Привет, дядь Мих!

Утро наступало неохотно. За окном прозрачная вуаль тянулась от горизонта всё ближе и ближе. Комната медленно светлела, прощаясь со спасительным покрывалом темноты, открывая мутному взору неплохо сохранившийся старый диван со скомканным серым пледом в углу, широкий длинный стол и кухонную зону. Гостиная была ухоженной и обжитой: возле раковины помытая посуда, которая правда давно высохла, под ворсистым ковром чистые полы. И, Олина страсть, новые занавески. Она меняла их под каждое новое время года, поэтому широкие окна теперь обрамляла прозрачная ткань с вкраплениями цветочной вышивки под цвет скатерти. Зайди сюда какой прохожий в этот ранний час, наверняка бы восхитился картиной уютного интерьера, если бы возле дивана на том же ворсистом ковре не лежали дружной гурьбой опорожнённые коньячные бутылки. С одной из таких, облокотившись о низ дивана, сидела скрюченная фигура. На половину седые короткие волосы колом торчали из опущенной головы, взгляд застыл на откатившейся крышке, а в груди дрянная, неприятно тягучая тишина. Он был один. Оля с Сашей остались в квартире в Питере. Они с женой в последнее время часто ссорились, Миха срывался и снова прикладывался к бутылке. Хорошо бы, если только к ней. Он, конечно, скрывал, отнекивался, потом часами клял себя последними словами и снова, снова. Группа привыкла давно. Репетиции часто возглавлял Реник, так что не пришедший на репетицию Горшок было явлением не редким. - Да бля, я помнил же, с головой что-то, - позже ругался Миха, почёсывая осиротевшую макушку, - в следующий раз точно приду, пацаны, зуб даю! - гоготал он, подцеплял коротким ногтем вставленные передние зубы на местах легендарных промежутков и снова смурнел. Все как будто всё понимали, смирились. И это угнетало ещё больше. Тяжёлое тело налилось свинцом, вставать не хотелось. Странное чувство, будто нечто выжгло всю волю изнутри, оставив только неприятный шутовской голос. Действительно, что. Горшок усмехнулся, выпуская бутылку из дрожащих пальцев. Она выпала, ударившись с глухим стуком о ковёр как подрезанная. На дне ещё оставалось достаточно жидкости, которая теперь поспешила к свободе через узкое горлышко. Плевать. Миха вообще-то сегодня не собирался пить. Часов 10 назад даже активно давился лыбой, со всеми шутил и молодцевато подмигивал молодым работницам клуба, в который группа приехала на саундчек. Всё испортил этот бородатый хмырь из такси. Весь аж засветился, когда узнал кого везёт. Расспрашивал всё, говорил, на концерт попасть хочет. А потом возьми да и выдай: - У меня друг, кстати, рассказывал, неделю назад на концерте у этого был, у Князя! Вот такой мужик говорит, - здесь водила растянул губы во все 32 (или сколько там у него) и повернулся назад, демонстрируя чёрствый кулак с поднятым большим пальцем, - вы же там вместе все крутитесь, небось знакомы, а? Миха вдруг погрубел лицом, прячя взгляд в грязном стекле окна и равнодушно ответил: - Нет, не знаком. А музыку нормальную слушать надо, понятно да? Следующие 10 минут незадачливый собеседник слушал полную лекцию о настоящем рок-н-ролле и его представителях, поэтому высадил злого Горшка довольно быстро и свалил в закат. Слабак. Не смотря на свершившуюся месть, настроение было напрочь испорчено, так что это не он завернул в кабак, а кабак сам светился призывно распахнутой дверью. Это стало дурной привычкой, пить в одиночку. Раньше рядом обязательно кто-то был, кто-то вечно сидел напротив, ржал и ругался вместе с ним. Сейчас у всех семьи, дети, тьфу. Потерялся дух панк рока, семьянины херовы. Спустя часа два Миха уже затирал какому-то пьяному типу о третьей мировой, совершенно позабыв причину злости и выкатился из кабака уже когда темнота за окном стала резать глаза. Или это был запах тухловатой рыбы. Во всяком случае, в седую голову вдруг вернулась воспоминание о том, что он обещал сразу после репы ехать домой, чтобы наконец-то провести время с Олей и дочкой. Тухляк. На телефоне всего три пропущенных. Жена, кажется, тоже привыкла. От этого на душе ещё более погано. И пойло, прямо сказать, было не слишком … презентабельным. Внутренности подкручивало, ноги тоже предательски косили куда-то в бок, но Мишка всё же упорно шёл, пока не упёрся в закрытую дверь квартиры. После долгих секунд наконец послышалось тихое шарканье и через узкий проём показалось разбитое лицо Оли. - Саша спит, - тихо произнесла она, кажется, не собираясь пускать мужа. - Ну прости, Оль, я не хотел, просто…пидорас этот, ммм, водила…ну – язык плёлся нехорошо, а дверь всё не открывалась, поганка, тело тянуло к земле, - ну пусти, Оль - От тебя за километр разит, Миш, едь на дачу, прошу тебя, - она устало прикрыла глаза, потом ненадолго скрылась и появилась уже с телефоном в руках, - я вызову тебе такси. Вскоре Миха уже стоял в гостиной их летней дачи недалеко от Питера. Благо, май был очень тёплый, иначе Оля никогда бы и не отправила его сюда. Успев немного протрезветь на ночном воздухе, ключ повернулся ровно. Тело сразу само направилось к кладовке у лестницы на второй этаж. Там всегда были припрятаны крепкие бутылочки. Сейчас это было нужно, очень нужно. Горшок уже знал, чем займётся. Он никому не рассказывал об этой маленькой слабости. Боялся не смеха, смеяться никто бы не стал. Миха бесконечно боялся жалости. Да уж лучше вызывать отвращение, чем это грустно-снисходительное лицо с таким искренним «бедный ты наш, несчастный». Фу, мерзость. Укомплектовавшись спасительной жидкостью, Миха сел на широкий угловой диван и открыл ноутбук. «Король и шут» Питерский рок-фестиваль 1996 год. На экране молодой-молодой Мишка Горшенёв в чёрной рубашке с подтяжками улыбается беззубо, бродит туда-сюда по сцене, поднимает косматые брови, настраиваясь на новую песню. Но фигура перед экраном смотрит не на него. Рядом, кажется до сих пор волнуясь, сжимает в руках микрофон тонкий парнишка в расписанном им же свитере. Волосы всклокочены, худое тело тонет в яркой одежде, а глаза … светятся. На не очень качественной записи плохо видно, но Горшок как сейчас видит эти сапфировые горящие глаза. Ни у кого из людей больше не было таких глаз. И тогда, в училище, в другой жизни появилась его первая зависимость, он понял это гораздо позже. Как горели эти глаза, когда Горшок показывал другу свои наброски, как горели, когда Миша сам в восхищении рассматривал рисунки юноши, перебирал стихи, когда они вдвоём создавали их первые песни, как они горели тогда. Это было вроде эйфории, но не той, что способен принести алкоголь, нет, создавая свой мир, они оба жили в нём без всяких внешних добавок. И хотелось написать ещё, придумать ещё, чтобы ему понравилось, чтобы увидеть вновь эти сияющие глаза. Голубые-голубые. Дальше 1997, концерт в клубе Полигон. «Сегодня славный праздник» - начинает та же фигура с осветлённым ёжиком на голове, - «Мы встретились опять. Должно быть, настроение хорошее у вас! А те, кто не напился, попробуйте понять, истории которые расскажем вам сейчас!». И лезущие на сцену мужики из зала. О, что было после этого концерта! Они тогда так подрались с какими-то ушлёпками за сценой, что Балу потом ходил в больницу челюсть лечить. Или плечо? Нет, с плечом он бегал после концерта в Москве в том же году. А у Андрюхи микрофон ещё хреново работал, он потом в два орал свою сосиску. Именно орал, до пения это было ещё далеко. Но с душой же! И Мишка гогочет перед экраном, просматривая любимые выступления. Потом натыкается на «Белую полосу», программу на пятом канале. О них была самая первая передача в цикле. Даа, тогда ещё Саша Долгов пригласил на фестиваль «RadioFUZZ» финалить в 5:30 утра, е-моё! С условием, что они будут трезвыми. И ведь были! Почти. Правда Андрюха тогда ещё в армии был. Потом Наташа Крусанова заметила и пригласила на «Ржавые провода», а потом и программу сняли. Судьба свела, не иначе! Впервые вся страна увидела. А когда программа вышла в эфир, Княже оказался в больнице, так волновался, что сам посмотреть не может, всё названивал, спрашивал, как там. А теперь вон как, интернет, смотри не хочу. И с ноутбука на него глядит улыбающийся Андрей Князев, молодой и счастливый, смотрящий в будущее. Миха ставит видео на паузу и откидывается назад. За пару часов просмотра он будто успел немного позабыть, где находится и что с ним происходит, но мир безжалостно возвращался обратно. Коньяк успел совершенно расплавить тело и Горшок обессиленной кашицей сполз на пол. Под руку попалась последняя из принесённых бутылка, которая была незамедлительно вскрыта. Время тянулось к утру, и весенний восход уже нагло врывался в незашторенные окна. Какое говно в жизни могло привести к тому, что сейчас Миха сидит здесь один? Почему он ушёл? Видео с ютуба крутились дальше уже без надзора и вкидывали авто воспроизведением концерты и интервью разных лет, какие-то нарезки. А Миха сидел и сидел, монотонно прикладываясь к бутылке, пока вдруг не зазвучало другое вступление. Оно было уже до боли знакомым, но не из репертуара Короля и Шута. Горшок резко обернулся, чтобы столкнуться глазами с записью Нашествия буквально прошлого года. На сцене прыгал уже окабаневший Андрей с этим красным чубчиком и пел Адель. Дурацкая, дурацкая песня. Когда Миха услышал её в первый раз, подумал, что Княже совсем опопсел. Он даже не стал слушать полный альбом, сказав, что и так знает, что это шлак. Что это то, что он сам забраковал когда-то, а теперь это почему-то стало альбомом . Он правда так думал, скрывая и от себя, что просто не хотел слышать его голос под именем другой группы, просто не мог. И эта песня. Сейчас, переслушивая её уже в сотый раз, Миха всё никак не мог понять, как это можно было написать. Андрей всегда был гениальным текстовиком, умел поместить в две строчки то, что иные не умели передать и на странице, так ловко подбирал слова. Но написать песню от лица самого Горшка до того, как он на самом деле стал это чувствовать, сука, да как ты это делаешь? Не принимает разум твой уход, не лечит это факт года. И если твоё время летит вперёд, то моё стоит всегда. Чёртов апостол Андрей. Что это за сраное пособие по чувствам? Вот, Мишенька, я ушёл, но всё равно знаю тебя лучше тебя самого. СУКА. Миха резко вырубил запись тяжёлым ударом, пока экранный Князь не успел затянуть свой коронный припев, так что ноутбук при закрывании чуть не отлетел на пол. Вот уж точно поздно, Андрей, ты сделал свой выбор и я… Хотелось взреветь и разгромить этот чёртов дом и этот чёртов мир, который позволил этому случится. Почему ему так не нравился TODD? Почему на столько, что он решился уйти? Миха знал, почему. Но он этого было вовсе не легче. Вокруг горбатой фигуры сгустилась тишина, из ослабевших пальцев выпала чуть не допитая бутылка. Утро. Красные глаза уже болели и, пережив ночную стадию второго дыхания, снова начали слипаться. Еле найдя в себе силы, чтобы отлить, Миха вернулся назад, рухнув как был на диван, наконец-то разрешая покой гудящему телу.

***

Горшок брёл по застланному солнцем городу. Вокруг сновали какие-то люди, проезжали велосипеды. И дорога была необычно полупустая для Питера. Мимо с шумом проехал бежево красный трамвай. И казалось, что солнце светит не только над городом, но и где-то внутри. Миха улыбнулся и побрёл дальше по мостовой. Он хотел скорее добраться до дома, чтобы ещё раз попросить прощения у Оли, повозиться с Сашкой. Невероятно, откуда эта поднимающая сила возникла в нём именно сейчас. На пути попался небольшой газетный киоск, в который захотелось необъяснимо заглянуть. Интересно, ведь действительно кто-то ещё читает газеты сейчас, когда мир дошёл уже и до маленького компьютера в кармане каждого человека. Мишка уверенно подошёл к киоску и глянул на ассортимент. «Комсомолец! Бери пример с гвардейцев пятилетки!» воззрились на него суровые печатные буквы. Какой ещё комсомолец? Взгляд пополз вверх и уткнулся рядом со сгибом страницы на жирный заголовок «Комсомольская правда». Миха заржал, рассматривая широкий газетный лист. - Эй, женщина! А что, у нас ещё комсомольскую правду печатают? – весело спросил он, постучав по стеклу. - Ещё как печатают, - ответила она, отрываясь от книги и отодвигая скрипучее окошечко. - И что, много покупают? - Каждый уважающий себя комсомолец покупает, - недовольный тон полноватой женщины за стеклом только больше веселил, потому после логичного вопроса, а где в России ещё остались комсомольцы, женщина вспыхнула, - а ну пшёл отсюда, пьянчуга! Я сейчас милицию вызову, работать днём надо, а не бухать! Попляшешь у меня за антисоветские раглагольствования. - Так уже ж пару лет как полиция, - начал горшок, когда взгляд вдруг упал на дату, подписанную мелким шрифтом под зацепившим заголовком – 22 апреля 1983 год, - у вас тут чё, 80-ые? - Так, всё, - тётка действительно повернулась, схватила трубку допотопного стационарного телефона и стала крутить кругляшок с цифрами на 02 Миха только и успел, что удивлённо хлопнуть глазами и пустился наутёк. Остановился только когда пробежал квартал и заприметил детскую площадку с одной единственной зелёной скамейкой. На ней уже сидел русый мальчик лет 10, но Мишка не обратил на него никакого внимания, увлечённый своим весёлым побегом. Как он давно не бегал! Правда помимо чувства эйфории быстро прихватило и отвыкшее сердце, чтобы успокоить которое понадобилось не меньше минуты. Зачем продавать газеты 1983 года? Или сейчас настолько мало печатают, что они из самых закромов подаставали? Ещё тётка эта странная со своей милицией. Пока Горшок пытался отдышаться, взгляд упал на мальчишку рядом, мирно калякающего что-то в альбоме. Он был совсем маленький и тонкий. Синяя футболка явно была широковата для узких костлявых плеч, растопыренные уши торчали в разные стороны. Мальчишка был очень увлечён и совершенно не замечал наблюдателя, который вдруг почему-то не мог оторвать чёрных глаз от этой странной фигурки. - А ты почему не в школе? – удивив самого себя, вдруг разорвал тишину Горшок, продолжая глядеть на мальца. Паренёк наконец оторвался от своей важной работы и поднял взгляд, повернувшись к мужчине. Миха чуть не задохнулся, встретившись с вопросительным взглядом хрустально-голубых глаз. - А вы почему не на работе? – резонно ответил он, поправляя ладошкой упавшие на лоб русые пряди. Горшок растянул губы в довольной улыбке и, не разрывая зрительный контакт, почесал голову. - У меня не обычная работа, - наконец придумал он, - я по вечерам работаю. - Маньяком? – вдруг заинтересовался малец, всем корпусом разворачиваясь к соседу по скамейке. Горшок от такого заявления загоготал, счастливо вопрошая, почему тот так решил. - Ну, у вас плащ чёрный и волосы длинные… а ещё зубов вон передних нет! Так у вампиров и маньяков бывает, я знаю! - Так от чего ж я не вампир? – улыбнулся Миха, вступая в игру - Так сейчас же день, дяденька! Солнце! На солнце вампиры умирают! – мальчишка широко разулыбался довольный, что смог подловить такого взрослого дядю. - Звать-то тебя как, знаток вампиров? – снова засмеялся Миха, удивлённо замечая, как небывалое спокойствие пробирается в грудь, к солнцу. - Андрей, - не задумываясь, радостно ответил малец. Андрей. Горшок вдруг перестал улыбаться, рассматривая лицо напротив. Маленькое, детское, но ведь, мать его, дико знакомое! И самое главное, эти светящиеся глаза. Нет, он не ошибся, не смог бы перепутать ни с кем, нет больше в мире ни в одном уголке таких хрустальных голубых глаз. Идиотская ли это шутка, больная фантазия. 1983 год, говорите? Ну конечно, и Князю и ему самому в тот год было как раз 10 лет. Точнее, апрель, нет, ему ещё 9. Но как он сейчас сидел и смотрел на живые, юные глаза Андрюши десяти лет. К нему, конечно, приходили разные белочки, но чтобы он сам попадал в эту самую белочку, как бы это не звучало, ё-моё! - А меня дядя Миша, - коротко ответил Горшок, не в силах поверить в собственный вывод. Андрей ведь сказал про длинные волосы и выбитые зубы. Он давно и состриг и вставил, но сейчас, пройдясь языком по десне сомнений быть не могло. Чертовщина. - А меня опять с математики выгнали, потому что рисовал на уроке, - беспечно продолжил Андрейка, наконец отрываясь от нового знакомого и возвращая взгляд своему альбому, - Алёна Анатольевна говорит, что я лентяй, потому что задачки её не решаю. А у меня времени нет! Ну и я просто математику не люблю, - чуть тише признался он, - вот вы, взрослый, так ли нужна вам взрослым математика? Мама говорит, что очень, а я ей не верю. Это она просто бухгалтер, но можно же не быть бухгалтером и всё, зачем обязательно учить, - юнец болтал без умолку, кажется, дорвавшись до собеседника и нежно гладил свой драгоценный альбом. - Вообще не понадобится, - честно выдал Миха, осторожно стараясь подглядеть рисунки. Маленький Андрей оказался крайне болтливым ребёнком. Он с удовольствием показал новому (для него-то) другу свои творения и долго рассказывал, что происходит дома и в школе, пока вдруг не спохватился, что урок, наверное, уже закончился и надо бежать домой на обед. - Вы приходите ещё сюда, я другие рисунки покажу! – сказал он, запихивая альбом в полосатый портфель, - у меня их мноооого ещё, - и убежал, унося с собой и картинку Питерского двора и спокойное солнце в груди. Миха резко проснулся. Голова мгновенно стала чугунной, мир всё ещё немного плыл над тяжёлым неприятным телом. За окном послышался рявк подъезжающего автомобиля. Это был просто сон. Горшок застонал и снова закрыл глаза.

<center>

</center>