In an open field

Неправильно, не верно. Такого быть не должно, такого быть не может. Нил не знает, как смотреть в отупляющие глаза. Их поцелуй абсолютного рода ошибка, то, что невозможно стереть. Эндрю берёт его за руку, словно требуя внимания. Нил с самого утра загруженный, плавает, а не ходит. Даже, кажется, таскается из угла в угол, намереваясь избежать взгляда в свою сторону, спрятаться, зарыться, отчаянно ищет себе места, в тщетных попытках прекратить любые мысли. — О. Доброе утро, Эндрю, ты уже проснулся? Хочешь завтрак? Я приготовил тебе запеканку, попробуй! Вкусно, пальчики оближешь, может даже откусишь. Сегодня теплее обычного, у меня много дел в городе, справишься без меня? Отлично, я ушел, — протараторил без умолку, не дав Эндрю вставить и пол слова, ему не хочется сейчас слышать его голос, ещё больше путаться в чувствах, в собственном понимании обстоятельств. Это всё, ошибка. Русский язык с чётким немецким акцентом в самом деле не зазвучал. Не потому что Нил поспешно впихивает ноги в валенки, якобы впопыхах, сломя голову рвался решать свои “многочисленные дела”. Эндрю догадывался, любое его слово, сейчас, определённо сделает хуже. Нилу нужно переварить всё случившееся, остыть и проветрить голову. Выскакивает на улицу, до конца кутается в фуфайку, обматывает шею шарфом и посильнее натягивает на уши шапку, спешил сбежать от вопросов, в надежде оставить их позади. Но Нил не ребёнок, понимание того, что решить это, рано или поздно придется, удушает, вместе с резким порывом холодного ветра, колющего щеки, ударяющего в нос свежестью, тёрпкой, неприятной. Никаких дел у него нет и в помине. Нил шляется как неприкаянный по всему поселку, протаптывает узкие тропки, делая их шире, создает новые от нечего делать и всё равно думает. Не понимает почему с ним это происходит? Поцелуй с немцем, мужчиной, так неверно. Не стыкуется в его голове такая картина. Скажи ему хоть одна живая душа о том, что подобное случится с Нилом, он бы как минимум удивился, максимум — рассмеялся. Настолько погрузиться в себя он мог лишь месяц назад. И вот, это происходит вновь, словно ничего не изменилось в его жизни за проскочивший месяц. Перед ним, аки стена, вырос дед Валера. — О, добрый день, — отскакивает на пару шагов, осматривая высокую фигуру в черном. Седые волоски торчали из-под шапки, борода не длинная, но также устлана сединой. Валерий улыбается, отрицательно машет головой, мол: “Не страшно.” — Ты сегодня, как и всегда, в своих мыслях? В последние дни такой радостный был, даже не узнать. Случилось что? — с любопытством зыркает на Нила. Этого, он в местных, не любил больше всего — страшное любопытство. Только и дай повод нос сунуть, они с ногами в душу залезут, лишь бы разнести новые сплетни по деревне. Нил улыбается снова, для отвода глаз. Кивает отрицательно, вслед бросая что-то вроде: “Простите, очень спешу” и повернувшись сбегает восвояси. Он не готов к пустым разговорам ни о чем. Точно не сейчас, когда голова гудит от вопросов. Кажется, в мыслях по меньшей мере целый рой навязчивых пчел, каждая из которой твердит свою правду. Возвращается, когда сумерки перетекли в полноценную ночь. Когда под гущей тьмы не разглядеть рук. Эндрю весь день сидел один, от осознания этого становится неловко и стыдно перед ним. Даже сейчас, тот сидел, ждал Нила, поджав ноги на кровати, глядя в окно. Он чертовски красив, с необыкновенными чертами лица, грубыми, но не лишенными шарма. Нилу нравится смотреть и совсем не нравится понимать это. — Тебя не было весь день. Ты никогда не задерживался так надолго, — глухо произносит голос из комнаты, пока Эндрю ищет в старом окне новые узоры. —Ой, я ведь говорил, дела да дела, сделай то, сходи туда, — смеется неловко, стягивая шапку. За целый день пальцы на ногах отмерзли до бесчувственных ледышек, руки он не чувствует ещё с середины своей прогулки. — Именно на следующий день, после того как я поцеловал тебя, у тебя появляются дела. Я не глуп, Нил, — взгляд карих глаз, Эндрю так и не отнял от окна. А ответить Нилу нечего, его словили, наверное, ещё в момент его трусливого побега обо всём догадались. — Если ты этого не хотел, почему не остановился? Даже не так. Почему ты потянулся в ответ? Ты чего-то боишься? Тон слишком серьёзен, слова слишком колкие, правдивые и жалящие в самую точку. Да, Нил боялся. Боялся не того, что это произошло, не того, что немец целовал его со всей существующей нежностью и тоской, гладил шероховатыми пальцами его нежную ладонь. Не это страшило. Пугало то, что Нил хотел этого, хотел до беспамятства. — Да, я боюсь! Это неправильно! Так быть не должно. Мы оба мужчины, это не должно было случиться, — Нил закусывает нижнюю губу, всё стоит в проходе, над головой тикают часы, в печи трещит свежеподкинутый хворост, завывает ветер за окном. Эндрю наконец-то смотрит на него, спускает с кровати ноги и тянет руку, приглашая подойти. Нилу не устоять, он покорно движется к нему, скрипя старыми половицами. Вкладывает руку в руку Эндрю. Нил получает самый нежный поцелуй, который когда-либо приходился на его ладонь. Тыльная сторона всё ещё ощущала тепло пересохших губ. — Ты ведь тоже хотел этого, тоже думал о том, чтобы поцеловать меня. В искренности нет ничего постыдного. Если тебе было хорошо, приятно, разве это плохо? Мы все люди, из плоти и крови, отличаемся лишь деталями, потому перестань забивать голову ерундой, давай, просто проведём эту ночь вместе? Мне хочется обнять тебя, зарыться носом в твою шею. Хочу целовать твои губы, твои руки, плечи, только скажи, да или нет? — Да, — не мешкая отвечает Нил. “Февраль. 1941 год. Сибирь” Жизнь вновь катилась своим чередом, изредка скатываясь в непонятный ком, но каждый раз возвращаясь к знакомому и привычному. Нилу нравилось жить с Эндрю, особенно когда всё между ними, наконец-то прояснилось. Их отношения вышли на новый уровень: много разговоров друг с другом перед сном, объятья, поцелуи и невозможное количество нежности в каждом, направленном друг на друга, взгляде. Нил таял от этой связи и более не помышлял о том, что это что-то неверное. Как такая искренности, несущая в себе столько тепла и уюта, может быть неверной? Главное, он был уверен — Эндрю полностью понимает и разделяет его ощущение, ведь каждый раз карий взгляд дрожал трепетно, когда между ними не оставалось воздуха, а губы становились лишь влажнее от особенности их отношений. Такие дни как этот, Нил прозвал днями лени. Когда большая часть дел сделана, а те, что предстоит сделать, ещё не накопились. В избе тепло, печь, как и всегда служит верой и правдой, исправно согревая всё пространство внутри. Часы заунывно тикали всё на том же месте, дрова так привычно трещат в печи, разваливаясь на щепки. Рыжая макушка лежала на крепкой мужской груди, в руке румянилось яблоко, уменьшающееся с каждым укусом. С хрустом отделяет ещё один кусочек и утопает в сладостной неге, слушая немецкие стихотворения, абсолютно ничего не понимая, ни словечка. Эндрю умолк, его рука нависла над лицом Нила, привлекая внимание его голубых глаз. Подушечкой безымянного пальца, он шелково провёл незримую полосу вдоль переносицы, останавливаясь у самого кончика носа. Нил фыркает, Эндрю едва заметно улыбается. — О чём стих? Так живописно рассказывал, хочу знать, что в нём, — смахивает с носа чужую руку и снова с аппетитом кусает яблоко. — “Das Spiel des Lebens”, “Театр жизни”, там ничего сложного или замысловатого, хотя многие ищут в нём разный смысл. Самый поверхностный — театр. Как и говориться в произведении: “Смотрите, на сцене не пусто. Мать с ребенком пришла. Мальчишка скачет, юноша бушует”, обычная атмосфера театра. Или вот: “С грохотом спешат колесницы, к удаче каждый тут пристрастен, но слишком тесен ипподром”. Я не очень хорошо перевожу, стараюсь смысл передать, тебе же это интересно, — Эндрю снова играется, заботливо пальцем убирает пряди волос со лба Нила. — Мне нравится, ты красиво читаешь стихи, я бы ещё послушал, всяко лучше, чем каждый раз слушать одно и то же по радио, — делано кривится, изображая наигранно отвращение. — Хорошо, расскажу ещё. Wir haben noch Zeit*, — произносит полушепотом голос, уже такой привычный, лишь сильнее обволакивающий спокойствием. Всем ленивым дням, рано или поздно на замену приходят дни загруженности. Нил по обыкновению шел к бабе Шуре за молоком, ресурсы имеют свойство кончаться, молочные продукты особенно. Эндрю нравились каши по утрам, а Нилу нравилось видеть искреннюю благодарность за каждый завтрак. Холодная банка с молоком липнет к перчаткам. Но это всё так не важно. Нилу впервые за долгое время хорошо, он чувствует себя не обременённым грузом прошлого, чувствует себя наивным, влюблённым юношей. Нил почти вошел в дом, только вот краем глаза заметил силуэты в темной одежде. Он узнает это тряпье из тысячи, ведь ещё недавно, сжег точно такую же форму глубоко в лесной чаще, где не проскакивает ни одна бельчонка. Фашисты подходят к жителям деревни. Что-то спрашивают, о чём-то рассказывают и Нил видит, как в диалоге меняются знакомые ему лица, искажаются ненавистью и отчаяньем. Он забылся вовсе, замер как вкопанный, стоя у двери в свой дома, стены которой более не были надежной, пусть и хлипкой крепостью. За ними больше не укрыться, не спрятаться. Стоило сразу умыкнуть за хилую дверцу и быть может тогда, перед ним не выросла бы фигура, требующая внимания. Мужчина наклонился, пристально всматриваясь в голубые глаза, выискивая нужные ответы, на свои вопросы. — Мы временно занимаем вашу территорию, будь послушным парнем, — звучит голос, чужой, омерзительно противный, с отвратительным немецким акцентом.