с перспективой смерти, но не с тем, что их посиделки в баре прекратятся. Как эти два факта уживались в голове Дазая, Одасаку предпочитал не осмыслять. — Ты совсем не хочешь говорить со мной? — голос Дазая, ещё минуту назад источающий волны похоти, резко поник. Это иногда происходило с юношей и в такие моменты Ода предпочитал отвлекать его — касанием, глупой штукой или просто чем-то интересным вокруг. Мысль о том, что как раз в таком состоянии Осаму легко может пустить себе пулю в лоб, тисками сжала сердце. — Неправда, — сейчас Сасуноске не притворялся, не пытался сделать свой голос серьезнее или более властным. Это все равно могло не сработать, а правильной тактики как вести себя он все равно не знал, — я хочу с тобой говорить. Просто не хочу, чтобы ты умер. Представляешь, что будет с теми детьми, что ты притащил с улицы, после твоей смерти? Мори же их будет наряжать как Элизу. Ты правда хочешь, чтобы оба Акутагавы стояли в платьях с рюшами на твоих похоронах? На другой стороне связи послышался тихий смешок. Дазай — суровый, безжалостный, хитрый, все ещё оставался ребенком в глубине души. И, как со всеми детьми, с ним хорошо работал юмор. Ода мысленно похвалил себя за этот маленький шажок к успеху и продолжил. — А Накахара? Он ведь наверняка вырастет за несколько лет, а вот ты, если умрешь - нет. Он тогда сможет с полным правом называть тебя коротышкой, — в телефоне послышался гневный вздох — на такой “позор” Осаму явно не собирался идти. Ода вновь похвалил себя за то, что навык общения с детьми (и с Дазаем) у него явно повысился за последние годы, — а ещё “Люпин”, он ведь закроется без постоянной клиентуры. Без тебя мы с Анго не будем туда ходить и владельцу придется продать бизнес. Смех, раздавшийся в трубке уже был абсолютно искренним и лишенным всякой грусти. Ода надеялся, что и пистолет был если не поставлен на предохранитель, то хотя бы убран от лица Дазая. — Одасаку, я все равно хочу попробовать, — мысли снова скрипнули, путаясь в голове, но Осаму, почувствовав это, продолжил, — ну, секс по телефону. Я готов убрать пистолет, но ты поговоришь со мной! И нормально, не упоминая Чую! Фу! Мысленный торг с совестью завершился слишком быстро. Слишком, для того, чтобы Ода мог считать себя хорошим человеком. Но выбирая между тем, чтобы Дазай навредил себе и тем, чтобы поговорить с мальчишкой о сексе, Сасуноске мог выбрать только второе. — Хорошо, но ты будешь меня слушаться и делать то, что я скажу, — Одасаку откинулся на кресле, смиряясь с тем, что даже если он спасет ещё сотню сирот, его все равно ждут адские муки за растление малолетних, — ты меня понял? В трубке молчали, и Ода ощутил, как по спине проходит холодная волна страха. Зацепил курок, пока смеялся? Если пуля ударила в корпус телефона резко, он мог и не услышать звук выстрела. Тело инстинктивно подкинуло в кресле, вынуждая владельца делать хоть что-то — бежать, спасать, как-то действовать. Одасаку слышал об одном эспере, способным лечить любые раны и даже оживлять мертвых. Но не был уверен, что в случае с Дазаем это, во-первых, будет возможно, а во-вторых, не навредит его и без того нежной психике. Из динамика телефона вновь послушалось шуршание. Ода резко выдохнул, поняв, что не дышал уже около минуты. — Да хорошо, я кивнул, что дальше? — голос Дазая казался оскорбленным от того, что его заставили ждать и Сасуноске поборол в себе желание ответить что-то вроде “Готовь ремень и становись в угол, я скоро приеду и выпорю тебя”. Он сделал ещё несколько глубоких вдохов и выдохов. — Включи телефон на громкую связь и положи на подушку, — мысль о том, что подушки в контейнере, где обитал Дазай он не видел, пришла почти моментально, — или просто рядом с головой. Так, чтобы ты мог его не держать, но я тебя слышал. Послышалось шуршание, скрип матрасных пружин, несколько кликов по клавишам. Интершумы тут же стали громче, но через них отчетливо пробивалось дыхание Дазая. — Одасаку, я все сделал! — Ода сильно сжимает глаза, стремясь проверить последний всполох надежды, что он просто заснул и это все неправильный, пошлый, подходящий для кого-то пубертатного подростка, но не для него, сон. Он просто задремал в ночном автобусе и сейчас видит свою перебинтованную Электру, шепчущую ему о самых грязных и потаенных желаниях. Когда он открыл глаза, комната все ещё была на месте, а Дазай тихо дышал в трубке. Звука затвора больше слышно не было и уже этот факт позволял расслабиться и настроиться на нужный лад. — Отлично. Теперь закрой глаза и не открывай, пока я тебе не скажу, — говоря это, Одасаку чувствует себя не то чертовым хастлером, не то сутенером, совращающим невинные души. Однако, отступать было поздно, — я хочу, чтобы воспринимал свои руки мои. Медленно положи их на шею и погладь. Послышалось шуршание, а за ним стон, от которого Ода был вынужден прикусить губу — громкий, чувственный, трепещущий. Не содержащий в себе ни грамма фальши или наигранности. От которого по телу вновь прошла дрожь возбуждения. В голове пронеслась мысль о том, что если бы другие члены мафии знали о том, “как” Осаму может стонать, Мори пришлось бы установить круглосуточную охрану вокруг своего воспитанника, чтобы ни одна сволочь не покусилась на это сокровище. — Теперь аккуратно, не касаясь шрамов и порезов, проведи пальцами выше. Я хочу, чтобы ты провел ими за ушами, а потом запустил их себе в волосы, — голос Одасаку ещё был твердым, хотя дыхание стало ощутимо резче, — сожми их и легонько потяни. — Ах, Одасаку! — Дазай уже стонал в голос и, возможно, будь это кто-то другой, стоило бы забеспокоиться о том, чтобы никто, проходящий мимо, не решил ворваться к парню и обидеть его. Однако, это был Дазай. И каждая собака в городе знала о том, что лишний раз появляться рядом с ним опасно для жизни. В сознании боролись две мысли. Одна, правильная, светлая, но очень тихая, вела к тому, что стоит приказать Дазаю немедленно одеться и лечь спать. И больше никогда-никогда так не делать. Вторая мысль вела к тому, что даже если “так” Дазай делать не будет, в ход пойдут более извращенные способы флирта, которые могут включить в себя как выкладывание сердца головами поверженных врагов перед его окнами, так и канкан на барной стойке “Люпина”. И, возможно, сейчас Оде представляется уникальный шанс увести неуемную энергию Осаму в относительно приемлемое и почти безопасное, если убрать пистолет, русло. — Теперь спускайся ниже. Ты ведь помнишь, где были бинты? Я хочу, чтобы ты прочертил кончиками пальцев каждую их линию. Остановись, когда спустишься к середине груди, — Ода старался не задумываться о том, как плотно повязки покрывают тело подростка. Но сознание буквально выжгло на сетчатке картину, когда на одном из заданий вражеский эспер вспорол когтями рубашку Осаму, оголив его тело. Способность почти тут же начала рассыпаться, соприкоснувшись с Дазаем, но ублюдок успел порвать ему одежду и оставить пару неглубоких царапин. Уже позже, накладывая повязки на подрагивающий от боли пресс, Ода заметил, что туго перебинтована лишь шея и руки Осаму. Из трубки доносились короткие, чувственные вздохи, иногда переходящие в протяжные, громкие стоны. Одасаку опустил руку к себе на пах и сжал стоящий колом член сквозь полотенце. Чертовы звуки, издаваемые Осаму, уже, несомненно, подарят ему многие часы стояка и эротические сны как у перевозбужденного подростка. От того, подрочит он сейчас или нет, происходящее не станет ни хуже, ни лучше. — Сожми пальцами свои соски и легонько потяни, — пару секунд ничего не было слышно, но облегчение это не принесло. Сознание услужливо подкидывало картины, как полностью обнаженный Дазай старательно щурит глаза, чтобы не нарушить приказ старшего друга. Как подрагивают его ресницы и как часто-часто поднимается грудь, пытаясь успокоить сбившееся к чертям сердцебиение. Как его пальцы скользят по обнаженной кожи, исследуя ее будто в первый раз. — Одасаку! — Дазай вскрикивает и стонет так, что Оде приходится крепче сжать основание собственного члена, чтобы не кончить вот так, позорно, от одно лишь голоса пацана, — ещё, Одасаку! — Положи руки всей ладонью на тело и медленно веди вниз до живота, огладь себя и спускайся ниже, — судя по шуршанию в телефоне, Дазай тут же принимается исполнять просьбу, — остановись на бедрах и аккуратно сожми их. Вновь стон, от которого хотелось проклянуть не то Осаму, не то себя, за столь яркую реакцию. А ещё проклясть зарождающееся внутри груди беспокойство, твердящее о том, что если каждый раз не говорить Дазаю об аккуратности, то он тут же причинит себе боль или даже поранит тонкую кожу ногтями. — Опусти руки ниже и сожми ягодицы, — Ода прикусывает язык, чтобы не добавить очередное “нежно” или “ласково”, Дазай не идиот, чтобы впиваться в свою кожу до боли, а даже если так, это может стать хорошим уроком о том, что нельзя так легкомысленно отдавать кому-либо контроль над собой. Осаму вскрикивает, и Ода делает мысленную пометку — “идиот”. Сквозь частое дыхание в трубке пробивается невероятная смесь стонов, всхлипов и протяжного “Одасаку, пожалуйста, Одасаку…”. Собственное тело уже пробивает предоргазменной дрожью и Ода ускоряется, позволяя руке быстро скользить по стволу, размазывая предэякулят. Мир перед глазами немного плывет, но сейчас значение имеет лишь голос из динамика. — Дазай, ты хочешь кончить? — вопрос наглый, похабный в самой своей идее. За который Одасаку, не стесняясь дал бы в морду любому, кто позволил бы даже намекнуть на что-то подобное в адрес Осаму. Скулеж в трубке сменяется на сорванное частое “Да”, которое тот повторяет как заклинание или молитву, — тогда пообещай мне, что не будешь пытаться совершить самоубийство хотя бы месяц. По ту сторону связи слышится совсем уж жалобный и протяжный стон и Ода не может сдержать улыбку. Обычно так, целясь в больные точки, бьет сам Дазай. И сейчас чувствовать, как в том бурлит желание умереть, назло всем, и желание совсем другого рода, кажется лучшим, что может быть в мире. Если Осаму и правда согласится не пытаться умереть, это будет не меньше, чем “восьмое чудо света”. — Не буду, Одасаку, пожалуйста, коснись меня, — в тех видел, что Одасаку смотрел, будучи подростком, доминанты всегда добивались четкого ответа “не буду делать чего именно”, но сейчас кровь пульсирует в висках и Ода готов откинуть не только основы бдсм-практик, но и все остальное - совесть, моральные принципы, идеалы. — Тогда положи правую руку себе на грудь, представь, как я глажу тебя, немного прижимая к кровати и надавливая. Положи левую к себе на член. Обхвати его и двигай рукой аккуратно, но быстро, — хочется сказать ещё многое, описать детальнее, но собственный оргазм прошибает горячей волной и сам Ода стонет, откидываясь на кресле. Тело пробивают сладкие судороги, подстегиваемые звуками, издаваемыми Осаму. Дазай вскрикивает и, не знай Ода, чем тот сейчас занимался, уже был бы готов вызвать ему скорую и отряд мафии, призванный уничтожить тех, кто обидел “ребенка”. Крик обрывается на верхней точке и переходит в тихое, сбивчивое, поскуливание. Стоит сейчас, пока Дазай все ещё подчиняется каждому ему слову, сказать о том, чтобы он не смел так делать больше никогда и не смел провоцировать взрослых на подобный разврат. Но с губ срывается совсем другое. — Ты молодец, Осаму. Больше можешь не слушать моих приказов, ты меня понял? — по тихому поскуливанию с из динамиков не понять, но Оде кажется, что он слышит в них тихое “да”, — сможешь помыться и достать чистые бинты? Ещё один тихий стон и шуршание. Ода усмехается. Он был уверен, что Дазай вновь забылся и просто отрицательно помотал головой. Откуда в его контейнере душ? В лучшем случае - чан с грязной дождевой водой, под которой он может или простудиться, или, того хуже, занести в раны инфекцию. Слова вновь срываются с губ быстрее, чем Сасуноске успевает их осмыслить. — Если нет, то приезжай, я все равно сегодня уже не засну.