In an open field

Тик-так, тик-так. Щелкают по знакомому часы. В печи снова трещит хворост, горит, разгорается, разгоняет по избе тепло. Светлые ресницы на огрубевшем лице лишь изредка дрожат, грудная клетка вздымается от рваных вдохов. Блондин всё ещё без сознания, уязвимый, раненный. Нил не испытывает ненависть к нему, но, из-за этого он ненавидит себя. Этот человек, нет, не человек, чудовище, он убийца, монстр, но почему он не испытывает отвращения? Почему не чувствует злобы? В его постели чужеземец, дрожит плавая в бреду. На тумбочке разгорается керосиновая лампа. Пахнет бензином и гарью. Голова кружится, сознание растекается как тающий на солнце снег. Нил сосредоточенно склоняется над телом незнакомца, руки дрожат сильнее чем от холода. Тупые ножницы с хрустом разрезают ткань, слой за слоем оголяя участок кожи. Янтарный свет лампы освещает хорошо, позволяет изучить ранение: “Пулевое”, — шепчет сам себе, словно разговоры с собой стали чем-то обыденным, привычным. Снимает с печи чайник. В продолговатой плошке лежит пинцет и игла. Обдает кипятком инструменты, стараясь усмирить всё так же дрожащие руки. В черепушку с теплой водой окунает свою рубаху, смачивает ткань и смывает засохшую кровь с бледной кожи. Обрабатывает участок вокруг углубления. Дрожа, втягивает носом теплый воздух. Почти не дышит, забывает. Из плошки с остывшей водой достает пинцет, наклоняется ближе, боясь даже малейшей ошибки. Стальные щипцы углубляются в лунку, щелкает ими не умело, стараясь зацепиться за скользкую поверхность инородного тела. Углубляет пинцет. Вдох и выдох. Пуля со стуком падает на деревяный пол, катится с шорохом и затихает. Тик-так, тик-так. Щелкают по знакомому часы. В печи всё ещё трещит хворост, сгорает дотла, разгоняя по избе тепло. Тонкая игла проходит под мягкую ткань, выныривает, стягивает кожу оставляя от раны лишь свежий шов и воспоминания. В доме снова чисто, убрано. Словно в этих стенах никогда и не было даже упоминания густой, алой жидкости. В тёплом стакане дымится горячее молоко. Нил греет замерзшие пальцы, убеждая себя в том, что произошедшее, просто сон. Так проще, так легче справиться. Делает глоток и наконец-то расслабляется, позволяет себе сбросить тяжесть хотя бы на мгновение. Смотрит на укутанное в плед тело. Такое чужое, такое чуждое. Интересно, как он оказался здесь? Совсем один, подстреленный, брошенный в лесу, присыпанный свежим снегом. Опускает ноги в плетенные лапти, шаркая и скрипя подходит к своей кровати. В руках тканевая веревка, она умело стягивается в узел на чужих запястьях и фиксируется на перилах у изголовья старой кровати. Хоть немного, на маленькую долю обеспечивает себя мнимой безопасностью. Скрипит скамья под весом Нила, мыши шуршат под половицами, в печи трещат только что подкинутые дрова. Тепло, не уютно. Боязно. Старое радио шипит помехами, через которые изредка прослушиваются внятные речи и звонкие голоса. “Шш-шш, вы лжёте, барышня. Шш-шш”. Сон на скамье удручает. Твердо, холодно и неудобно. Единственным источником тепла служит печь, к утру теряющая внутренний жар. В доме снова холодно, пальцы опять превратились в бесчувственные ледышки. Сгибает неподатливые фаланги, выдох выпускает изо рта пар. В доме совсем холодно, снова топить. Парень в его постели не просыпается уже третий день, но дышит. Живой, даже тёплый, в отличии от Нила. Кутается в колючий, шерстяной плед и шаркая лаптями подходит к печи. Напихивает в жерло сухого поленья и для розжига мастерит из сена “гнездо”. Спичками поджигает, наблюдая за тем, как постепенно распаляется пламя. Греет руки и радуется появлению тепла. Голубой взгляд метнулся к часам под потолком: пол седьмого. Заслонкой закрывает дыру и поднимается на ноги, осматриваясь вокруг. — Нужно с сарая дров натащить и приготовить завтрак, — проговаривает вслух, натягивая свои кирзовые сапоги, рукой опираясь о стену. Заматывается в шарф, натягивает толстую фуфайку на два слоя свитеров. Дверь, скрипя открывается, в дом вваливается снег, Нил снова ругается под нос и прихватив подпирающую стену лопату, выходит из избы. Расчищает лишь небольшой участок вокруг дома, прокладывает дорожку к сараю, пальцы в перчатках мерзнут опять. Набрав побольше дров на топку по, уже проложенному пути, возвращается в дом. Закряхтела старая дверь закрываясь изнутри. Нил ругается по обыкновению вслух себе под нос, проходит пару шагов к комнате и замирает в ступоре, выронив из рук всё что насобирал: на него уставилась пара карих глаз, мерцающий, пылающий от эмоций, но каких, Нил никак не разберет: гнев или страх? Всё что сейчас он может, это тупо пялиться в ответ. Выходит из ступора, на корточки присаживается, суетливо собирая по полу разбросанную древесину и сносит всё в бок от печи. — Ты проснулся, не знал когда очнешься, может ты голодный? Или тебе холодно? Но тут всегда холодно, конечно, вопрос больше в том насколько тебе холодно. Но я растопил печь, скоро должно потеплеть, — лепечет на нервах. Он надеялся, что момент чужого пробуждения оттянется ещё немного, чуточку больше времени ему было бы нужно чтобы привыкнуть. Лишь умолкнув осознает — он же немец, должно быть не понимает русского. — Да... точно, вы же не понимаете меня. От этого становится легче. Особенно от того, что немец молчит, не говорит и слова, даже на своём языке. Но ведь он хотел узнать у него так много, спросить ещё больше. Оправится тот от ранения, встанет на ноги, где есть гарантия того, что он уйдёт так просто, что не покалечит Нила? Лишь сейчас, увидев плещущийся карий взгляд, начал активно задаваться вопросам. Кажется, Нил ошибся, просчитался. Немец не сводит взгляда, смотрит пристально, настороженно ли? Нил стоит у печи, греет на завтрак овсянку, посыпает изюмом и ощущает как чужак прожигает в хребте дыру. Хмурясь, стучит ложкой по керамическим стенкам горшочка, перемешивая кашу, надеясь, что этот стук заставит чужеземца отнять взгляд от его спины. Резко оборачивается и действительно ловит на себе внимательные карие радужки. На него пялятся так бесстыдно, это злит. — Прекрати, это невыносимо. Перестань смотреть, — снова эмоции, вновь чувствует тревогу, разозлил ли его крик? — Пожалуйста? Нил удивляется тому, что на него в самом деле перестают смотреть. Блондин, привязанный за запястья к кровати, фыркает и поворачивается к окну, взгляд его заметался по заиндевевшему окну. Странно и непонятно. Каша в миске согревает ладони. Нил берёт табурет одной из рук, подсаживается к кровати и в полость ложки набирает молочную кашу. Немец оборачивается к нему с озадаченным видом, смотрит недоверчиво на поднесенную к губам ложку с овсянкой. — Не смотри так, ты не ел ничего четверо суток, если не больше. Не думай, что я пытаюсь тебя отравить. Мне нет смысла убивать тебя, особенно если учесть тот факт, что я тебя с того света вытащил, логично же? Определённо, — и вновь тычет ложку к губам. — Зачем я вообще с тобой разговариваю? Совсем с катушек слетел. Блондин всё так же недоумевая смотрит на наполненный теплой кашей столовый прибор, но размыкает губы, стягивая ими еду. Нил улыбается лишь самыми уголками губ и снова наполняет углубление, понемногу скармливая целую миску. Встает со табурета, но возвращается через долю секунды обратно. Тара вновь наполнена овсянкой, она всё так же испускает белую дымку. На этот раз ест сам Нил. Картина маслом: к постели прикован немецкий солдат, рядом сидит русский, уплетая овсянку с изюмом за обе щеки. Мысли об этом вызывают смешок. На Нила снова смотрят, будто вопрошая: “Почему смеешься?” — Знаешь, я ведь впервые за два года ем в компании, обычно один да один, — вздыхает опечаленно и вновь поглощает теплую жижицу с темными комочками изюма.