In an open field

“Январь. 1941 год. Сибирь” Две недели прошло с момента, как Нил выкопал из сугроба человека. Немец, словно онемевши, не произнес за всё время и слова, не издал ни звука. Нил был благодарен за это, не знал, как перенесёт постоянство немецкой речи в доме. Первые пару дней чужое присутствие, ощущалось особенно дискомфортно, а более в моменты, когда ловил его взор на себе, украдкой отвечая на созерцания. Отвязать пришлось почти сразу, на собственный страх и риск, попросту для того, чтобы блондин, справлял нужду. И всё же факт сна в одном доме с фашистом, вызывал тревогу. Лишь для подстраховки и собственного спокойствия Нил по ночам, связывал руки немца, привязывая их к железным прутьям, внутренне радуясь тому, что не получал отпора. Сидя на скамье, чужак медленно накрывал глаза веками со светлыми ресницами, так же медлительно их распахивая. Рассматривал стоящие на иконостасе портреты святых, вглядывался в их лица, пытаясь прочесть эмоции в чертах. Нил же, сидел рядом, смотрел на него, пытаясь сделать то же самое — понять его эмоции. На всегда задумчивом и серьёзном лице редко можно было прочесть что-либо иное. — Они принадлежат моей матери. Я бы не сказал, что я верующий, но она была. Даже меня назвала в честь какого-то святого, я не уточнял, знаю лишь то, что он основал какой-то монастырь в Гро... Гроттаферрате, — он смотрел в глаза, глядящие на него. Его новой привычкой стало рассказывать что-то этому немцу, словно его манера общаться с собой, перекинулась на чужака. Но удивляло понимание в темных глазах, осознанность и любопытство к историям, которые он вещал, словно он действительно знал смысл сказанного. — Вот так, — шлепнув себя по коленкам поднялся рывком, поправил подол длинного свитера, натягивая для удобства ниже. — Нужно вставать, уже восемь часов, а мы ещё ничего не сделали. Я схожу к бабе Шуре за молоком, заскочу за мукой и яйцами, сделаешь влажную уборку, а потом вместе испечем свежий хлеб. Раньше, это была наша семейная традиция, печь хлеб. Рассказывает, вместе с этим одеваясь потеплее. Немец ни разу не отвел взгляда, всё время внимательно следил за каждым действием и шагом, ловил каждое слово. Нил лишь улыбнулся на это с прищуром, подцепил металлическое ведро за ручку и впустив в избу сугроб, под нос ругнулся, запирая шаткую дверь. Пробираясь сквозь снежные залежи к кринице, размахивает руками, стараясь удержать равновесие. Каждый шаг широкий и размашистый, чтобы добраться быстрее. В высокие кирзовые сапоги западает пушистый снежок, становится холодно, стоило одеться теплее. Подходит к колодцу и перегнувшись через край, заглядывает внутрь, будто надеется увидеть что-то новое. Сбрасывает привязанное к концу каната ведро на самое дно, наблюдая за тем, как быстро раскручивается катушка. Его плеча касаются. От неожиданности Нил вздрагивает и оборачивается, видит перед собой улыбчивую Настю, дочку бабы Шуры. На носу, да и в целом, на лице россыпь веснушек, на алеющей щечке справа ямочка. — Привет, Нил. Давно не виделись, — неловко мнётся на месте, осознавая, что напугала. Ставит ведро на снег и трет друг о друга ладошки. Выпуская на них изо рта клуб горячего воздуха, пытается согреться. — Да, давно, — улыбается в ответ натянуто, соглашаясь маленьким кивком, подцепляя пальцами рукоять катушки, первый раз промахнувшись. Крутит кольцо на себя, поднимая из недр колодца наполненное ведро. — А ты чего опять в посёлке? Я думал ты работаешь в городе. — Приехала отдохнуть, с сыном повидаться и с матушкой. Батюшка остался вместо меня в городе, за коровами следить нужно и товар продаётся на ура, — поднимает ведро и ставит его на край криницы, внимательно наблюдая за Нилом. Не спрашивая, тот, первую партию поднимает и наполняет ведро Насти. — О. Спасибо, не нужно было, я сама. Настя заправляет за ухо прядь темных волос. Из приличия не уходит сразу, остается и ждет пока Нил погрузит ведро, доставая воды и для себя. Рассматривает с любопытством, что Нилу не шибко нравится. — А ты чего такой довольный? Я давно не видела тебя таким счастливым, искренне счастливым, — акцентирует интонацией на последнем. Неужели его наигранность так легко раскусить? — Просто, стало как-то легче дышать, словно в жизни поменялось что-то. Воздух что-ль свежее стал, — усиленно пытается улизнуть, избежать щепетильной темы. Настя с пониманием сбавляет темп и с расспросами более не встревает. Дожидается Нила и кивком ставит своеобразную точку в диалоге. — Сейчас всё равно встретимся, так что прощаться не буду, зайду к вам за молоком, что я буду должен за это? Вернее сколько? — встает на перекрестке, разделяющем направления дорог в стороны их домов. — Ничего не должен, считай благодарность, — и улыбнулась заговорщицки, словно знает что-то, хитро, по-лисьи. А может, Нилу так просто показалось. — Не стоит, Насть. Я не хочу оставаться в долгу, ты же знаешь, как я не люблю этого, — отмахивается Нил морща нос. — Ты и не должен ничего, я же говорю, это просто подарок. Невесту угостишь, — и вильнув невидимым хвостом удалилась быстрым шагом, пританцовывая с лёгкостью, словно не держала её хрупкая, девичья рука, тяжелое ведро, до краёв наполненное водой. День близится к концу. В избе снова тепло. Руки Нила в тесте, он умело замешивает липкий ком, оставляя под марлей подходить. Открывает банку с тушенкой, засыпая в горячие макароны. Немец перемешивает всё до единой консистенции и оставляет на столе. Бросает на часы взгляд, затем плавно перетекает на Нила, заваривающего чай с молоком. На столе пускают пар вкусные макароны с тушенкой, пышный, свежеиспеченный хлеб и самый сладкий на свете чай с молоком. Нил складывает друг к другу ладони, прикрывает глаза и опустив кончик носа, мысленно читает молитву к обеду, скорее из не пропавшей привычки, чем из искренней веры. Закончив, поднимает макушку, улыбается со стола совлекая свою вилку, накалывая макароны. — Почему ты помог мне, Нил? — неожиданно звучит голос, на понятной речи, до сих пор незнакомый, окрашенный ярким, немецким акцентом. Нил забывает как дышать, замерев с поднесенной губам вилкой. На столе дымится ароматный, пышный хлеб. Над дверным проёмом назойливо тикают настенные часы. Мыши шуршат под половицами, а окна, с треском содрогаются от нового порыва ветра. Вилка падает в тарелку и Нил молча смотрит на немца. Его мысли, идеи, страхи, всё смешалось в единый ком и с каждой секундой клуб путался лишь больше. Он думал: что сказать? О чем спросить? Злился и дрожал от страха. Почему-то факт знания русской речи со стороны, ввёл в ступор, породил смятение внутри. Уверенность и решимость таяли как свеча, утопая в жидком воске. — Почему... , — тишина. Глаза, темные, словно терпкий шоколад, ловят мерцающий огонек лампы, смотрят внимательно. Ждут продолжения с трепетом. — Почему ты не сказал мне и слова? Почему, всё это время ты молчал? Нил злился, имел на это полное право, так он считал. Чувства, такие странные и такие яркие: злость, разочарование, страх в примеси с грустью. И это всё умещается в этот момент, умещается в Ниле, руки которого предательски задрожали. — Ты, видел своё лицо, после того как я открыл глаза? Я видел, я понимаю — тебе было нужно время, привыкнуть ко мне. Сейчас тебе легче переварить эту информацию, проще чем было бы тогда, — так непривычно и странно слышать в этих стенах ещё один голос, по странному тихий, обволакивающий своей необычайностью. Руки опустились на колени, до побелевших костяшек сжимаясь в кулаки, пытаясь удержать бушующий ураган эмоций. Нил оседает и всё пытается совладать с собой. — Почему ты решил это вместо меня? Решил, как будет лучше мне? Решил, что знаешь, что я почувствовал бы. Сейчас это труднее, потому что почти три недели ты живешь у меня, помогаешь мне и молчишь, я не золушку нашел, мать твою! Я нашел немца! Подстреленного, полумертвого в лесной глуши, — Нил набирает полную грудь воздуха, явно не собираясь останавливать поток скопившихся мыслей. — Думаешь, что всезнающий, это у вас, немцев, бзик такой? Так вот, я скажу тебе — ты заблуждаешься, как и все твои соратники! Мерзкие и эгоистичные ублюдки, взявшие на себя так много, я ненавижу вас всех, я ненавижу тебя! В потоке речи Нил не замечает, как поднимается на ноги, как собственная тень, нечёткая, бушующая, нависает над немцем и как в праведной ярости пылает его лицо. На душе неожиданно легчает, точно высказаться было верным решение. Садится обратно на своё место, прижимая ладони к налитым багрянцем щекам. — Легче? — спустя несколько долгих мгновений вновь звучит речь с акцентом. — Ненавидишь, но спасаешь. Ты помог мне, с того света вытащил и всё равно говоришь о ненависти. Ты улыбался мне каждый день, от великой ненависти? Поднимает ледяные радужки, смотрит проникновенно, щурится, пытаясь выиграл в немые гляделки. Проигрывает. Уводит взгляд и скрещивает на груди руки. — А что мне, плакать что-ль? — посчитав своё остроумие смешным, прыснул в кулак язвительно, возможно всему виной сдающие нервы, кто может знать. Нил подобрался и снова сделался крайне серьёзным. — Да, помог. Совесть не позволила бросить человека умирать. Только и всего. Можно сказать мне повезло, что спас я тебя. —Думаю, повезло мне, — вскидывает плечи и смотрит куда-то сквозь Нила. — Я Эндрю, я так и не представился, мне не нравится, когда ты называешься меня “немец” или “фашист”. — А кто ты? Разве не немец или фашист? Но, ладно. Мне тоже не нравится такое наименование, — зеркаля действия Эндрю, Нил так же, как и он, вскидывает плечи. В маленькой избе повисла гробовая тишина. За окном воет вьюга, в печи трещит хворост, а на столе, стынет ужин, не тронутый доселе. Неловкость, струной натянулась между ними. Эндрю смотрел в свою миску, смотрел в свою и Нил. Откашливается, устав от глупых игр в молчанку, никогда не любил её. Выравнивается, весь подбирается и спиной прижимается к спинке стула, протягивает руку, выискивая зрительный контакт. — Я хочу снова познакомиться с тобой, по правильному. Меня зовут Нил, я рад знакомству, — уголки губ тянутся в неловкую улыбку. Абсолютно дурацкая затея, но, его руку сжимает чужая ладонь, теплая и грубая, с натертыми до мозолей подушечками пальцев. — Эндрю, рад знакомству.