A hard day's night

— …от свалки, где живет Дазай до моего дома около четырех километров. Это около трех минут езды на машине. Рано утром — ещё быстрее. Да, нужно заложить время на подачу авто, но для исполнителя из мафии машину подадут быстро. Минут пять — самое долгое. А значит он уже задерживается больше, чем на десять минут, — Ода проходил уже пятый круг по комнате, сжимая телефон в руках. Чертов Дазай не брал трубку, заставляя помещение заполняться протяжными гудками. Мысль о том, что это очередная шутка, Сасуноске отмел сразу — Осаму мог шутить изощренно, с риском для жизни (своей и окружающих), но редко заставлял его вот так переживать и волноваться о том, где он и что с ним. Если бы Дазай решился на какую-то глупость, вроде поездки автостопом или вызова одного из числящихся на балансе мафии вертолетов для того, чтобы проехать эти чертовы километры, он бы не удержался и позвонил. Вероятно, позвонил бы “до”, “в процессе” и “после”. Чтобы ни одна из подробностей его великолепной идеи не прошла мимо взгляда Одасаку. Но сейчас из телефона раздаются одни лишь гудки, а сердце сжимает нехорошее предчувствие. Когда Ода зашел на очередной круг, в дверь раздался стук. Неровный, почти неразличимый за бушующим на улице ливнем и дробью града. В голове Сасуноске тут же сворачивается водоворот плохих предчувствий — “ранили так, что не может даже дотянуться до звонка”, “повредил руку”, “потянул, а может и порвал, мышцы и сейчас еле стоит на ногах”, “если это вообще он, а на водитель авто, который вытащил бессознательное тело из салона”. Одасаку распахивает дверь резко, от чего ручка жалобно скрипит, почти выходя из паза. На пороге стоит Осаму — обычно кучерявые волосы облепили лицо мокрыми сосульками, где-то в глубине прически застрял не то листик, не то обломанная ветка дерева, одежда промокла насквозь, а часть бинтов съехала с шеи, оголяя след какого-то старого шрама. Дазай счастливо щурится, не размыкая глаз. — Одасаку, у тебя отвратительный район! Я скажу Мори, чтобы он надавил на местную управляющую компанию! Я два раза споткнулся из-за неровной плитки и чуть не провалился в люк. Этот район абсолютно не подходит для людей, лишенных зрения! — Осаму говорит что-то ещё, про “права инвалидов”, “социальную ответственность” и “современную урбанистику”, пока в голове Оды укладывается мысль о том, что он так и не попросил Дазая открыть глаза, а тот, не то ввиду бараньего упрямства, не то ради шутки шел все это время под дождем, рискуя…да, черт, рискуя всем! Рискуя быть сбитым машиной, провалиться в яму, нарваться на банду противников или просто извращенца, решившего надругаться над юношей. Ода рывком втянул Дазая в квартиру и захлопнул дверь. Несмотря на веселый тон, тело перед ним ощутимо дрожало. Только-только начинался апрель и если днем температура ещё подползала к отметке в двадцать градусов, то ночью могла опуститься и до пяти. А уж ночью, в грозу, с ветром…Дазай тихо шмыгнул носом, будто бы подтверждая ход мыслей друга. Терять что-то или падать ниже, круша оставшиеся моральные ценности, кажется, было некуда и Дазай тихо ойкнул, когда почувствовал, как Ода притягивает его к себе, а потом рывком поднимает на руки. — Одасаку! — Дазай смеется, тыкается мокрым носом ему в щеку, также не размыкая глаз. Смех сливается с волнами озноба, прошивая хрупкое тело волнами, но Осаму, кажется, не замечает этого. Прохладные пальцы скользят по коже, забираются под только недавно одетую рубашку, теребят пуговицы на воротнике. — Обними меня за шею и не дергайся. А то уроню, не донеся до ванной, — Ода старается вложить в свой голос максимум серьезности, но парень лишь смеется и весело дергает ногами в воздухе, когда Сасуноске подхватывает его под колени и берет на руки, — Дазай! Но парень лишь издает восторженное “уууииии” и вытягивает руку над головой, стараясь распрямиться в тонкую струну. Одна из рук почти сбивает стоящую на полке вазу, и Ода рывком отдергивает того на себя. Если бы он каждый раз делал мысленную отметку, когда проклинал то, что способность Дазая блокирует его собственную, счет бы уже давно перевалил за сотню. Руки Дазая вновь возвращаются на шею Оды и по его телу проходит волна мурашек от ощущения холодной, влажной кожи с удивительно мягкими подушечками пальцев. Сасуноске гонит мысли о том, что, судя по тому жару, с которым Осаму касается его, исследует каждый миллиметр кожи и каждый изгиб, парень уже давно этого хотел и, возможно, даже представлял. Волна стыда и жаркого, тянущего возбуждения, вновь прошивает тело, но Ода уже заносит Дазая в ванну и ставит в душевую кабину. Осаму недовольно урчит, будто обиженный кот, которому обещали тепло и ласку, а зачем-то принесли мыться. Одасаку старается игнорировать появившийся на щеках Дазая румянец — просто холод и ветер, ничего больше, ничего связанного с тем, как соприкасались их тела. Ода делает шаг назад и окидывает стоящего перед ним парня взглядом — плащ съехал с одного плеча, рубашка надета на изнанку, а пуговицы застегнуты криво (одна из них, судя по торчащим ниткам, и вовсе вырвана), карманы брюк вывернуты наружу, а штанины, с самого низа и до колен, покрыты потеками грязи. — Если не примешь горячий душ, простудишься, заболеешь и…, — Ода делает тяжелый вздох и продолжает говорить, аккуратно раздевая стоящего перед ним парня, — и не умрешь, а будешь долго лежать в лазарете Мори под капельницами, терпеть болезненные уколы и страдать от рези в горле. Дазай издает испуганный стон. Кажется, описанное начало пугать ещё на фразе о том, что придется где-то долго лежать, а под конец и вовсе стало ужасным. Заляпанные грязью ботинки отправляются в угол ванны, их хорошо бы помыть и набить газетами, но сейчас согреть Дазая важнее. Штаны, рубашка и плащ оказываются в стиральной машине. Сделав ещё один глубокий вдох, Ода добавляет к ним и не менее промокшие трусы. Не то Дазай умудрился упасть в особенно глубокую лужу, не то плащ совсем не защищал от косых потоков дождя. Когда рука Одасаку касается края бинтов, Дазай резко перестает улыбаться и втягивает носом воздух. На его лице залегает угрюмая морщинка, а губы вытягиваются в тонкую линию. Он все ещё не открывает глаза, но одного взгляда на лицо Осаму достаточно, чтобы понять, насколько ему не хочется продолжения. — Помнишь ты рассказывал мне о том, что когда Мори не давал тебе отправляться на опасные задания, ты, чтобы позлить его, читал Элизе не ее сказки, а философские трактаты? — Дазай все ещё хмурится, но, слыша спокойный голос Оды, кивает, — ты потом рассказывал мне о том, что больше всего ее бесила теория Беркли о том, что если дерево, падающее в лесу, никто не видит, то и самого падения не было. Осаму улыбается кончиками губ и Ода, желая закрепить результат, легонько гладит его шею, подцепляя край бинтов. Те уже совсем превратились в грузные лохмотья и их хочется не просто выкинуть, а сжечь как биологически опасные отходы. Поддавшись порыву, он наклоняется к Осаму и почти касается губами кончика его уха. — И если принять эту теорию за истину, то, пока ты не видишь, что я снял бинты, этого не произошло, — Дазай открывает рот, явно желая возразить, начать спорить, разрушая позицию оппонента колкими аргументами, но Одасаку прижимается губами к краю скулы, на самой границе бинтов и, вместо возражений, с губ парня вырывается лишь тихий стон, — а значит, пока у тебя закрыты глаза, нет смысла переживать о бинтах. Ода почти забывает дышать, снимая слой за слоем тонких бинтов. Каждый новый оборот вокруг шеи — легкий поцелуй там, где ещё мгновение назад была ткань. Дазай начинает тихо поскуливать, но когда Ода останавливается сам льнет ближе, позволяя продолжать. Все время их знакомства, Сасуноске думал, что шея Осаму испещрена многочисленными шрамами, ожогами и порезами. Однако, он видит лишь тонкий зарубцевавшийся росчерк вокруг шеи. Когда Одасаку припадает к нему губами, Дазай издает совсем уже жалостливый писк и начинает оседать. — Все хорошо, Осаму, все хорошо, — Дазай оседает на мокрый поддон, и Ода опускается рядом, обнимает, гладит спутанные волосы и целует, целует, целует. Касания невесомые, легкие, призванные, в первую очередь успокоить юношу. Напускная бравада и веселье стекали с него вместе с холодными струями воды и перед Сасуноске оставался дрожащий, испуганный подросток, которого он ни за что не позволил бы себе обидеть. Он на минуту отрывается и включает душ, аккуратно регулируя воду на теплую. Когда температура оказывается близкой к идеальной, он берет с полки шампунь, гель для душа, мочалку и присаживается рядом с Осаму. Собственную одежду уже не спасти от намокания, но это кажется меньшей из проблем. — У тебя в волосах ветка, не будешь против, если я их помою? — вопрос кажется невероятно глупым, но юноша кивает и, кажется, почти не вздрагивает от горячих струй воды на собственном теле. Его волосы грязные, спутанные и Оде хочется отругать мальчишку за то, что он себя так запустил. Грязная пена стекает на плечи и спину Дазая и Сасуноске смиряется с тем, что задача “вымыть Осаму” может быть сложнее, чем он предполагал. Когда он намыливает его голову второй раз, Дазай трясет головой будто только вылезшая из воды собака. Брызги летят во все стороны и Ода, мстя за намокшую рубашку, направляет струю в лицо Осаму. Тот начинает ещё сильнее отряхиваться, крутясь волчком. Стоит отдернуть, попросить его прекратить его валять дурака, но вместо этого Ода вновь обнаруживает себя прижавшимся к хрупкому телу, целующим в шею, гладящим Дазая по худым бокам. Тот резко прекращает дергаться и издает ещё один потрясающий стон. — Я хочу снять бинты и с рук, можно? — Ода ожидает, что Дазай будет хмуриться, но тот, видимо, уже смирился с происходящим и спокойно тянет руки вперед. Сасуноске перехватывает одну из них и гладит по линиям бинтов и против них, выцеловывает кожу после каждого снятого витка, облизывает, вдыхает запах, прикусывает тонкие вены и трется носом об острые костяшки пальцев. Дазай стонет от каждого касания и не замечать то, как его тело, да и не только его, отзывается на это становится невозможным. Ода тихо рычит и, отпустив руки, переходит за спину Дазая. Дрочить ребенку прямо в душе, так и не закончив его мыть, кажется слишком неправильным и Сасуноске берет в руки мочалку, ведет ей по выпирающим позвонкам, острым ребрам и ключицам. Осаму сначала разочарованно выдыхает, но потом снова льнет, наслаждаясь новой лаской. Его кожа слишком нежная, не привыкшая к касаниям грубой мочалки и, несмотря на всю осторожность Оды, каждое движение заставляет ее немного розоветь. — Встань и разведи руки в сторону, я должен тебя вытереть, — Дазай послушно вскакивает, будто бы не он ещё десять минут назад жался в углу душевой. Ода достает махровое полотенце и аккуратно промокает волосы Осаму, протирает шею, плечи, спускается ниже. Юноша замирает, когда ткань касается шеи, но уже не пытается отодвинуться или пискнуть от ужаса. Когда основная влага убрана, Сасуноске обворачивает полотенце между бедер Дазая и легонько тянет вперед, заставляя выйти из душа. Фен в его доме, в основном, был предназначен для изредка заходящих к нему детей, да редких гостей, сам Ода предпочитал обсыхать сам, просто откидывая мокрые волосы назад. Но Дазай уже перемерз по дороге и Сасуноске не собирался усугублять ситуацию. Когда он включает фен, Дазай вздрагивает, дергается в сторону, но успокаивается, ощутив руку Оды на своем плече. Теплый поток воздуха смешно раздувает пряди и Осаму вновь смеется, уже сам подставляясь под него. Одасаку ловит себя на мысли, что любуется им в этот момент — такой беззаботный, нежный, доверчивый. Эту красоту не портит даже тонкая сетка шрамов на руках и рубец на шее. Такой чистый и красивый. Готовый довериться абсолютно во всем. Ода отдергивает себя от этих мыслей. Ещё не хватало зажать мальчишку прямо в душе. Он скидывает с себя мокрую одежду, оборачивает второе полотенце вокруг бедер и, взяв Дазая за руку тянет за собой. Мысль о том, чтобы попросить Осаму открыть глаза он откидывает сразу — ещё не хватало, чтобы он пялился на его стояк, с которым Ода пока и сам не решил, что делать. Пусть лучше это будет продолжением игры. — Теперь сядь в кресло и жди, пока я принесу чай. Если захочешь поесть — скажи, ладно? — Дазай улыбается и счастливо кивает. Он поджимает под себя ноги и Ода накрывает его одеялом, оставляя наверху одну лишь макушку. В глубине души Ода надеется, что Осаму получил все, что хотел, хотя бы на сегодня и попытки, надо сказать вполне успешные, изображать змея-искусителя прекратятся. Вернувшемуся с кружкой чая Сасуноске сначала показалось, что его друг уснул, но Дазай вытянул руки из-под одеяла, позволив вложить в них кружку горячего чая. — Открой глаза, не хочу, чтобы ты сегодня не только перемерз, но и обжегся, — Дазай тихо смеется, но распахивает свои огромные глаза, тут же начиная щурить их от света лампы. Ода усмехается, глядя как юноша пытается проморгаться и привыкнуть к освещению вокруг. Этой заминки ему также хватает на то, чтобы взять из шкафа комплект сухой одежды и самому сбежать в ванну. Ходить перед Осаму со стояком, едва прикрытым полотенцем, не хочется, и Ода старается успокоиться, стоя под ледяными струями воды. Что делать дальше было абсолютно непонятно. Конечно, всегда можно было уложить Дазая в спальне, а самому лечь в гостиной, но они были знакомы слишком хорошо, и он понимал, что закончится это тем, что спустя пять минут они оба окажутся на неудобном диване и скрыться от прикосновений будет решительно невозможно. — Ты можешь лечь со мной в спальне. Но если будешь приставать или снова потянешься к пистолету, я свяжу тебя и уложу спать в гостиной. Тебе все ясно? — Дазай кивает с невинным видом, как будто ни одна подобная мысль и вовсе не могла родиться в его голове. От этого зрелище сердце Оды затапливает какая-то совсем уж щемящая нежность и он подходит к креслу, позволяя Осаму обвить свою шею руками. Сам же Ода сгребает слои одеяла, с погребенным под ними юношей и поднимает его в воздух. Тот снова тихо смеется, дергаясь в воздухе непоседливой гусеницей. Но рук с шеи не отпускает. По дороге до спальни Ода умудряется ни разу не стукнуть Дазая о стенку или предметы мебели, за что мысленно хвалит себя. Тот совсем легкий, несмотря на высокий для молодого парня рост, но худой как костлявая рыбина, которую и в суп бы кидать не стали. — Одасаку, — теплый шепот обжигает ушную раковину, отдаваясь в теле новой волной возбуждения. Ода опускает Дазая на кровать и со всей нежностью, на какую только способен, обхватывает его лицо руками. Большие пальцы легонько гладят за ухом и ему кажется, что ещё немного и Осаму начнет урчать, — Одасаку, пожалуйста. Просьба, окончательное значение которой сам Ода не знает (и надеется, что его не знает и сам Дазай). Он тянется вперед и невесомо касается губ юноши своими. Так, чтобы он мог отстраниться в любой момент, когда только захочет. Но Осаму лишь издает восхищенный вздох и тянется вперед, скользя своими губами по лицу напротив, неумело тыкаясь и, кажется, забывая дышать. Ода вновь оглаживает его лицо руками, заставляя замереть на секунду и целует во второй раз — уже глубже, сильнее. Ещё не проникая языком, но уже откидывая ту хрупкую стену приличий, что была между ними. Дазай что-то стонет и Сасуноске сложно разобрать, было ли это “О, да!” или его имя. Он толкает Осаму вперед, укладывая на кровать и нависает сверху, продолжая целовать обветренные губы мальчишки. Осаму тут же тянется к нему руками, шарит по телу, стремясь стянуть одежду, но Ода уверенно перехватывает его запястья и отводит в сторону. Ощущать кожу без бинтов, кажется, непривычно обоим и Дазай издает тихий скулеж, отзываясь на это прикосновение. — Ещё одна подобная выходка и я отнесу тебя в гостиную, ты и так обнаглел сегодня, — Ода надеется, что в его голосе не слышится то, насколько же он хочет, чтобы Осаму не прекращал. Дазай обиженно прикусывает губу и Одасаку буквально видит, как в его карих глазах вращаются шестеренки, перебираются сотни вариантов развития событий, складываясь в сложные схемы. Покрасневшие от поцелуев губы приоткрываются буквой “о”, а потом складываются в хитрую улыбку. — Беркли! — Дазай выглядит так, будто, как минимум, решил сложную теорему, а то и вовсе изобрел лекарство от рака. Наверное, взгляд напротив выражает полное непонимание, поэтому Осаму, с видом прожженного фокусника, закрывает глаза, поворачивает голову из стороны в сторону, демонстрируя плотно сомкнутые веки и вновь тянется к телу Оды. В голове Сасуноске проносится давно слышанная фраза о том, что “Благими намерениями вымощена дорога в ад”. Он сам дал Дазаю такой способ манипуляции и сейчас не имел право давать заднюю. Руки парня, тем временем, уже шарят по груди, поддевая рубашку наверх, жадно щупая каждый сантиметр кожи. Понимание того, что ещё несколько минут, и он сам будет готов выебать Осаму, несмотря на его возраст, каленым железом выжигается в мозгу. Он вновь аккуратно, стараясь не задеть отметины на руках, перехватывает одной рукой запястья Дазая и рывком откидывает одеяло между ними. Юноша стонет и как-то уж слишком уверенно, без грани стеснения разводит в стороны худые ноги. Ода старается игнорировать мысль о том, что будет, если перестать сдерживать Осаму и позволить ему делать абсолютно все, что он захочет. Кажется, он сам забывает дышать, когда стягивает полотенце с бедер Дазая и обводит рукой его выступающие кости. Юношу пробивает волнами дрожи от каждого прикосновения, но он продолжает подаваться навстречу, стремясь усилить контакт. Глаза все также крепко зажмурены. Как будто бы, если он их сейчас откроет, это что-то изменит и сам Ода будет способен остановиться. Сасуноске быстро спускает собственные штаны вместе с бельем и наклоняется ниже, нависая над Осаму и позволяя их членам соприкоснуться. Парень громко стонет, но тут же вновь выгибается вперед, потираясь всем телом, усиливая контакт. От этих касаний в голове не остается ни одной мысли — ни о неправильности происходящего, ни о том, что они будут делать после. Он обхватывает рукой оба налитых кровью органа и оглаживает на пробу. Осаму тут же начинает поскуливать, стараясь усилить контакт. Его член, маленький и аккуратный, в сравнении с членом друга, и Оде требуется несколько пробных движений, чтобы приноровиться двигаться. Звуки, издаваемые Дазаем, заполняют всю комнату. Обычно холодный и сдержанный на миссиях сейчас он скулит, стонет, то жадно хватает ртом воздух, а то вновь срывается на отчаянное “Одасаку!”. Их обоих хватает всего на пару минут и Ода, как завороженный, смотрит, как их сперма смешивается на животе Осаму. Только спустя минуту он находит в себе силы, чтобы отстраниться и взять влажные салфетки с тумбочки. Сил идти в ванну нет, да и желание спать, почти отступившее, наваливает с новой силой, несмотря на пробивающиеся из окна рассветные лучи. — Доброй ночи, Осаму, — он нежно притягивает к себе Дазая, укрывая их обоих одеялом. Тот что-то тихо урчит себе под нос, но тут же утыкается Сасуноске в шею, придвигаясь ещё ближе. Кажется, при всей абсурдности, этот день можно отметить как ещё один успешный в исполнении плана “не выебать Дазая до совершеннолетия”.