In an open field

С каждым днём, холод становится всё ощутимее. Мерзлота пробирается между щелей в стенах, сбивает хлипкую форточку, крадет тепло. Нил на окна усердно приклеивает скотчем старые газеты, забивая щели в оконной раме. Эндрю рядом, стоит в стороне и изредка протягивает нужный инвентарь для работы. Он оказался не разговорчивее тех дней своего полного молчания. Изредка бросает какие-то простые фразы, отвечает на вопросы, больше слушает, чем говорит. Прижимая пальцами последний лоскуток скотча, убеждается в надежности налепленной конструкции. — Всё равно сорвётся, бесполезно, — чешет репу и смотрит задумчиво на своё “творение”. — Как думаешь, подклеить ещё? — Ты изначально сделал неправильно, потому в этом нет смысла, — пожимает плечами, словно особенного и не сказал, словно своими словами, не пустил коту под хвост старания Нила. — Если знаешь как нужно, почему сразу не сказал? — щурится с негодованием, наигранно дует губы и отмахивается. — Предположил, что, если ты делаешь, то знаешь как правильно. Или у тебя свои правила и техники, — непринужденно, даже хладно осматривает бегло странного вида слепок. Эта безэмоциональность на удивление не была раздражающей. Напротив, казалось, что в этом имеется свой шарм, своё обаяние. Нил ощущает каждой клеточкой, что за маской пустоты и безразличия что-то скрывается, нечто большее чем видно по началу. Мысли об этом волнуют, заставляют всё чаще задумываться об Эндрю. Думать о нём — вредно. Ведь после того, как образ блондина в голове Нила, взымает четкие черты, вместе с собой он притягивает раздумья, множество вопросов, ответы на которые могут и дальше укрываться за полотном недосказанности, молчания и отчужденности. Но самый главный вопрос, Нил вынашивает в себе уже близко месяца: “Почему ты оказался там, в лесу?”. Лишь один Эндрю, в болезненной хладности. Эту нерешительность Нила видят насквозь, явно подмечают нервозность и опаску, желания узнать, но, молчание продолжается, вновь ожидание. Эндрю всё ждёт и ждёт. “Когда ты будешь готов”, крутится в голове Нила слова, точно незнакомым голосом, бархатно хриплым, с немецким акцентом. Нил смотрит в его глаза, глубокие, задумчивые, до дрожи притягательные. “Я готов, просто скажи мне всё, расскажи мне как есть, расскажи как на духу, я приму это.” Эндрю разрывает зрительный контакт, будто услышав сказанное в чужих мыслях. Может, он и сам не готов к этому разговору. Не желает копаться в произошедшем? — Хочешь прогуляться? Ночью слякотно и ветрено, но мы можем постоять у забора, вдохнуть холодный воздух, — сказал, лишь бы очередное молчание прекратилось, желая услышать голос Эндрю наяву. — Хорошо, давай выйдем, — соглашается с неизменной, присущей лишь ему отстраненностью. Почему же Нил так уверен, что всё это, лишь образ? Попытка держать дистанцию, рамки, которые так очевидно размыты. Может, всё это его теплый взгляд? Карий, пронзительный, каждый раз вспыхивающий, стоит их глазам встретиться. Мысли о том, что всё это Нилу лишь кажется отупляют. Почему? Всё это так глупо и странно. Забыть, отбросить это странное наваждение. Стук оконный вставней снаружи врезаются в задумчивость. Нил вздрагивает и хмурится, пытаясь рассмотреть что-то за пределами дома. Насупившись, морщит нос, как делает это всегда, когда что-то ему не нравится. — Тьфу ты, так и помереть недолго, давно стоило выкорчевать эту бесполезную ерунду, только до кандрашки доводит, — засучив рукава неловко поднимается на табурет, собираясь проклеить ещё одним слоем верхушку. На бедрах появляется давление, становится теплее в пояснице. Руки, грубые, не знающие нежности, руки армейской закалки оказываются на его боках. Ныне знакомая тревога вновь нарастает внутри, непонимание и смута накрывает с головой. Вопрошая, он смотрит сверху вниз, желая объяснений. — Поддержу, не бойся, — смотрит в ответ, но Нил явно не разглядел в оправданиях достаточно необходимой, для подобного действия, мотивации. Продолжает. — Я видел твою неуклюжесть, свалишься и расшибешься, мне этого не нужно. Береги себя. Не обращай внимание на меня. “Будто это так просто”, ворчит безмолвно, однако на этот раз аргумент срабатывает и Нил правда пытается не думать о сильных руках на пояснице, почти на талии, о том, как без колебаний они стягивают его кожу. Зимние вечера настегают быстрее утренних сумерек. Темнеет, холода становятся лютее, а маленький посёлок, где все друг друга знают, погружается в умиротворенный сон, окутанный хладом. Всё вокруг уснуло, не воет даже самая плешивая собачёнка на луну. Только в избушке на окраине тускло мерцают окна. Скрипнула старая дверь, из-за которой показались два силуэта, огретые мягкостью теплого света. Нил выходит первым, оглядываясь с опаской, недоверчиво. Мало кому взбрело, как и ему, прогуляться в бушующую холодрыгу с немецким солдатом. Эндрю послушно ждёт и выходит за Нилом, как только тот позволяет. Они не отходят далеко от стен, знакомых, хлипких, но надёжных. Мороз выигрывает сразу, крадет дрожь тела у них двоих. Нил смотрит на Эндрю, подмечает как тот продолжая дрожать, смотрит вожделенно на звёздное небо, почти не укутанное за облаками. Сегодня удивительно чисто над головой, ни тучки. Холодно, но уютно. Спокойно. Пусть лишь недавно в голове роились вопросы, копошились в подкорке. Сейчас это всё неважно. Неважна дрожь в конечностях, неважны стучащие от холода зубы. Хочется ещё немного задержаться в этом моменте. Стоять рядом с Эндрю рассматривая мерцающие на темном покрывале искры. Всё те же грубые руки, армейской закалки, стискивают отмёрзшие пальцы Нила. Его внимание резко сменяет свою цель, смещает его на Эндрю и смотрит как тот склонившись, дыханием согревает озябшие ладони. Длинные, светлые ресницы едва заметно дрожат. Дрожит весь Эндрю, всё так же продолжая отдавать Нилу своё тепло. “Февраль. 1941 год. Сибирь Время пролетает незаметно, его скоротечность пугает. Кажется, что совсем недавно Эндрю стал частью его повседневностью, ворвался в жизнь Нила, стал новым, неожиданным дополнением. Но сейчас, всего за месяц он обернулся чем-то таким привычным, словно всегда был здесь, с ним. Всегда помогает, слушает, редко что-то рассказывает, а о себе и вовсе ничего не говорит, Нил не спрашивает, не хочет всё испортить, потому просто молчит, наблюдая за ним украдкой, изучая этого человека в его жестах, привычках. Сегодня особенный день. День рождения матушки Нила. Мария была уютной и покладистой женщиной. Доброй и кроткой, Нил очень любил её, потому жизнь без неё лишь в тяжесть. Но с Эндрю, этого угнетения стало на порядок меньше. — Хочу сегодня приготовить пирог, поможешь? Спущусь в погреб, возьму яблок консервированных. Могу взять вишню или смородину, если не любишь яблоки, — натягивает теплые шерстяные гетры, поверх них ещё носки. — Вишню, — отвечает коротко. Стоя рядышком, елозил в руках ушанку Нила. Разогнувшись со скрипом в спине, поправил мешающие прядки рыжих волос, слезшие аккурат на переносицу, заправил некоторые за уши. Эндрю натягивает на Нила шапку по самый нос, оставляя лишь прореху для глаз. — Ужасно, я же не маленький, я и сам могу это, — ворчит по-старчески, наблюдая за тем, как аккуратно завязывают грубые руки, бант из шнурков на концах его ушанки. — Знаю, — единственный ответ, который получает Нил. Больше не бушует. Вышагнув из тепла в холод, улыбается довольно. Улыбался бы и дальше, если бы не столкнулся с Настей. Он становится снова серьезным, привычным собой. Настя тоже меняется: лисье лицо больше не пестрит хитростью, оно такое же серьезное, будто отзеркалило Нила. — Привет? Ты чего такой злой? Или не злой? Не понимаю я тебя, Нилка, не понимаю, — качает головой с пониманием. Много ли она понимает и знает? — Привет, Насть. Не злой я, просто не ожидал тебя так близко. Чего хотела? Помочь с чем-то? Не просто же ты так пришла, — догадывается для чего, но не озвучивает. — Мгм, — мычит согласно кивая. — Сегодня же, день рождения Марии, пришла вот, тебя поздравить и принести свои соболезнования. Выхватила для тебя пироженки-картошку, сегодня со Стёпой делали. Служба будет, за упокой маме твоей молебен заказала, придешь? Нил забирает предложенное угощение, смотрит на Настю, не зная, как правильно отказаться, но она оказывается прозорливой, видит отрицание и улыбается Нилу так, будто неловкости, всего пару секунд назад, между ними и не существовало. — Ты не обязан приходить, я знаю, что ты избегаешь упоминаний Марии, а тут целая служба ей посвящена, — выдыхает и отряхивает о пальтишко ладони. — Ну, пошла я. Удачи тебе. Я завтра возвращаюсь в город. — Спасибо что зашла, за пирожное тоже спасибо, — провожает взглядом роняя сверток с пирожными в глубокий карман пуховика. Взъерошившись от холода, вернулся к запланированному. В теплом доме пахнет вишней. Маленький огонёк лампы танцует под давлением дуновений. Эндрю сидит на скамье и смотрит в окно. Задумчивость ему всегда к лицу. Он спокоен и неподвижен, точно скульптура, высеченная из мрамора. — Расскажи мне всё, я хочу знать о тебе больше, — тишина нарушается голосом Нила. — Знаю, ты скажешь, что это не моё дело, чтобы я не лез в это. Но мне важно знать о тебе больше, чем я знаю сейчас. — Хорошо, я расскажу, — неожиданно соглашается Эндрю, взгляд которого всё так же прикован к окну. От неожиданности Нил умолк. Он так долго уговаривал Эндрю, всяческими способами, раскрыть таинство своего появления и вот, он соглашается, удивляя того, кто согласия не ждал. Кажется, что сама вьюга за окном утихла, страшась перебить таинство этого разговора. Садится поближе к Эндрю, он должен услышать каждое слово, с красноречивым немецким акцентом. — Я был Sturmbannführer*, майором, если по-вашему, — смотрит на Нила, видит его заинтересованность. Явно в угол пойманный выдыхает и продолжает. — Я руководил небольшим батальоном, человек 30. Нас подослали в Сибирь, просили просто следить за окружением и не лезть на рожон. Так я и оказался здесь. Нил хмурится. Ему явно недостаточно услышанного, не для этого он столько времени ждал. Половина истории не входит в оплату за проживание и харчи. Эндрю смотрит на его лицо, уголки губ вздергиваются в подобии лёгкой улыбки. — Ты улыбнулся? — сбитый с толку в удивлении размыкает губы. — Слушай дальше, тебе же интересно? — наскоро переводит тему, отвлекая внимание от изменившихся эмоций. Ответить Нилу не дает. — Я в самом деле верил в наши цели, в величие страны и в то, что этим величием мы обязаны заразить мир. Считал, что так будет лучше, может, просто пытался убедить себя в том, что мои мысли совпадают с мыслями моих соотечественников. Я следовал указаниям, был примерным солдатом и отличным майором. Может и дальше верил бы в праведность выбранного нами пути. Но люди моего батальона стали вести себя аморально. Они пользовались преимуществом данной им властью. Влезали в дома женщин и детей. Они насиловали их, грабили. Я всегда считал — войны, не должно касаться тех, кто слабее, кто не может защититься. Это подкосило мою веру. Я начал углубляться и копаться во всём. Кардинально сменил спектр своих мыслей и осознал — не хочу больше участвовать во всём этом кошмаре. Я планировал сбежать, спрятаться до конца войны и пересечь границу. Ведь всё-таки я дезертир для немцев, чудовищный убийца для русских. Я рассказал обо всём своему брату, Аарону. Я не надеялся на понимание, но верил в то, что он поможет мне. Но он оказался не тем, кем я считал его. Слишком поздно узнал о том, что он сдал меня, так же и о том, что они планируют убить меня и доложить штабу о случившемся. Затаив дыхание, Нил ловил каждое его слово, внимая, не упуская и фразы из виду. Всё это казалось таким диким, фантастическим. Думать о том, что немец, мог поменять свою позицию было удивительным, чем-то невероятным, не поддающимся объяснению, осмыслению. Но он верил что, если бы такая вероятность существовала, этим “кем-то”, точно оказался бы Эндрю. — Ты действительно полностью исключил возможность такого исхода? Того что твой брат, предаст тебя? — собственный голос звучит удивительным полушепотом, таинственным, наивно-детским. — Да. Я знал — для него я пример для подражания, тот на кого он всегда ровнялся и воспринимал это как должное, забыв о том, что он, в первую очередь немец, полностью верующий в правильность наших действий, — усталость моментально отразилась на лице, с грубыми чертами. Эндрю явно не привык говорить так много. Нил не собирался спрашивать больше. Теперь, решается на что-то сам Эндрю. Смотрит с интересом, подбирая мысленно слова. Нил ждёт. Ждёт так же, как обычно делает это сам немец, терпеливый и хладный, привыкший к ожиданиям. — Что случилось с твоей мамой? С твоей семьей? Почему ты живешь один? — очередь Нила отвечать, делиться правдой, изливать душу. — Начинать придется ой как из далека. Вкратце не думаю что получится. Всё началось в день, когда германия вторглась в Польшу. Мой отец — поляк по национальности, который приехал на заработки в Россию и женился. Он получил повестку и посчитал святым своим долгом идти воевать. Матушка долго уговаривала его отказаться от этой идеи, но он был категоричен, ни в какую нельзя было упросить одуматься. Я не мог ничего сказать, считал, что он сам в праве решать свою судьбу. Я уважал его и отпускать на войну отца, было очень тяжело. Я помню, как удалялся его силуэт, как мы с мамой смотрели вслед до последнего. Пока он не пропал совсем, но даже после того, как он пропал, мы стояли и смотрели. Вскоре война дотянулась и до границ России. Много мужчин из этого посёлка ушло воевать, я же испугался, остался с матерью. Она всегда говорила: “Ты принял правильное решение”, но я не переставал и на секунду сомневаться с том, что я просто трус. Слабак, испугавшийся запаха пороха и крови, — умолкает не на долго, дает себе перевести дух, собраться с мыслями ведь воспоминания больно ранят, жалят в самую середину, заламывая волю, ломая кости. — Самое страшное случилось потом: пришла телеграмма. Отец погиб под обстрелом. Матушка много плакала, я держался, хотел быть сильным для неё. Но моей силы было мало. Я проснулся утром, на следующий же день. Мамы не было, но дверь мою выбивали взволнованные соседи. Она повесилась в саду. Не смогла пережить смерти отца. Я остался один. Так и не смог проронить и слезинки, не хотел быть ещё более жалким, чем есть сейчас, — история кончилась, последствия остались. Голова кружилась от прорезающихся в памяти картин, а тело бросало в жар, сменяясь холодом. Нилу кажется, что вот-вот и он сойдет с ума, прямо сейчас. Дрожащую на скамье ладонь накрывает чужая, шероховатая, широкая ладонь армейской закалки. Совсем нежно и трепетно её пальцы гладят нежные ладони Нила, не изношенные жизнью, не закалённые войной. — Ты смог пережить это, ты молодец, — хвалит бархат чужого голоса, невольно успокаивая, стирая всякую смуту. — Я рад что ты остался и смог выжить, рад тому, что мы встретились. Нежная тьма глаз в полной власти Нила. Он упивается возможностью так безнаказанно смотреть в бездну, цвета тёмной осени. Эндрю аккуратно поддаётся вперед. Навстречу тянется Нил, чувствует жгучее дыхание на пересохших губах. Эндрю мужается, становится решительнее. Сухие губы, льнут к потрескавшимся от вечного холода губам. Они целуются неумело, глупо, по-юношески. Стараются вложить все чувства, поделиться болью в этом поцелуе. Никакой срасти, лишь жалобность и море сожалений о прошлом. Первый поцелуй Нила, с запахом вишни, с привкусом горечи.