Привет, дядь Мих!

Следующее, что он почувствовал была оживляюще прохладная рука жены на горячем лбу. Миха нехотя отпер глаза, позволяя полуденной глади света замаячить пред мутным сознанием. Какая неприятная реальность. И взволнованное лицо Оли, будто освещённое солнечным нимбом из окна за спиной, только добавляло странной неправдивости картинке. Хотелось бы верить, что правда осталась там, на скамейке в одном из тысячи дворов советского Ленинграда. Или это просто слезились высушенные дрянной ночкой глаза. Во всяком случае, пора признавать, что сказка осталась в мире фантазий. А жизнь она здесь, в коньячном похмелье, предстоящих извинениях и полном отсутствии понимания, что будет дальше. Горшок собрал остатки теплящихся ещё где-то под кожей жизненных сил и заставил бренное тело принять вертикальное положение. Мир не очень-то спешил отвечать рокеру взаимностью, как старая жена, заставшая за изменой не в первый раз. Не кричит, не вопит, просто смотрит осуждающе, тяжело. Ну извиняй, дорогая реальность, ты прекрасно знала, что фантазия и память сердцу ближе. Знала, так не гунди, и без тебя тошно. Миха устало потёр ладонями глаза, в надежде смахнуть неприятную пелену и повернулся к Оле. Она сидела рядом такая чистая, светлая. С присущими только ей круглыми яблочками щёк и мягким взволнованным взглядом. Она молчала, не знала, как сказать. Вчера на столько брала злость, что и видеть предателя не хотелось, а сегодня уже жалела, что не пустила, не послушала. — У тебя бывают такие сны, будто по-настоящему всё? — вдруг прервал тишину Горшок, отводя взгляд, — ну знаешь, когда пока не проснёшься и не понятно вообще, что спал. Оля неоднозначно помычала в ответ, не понимая, к чему клонит муж. Но Миха и не ждал ответа. Лишь потёр отлёжанный бок лица и продолжил: — Я сегодня во сне в 83-ем был, представляешь? И солнце такое было, ну, большое, понимаешь, да? Как в детстве что ли. И так там было хорошо и знаешь чё? Андрюху встретил маленького, типа ребёнка лет 10, не больше. Он мне рисунки свои показывал, говорил, что с уроков сбежал… — Миша вдруг замолчал, переваривая сказанные слова. Он редко говорил об Андрее. Обычно лишь разражался, принимал мину совершенного безразличия. Во всяком случае, очень старался. Один раз тогда в начале 2011 Миха позволил себе показать слабость и это видел только один человек — мама. Он тогда притащился в родительский дом, долго лежал на материнских коленях и плакал как ребёнок. Плакал, потому что не знал, как справляться с болью. Но больше ни с кем и никогда не позволил бы такой вольности, простых детских слёз. А она гладила сына по голове своей мягкой морщинистой рукой, нашёптывала, что всё будет хорошо, что он со всем справится. И Миша верил. Кто-то другой обязательно начинал поливать ушедшего последними словами или пытаться экспертно доказать, что у Князя ничего не получится, что он ещё приползёт. Но эти слова не дарили спокойствия. Может злорадство, подкрепление обиды. Но покой он тогда нашёл лишь в материнских объятиях. Она никого не осуждала, не пыталась надавить на эго, её сердце просто болело за сына, наплевав на всех остальных. С женой Миша перестал говорить об Андрее, когда Ольга попыталась примерить бывших друзей через Агату. Он тогда ужасно злился, боялся, что Князь сейчас надумает невесть что. А ему, знаменитому Горшку, настоящему лидеру хорошо без всех, ему ведь никто не нужен. Ведь Это он пытался доказать и Ольге, и фанатам, и Андрею, и себе самому. Жена тему тоже больше не поднимала. Не дети уже, сами разберутся. Миша снова вернул Оле взгляд тёмных глаз, ожидая реакцию. Она улыбалась. Не ожидала найти мужа после этой дурацкой ночи таким спокойным. — Поехали домой, — коротко ответила она, убирая с вспотевшего лица седую засаленную прядь.

***

Супруги скоро вернулись в будний Питер и Миха поплёлся на студию, где его уже ждал Ренегат. Он что-то очень хотел показать, ведь в отличии от фронтмена вечно нёс новые аранжировки. Верно всё ещё упивался возросшей ролью в коллективе и работу свою выполнял честно. Горшок без особого энтузиазма стал просматривать нотный текст на бумаге. Голова ещё гудела и чёрные значки прыгали туда-сюда аки скоморох на свадьбе. Неугомонный… Отказавшись, в итоге, от идеи услышать что-то в тяжёлой голове, Миха сморгнул и всучил работу коллеге обратно, бурча, чтобы играл, а не тыкал своей писаниной. К слову, материал был хороший. Надо было только надыбать текст, Санин уж больно был убойный. Студийная бытовуха сменилась домашней. Миха коротко пообщался с дочкой и нырнул в спальню, прихватив баночку пива. Только одну, сегодня разгрузочный. Шторы блэкаут закрыли глаза и мир погрузился в удобную темноту и пустоту. Странно было вот так вечно крутиться, что-то делать. Жить какую-то автоматическую жизнь без правды. А где осталась правда? В душном от засевшего перегара Тамтаме? В глубине всегда хотелось вернуться туда, в 80-е годы. Когда был ещё жив настоящий, неподкупный дух панк-рока. Когда все эти ирокезы и страшные гримы были образом жизни, а не частью образа. Настоящая свобода, настоящее братство, вот что было. Так он представлял себе тусовку в детстве и сладостно жалел, что не родился лет на 10 раньше. Вот тогда бы удалось вкусить житухи. Они как-то такую сволоту подцепили на концерте в Израиле. Миха, как обычно, все вырученные деньги спустил за вечер. И так новые дружки не хотели, чтобы он уезжал, что спёрли билет на самолёт. Или чтобы перепродать, тут уже не проверишь. Никто и не помнит, как улетели в итоге. А сейчас скука и смрад. Снуёт кто-то вечно под подмышкой, а на самом деле пустая комната. Правда в ностальгических потёмках воспоминаний о бравых годах Горшок никогда не смотрел на них так, как этой ночью. Это были даже не 80-е, а какой-то сказочный мир, о котором и Андрей не писал. Что-то, что только в голове и может рождаться, а на слова перенести не получится. Что ни в сказке сказать, ни пером описать вот уж право слово. Из перевёрнутой вскрытой частью к языку банки выпали последние капли и Миха бездумно сжал пустышку в руке. Мм, мало, башка без подкрепления не рулит. И сил нет. Отчаянно хочется выдавить из себя былое ощущение удовольствия, но навык будто неожиданно оказался утерян за всякой ненужной ерундой. Андрюха всегда считал, что есть двое — Горшок и Князь. Поэтому так бесился, что вот TODD — это история об одном, а их же двое. Но это не так, есть команда, музыканты. Всё всегда делалось вместе. А он возомнил о себе Бог знает что, лидер херов. Людей-то не обманешь! И что он получил теперь? 10 с половиной «фанатов» в зрительном зале? (От чего всегда не может быть 25 лет?) За тексты свои держался, как за реликвию какую-то. Будто сам Горшок в угоду общего коллектива не переписывал десятки раз свою музыку. Будто вопреки мнению большинства не заступался за идеи Андрея. А он всегда выставлял себя непонятым гением. Вот и гениальствуй теперь там, подальше от Короля и Шута. Перед глазами снова появился голубоглазый мальчишка с рисунками. Спустя несколько часов после сна образ подрасплылся, но еле уловимое тепло осталось. Вдруг о стенку головы ударилась мысль, и Миха даже резво для себя подскочил к комоду напротив кровати. Там внизу хранились альбомы с фотографиями. Он быстро открыл книженцию с карандашной пометкой «Реставрационка» и переместился с ней к окну. Спектр лет, умещённый в это развалюху в толстом переплёте, на самом деле сильно превышал указанные границы, но главное, что здесь были самые ранние фотографии. Вот, даже стоят в обнимку. Снимок чёрно-белый, лица молодые, дурные, юношеский пушок вместо усов, всклокоченные волосы. Здесь им уже лет по 16, если не больше. И не понять, похож ли тот мальчишка, жаль. И чем старательней пытаешься схватить за хвост уплывающее чувство, тем дальше оно кажется. Как мушка на глазу, куда ни взглянешь, она всё от тебя. Миха снова вернулся на кровать и закрыл глаза. Вот я был и вот меня не стало значит. Хорошо бы посмотреть, что ты скажешь тогда, сказочник. Сказать по правде, он бы даже отдал очередной годок жизни за возможность подсмотреть, что этот скажет после его смерти. Наверняка ведь все сбегутся за интервью, будут обсасывать ещё лет десять. Миха довольно хмыкнул, визуализируя потерянного Князя у кувшина с прахом.

***

Небо затянулось плотной мантией пушащихся и скверных туч. Кажется, что вот-вот должен ударить гром, но ни одна слеза всё ещё не скатилась с мутной глади. Прохожие сновали расторопно, то и дело поглядывая вверх, стараясь разгадать, успеют ли они добежать до дома или стоит переждать очевидное ненастье. Тучи клубились как дымок от крепкой сигареты, если бы Боги разом вдруг решили объявить несчастный Питер своей курилкой. Хотя, кому из Петербуржцев привыкать? В отличие от общего настроения напряжённой суеты, Миха шёл по мостовой спокойно. Ветер играючи всё норовил поднять длинные немытые волосы, пощекотать нос или закрыть глаза. Шут знал, что сейчас его проделки останутся безнаказанны. Но вновь явившееся как из-под земли тепло души не позволяло злиться. Зато по-настоящему давало насладиться сладким запахом озона. Горшок с короткой как невидимой улыбкой прошагал мимо знакомого ларька, сейчас закрытого с внутренней стороны странного вида занавеской. По времени ещё только два часа дня, он это знал наверняка, хоть не имел часов. Видимо, тётка тоже недолюбливает дождь. И что такое ласково знакомое мелькает в голове при виде некогда белого с голубым ларька, сейчас обкоцанного вездесущей старостью. Двор через два дома… Мишка приободрился, припоминая прошлую встречу. Вот туда сердце и манит. Хотя сейчас малец наверняка просиживает в школе, зарисовывая что-то новое в драгоценной тетради. Ну или дома делает вид, что уроки учит. Куда же его мамка сейчас пустит. Но даже уверенному в своих убеждениях немыслимо захотелось вновь попасть на скамейку детской площадки между домами. Не видя причин себе отказывать, Горшок быстрым шагом отправился туда, по дороге разминая закостенелую шею. Так жить хотелось, ну хоть душу раздери. Как полно здесь вдыхает грудь, как если бы на место давно обкуренных лёгких какой чудак по доброте душевной подарил чистенькие, детские. Сладко дышать в преддверии дождя. Кирпичный дом с зелёной полоской снизу быстро вышел с бокового горизонта, открывая вид на качели, невысокую горку из отдельных металлических пластов, на которых можно было прекрасно содрать себе часть кожи с коленок (кто только придумал это развлекательное орудие пыток) и одинокую скамейку. Вопреки ожиданиям рокера, она была занята мальчишкой, который залез на спасительницу с ногами и уткнулся в сомкнутые на коленках локти. Он беззвучно плакал, иногда шмыгая покрасневшим носом. Горшок, прямо говоря, совсем не любил плачущих детей. Вообще слёзы ненавидел и «если б их увидел, он бы разозлился, за наган схватился…». Горшок мотнул головой, отгоняя сразу прилетевшие в голову строчки. Вот ведь напасть. Орлиный нос нервно дёрнулся, пытаясь вернуть хозяина к реальности. Миха вздохнул и, подойдя ближе, положил свою лапу сразу на половину спины мальца, надеясь, что не напугает: — Ээ, Андрюха, ты чё здесь? Тебе бы домой, ё-моё, бахнет же щас. — Дядя Миша? — удивлённо пролепетал мальчишка, повернувшись к знакомому и стал судорожно тереть глаза. Только бледная кожа от таких действий стала ещё краснее, выделяя на контрасте ясные голубые радужки у зрачка. — Ну-ну, не три, зараза ещё какая-нибудь заберётся, руки-то грязные небось, — Миха и сам удивился своей заботе, отнимая трясущиеся ладошки от детского лица. Почему-то хотелось сделать всё, что угодно, чтобы этот маленькая копия Андрея не плакала. В это время небо окончательно потеряло остатки терпения и на землю стали бросаться первые капли обещанного ливня, быстро набирая оборот. — Чё ж вы все сегодня сырость разводите? — нервно буркнул Горшок, хватая пацана за рукав, — пошли, заболеешь — мамка твоя меня не простит. Если это снова 80-е, то парадные должны быть открыты. И, о чудо, деревянная дверь поддалась незамедлительно, открывая проход в один из тысяч и тысяч подъездов старого типа: стена с окрашенной половиной в грязно голубой цвет, деревянные окна и квартиры, оббитые дермантином с узорами из шляпок гвоздей. Таких подъездов, безусловно, было много и в Михиной современности, только окна заменяли пластиковыми, двери меняли, да и в сам дом просто так не зайдёшь. А Горшок с женой ещё жил в новенькой новостройке в 18 этажей. Антураж вовсе не тот. А тут подъездная сырость! Сладкий запах детства. И холодком пробирает, одежда успела намокнуть, пока странная парочка бежала к ближайшему входу. — Это не мой дом, — протянул Андрей, ёжась в неудобном школьном пиджаке. — И не мой, чё я сделаю? — Миха стянул с себя плащ, накрывая худые плечи мальчишки, — так теплее будет. Давай выкладывай, чё у тебя случилось. — Ничего не случилось, — буркнул мини Князь и отвернулся от мужчины. Как бы он не хотел быть спокойным в тот момент, злые слёзы досады снова подступили к горлу, заставляя губы мелко дрожать. Андрюша старался скрывать от всех, что на самом деле часто плакал в одиночку. Такая уж была его душа чувствительная. Но ведь не гоже парню плакать, верно? А потому хорохорился, храбрился, а с печалью своей беседовал наедине. Мама его, к счастью, не была из тех женщин, что без присмотра и шагу ступить не дают, но ежели видела сына плачущим, не отставала, пока не докопается до правды. Будто это так важно сейчас, когда хочется просто в своё наслаждение погрустить. Андрей часто оставался один среди других детей. Как-то так повелось, что навык приобретения новых знакомств с самого начала не развился, а потому если никто к нему не подходил, то можно было посидеть и одному. Это вовсе не плохо и, чаще всего, даже гораздо комфортнее вечных глаз и ушей. Может поэтому Князёк так удивился, что подошедший к нему странный мужик на улице сразу расположил к себе. Ему хотелось всё рассказать. И хотя мама не велела разговаривать на улице с незнакомцами, этот же был другой. Даже если смахивал на маньячину побольше этих ваших предлагателей конфет. Какой дурак за ним пойдёт? А дядя Миша был другой. Он добрый и улыбается так смешно со своими дырками между зубов. Правда, мама и бабушка, которым Андрей, по глупости, рассказал о своём знакомстве, его совсем не оценили. А потом ещё стали допрашивать, как это он оказался на улице во время пятого урока. Короче, таких оплошностей юный художник заручился больше не допускать. А дядя Миха куда-то пропал. И сколько бы Андрей не выходил и в то же время, и на то же место, широкая спина в длинном плаще не появлялась на горизонте. И через неделю он перестал. Право слово, с чего пришла эта уверенность, что чудаковатый дядя каждый день здесь проходит. Может вообще случайно забрёл, а теперь и забыл о маленьком знакомом. Или посмеялся над ним и уехал. Далеко-далеко. Прошёл уже месяц и Андрей, кажется, даже стал забывать о том странном дне, пока его снова и та же самая учительница не выгнала с урока. Да ещё ударила напоследок побольнее. Была у старушки такая страсть — бить раз и наповал. Непрошенные слёзы снова полились из глаз, вторя равномерному стуку за окном. И мальчик, не успев подумать, вдруг развернулся и уткнулся мужчине в грудь, крепко сжимая ладошками как спасательную подушку. Скрываться уже было бессмысленно. А теперь и подавно стыдно отпрянуть, открыть красное зарёванное лицо. Спустя пару секунд заминки, Андрей почувствовал на своей спине нежно окутывающие ладони и перестал дрожать. Казалось бы, что может напугать прожжённого рокера, успевшего пройти и огонь, и воду, и пьяные драки. Так вот да, было одно жуткое обстоятельство. Успокаивание детей. Находить слова поддержки в целом не было Мишкиным коньком, но сейчас, когда к нему прижалось хрупкое дрожащее тельце, так яростно жаждущее поддержки, уровень внутренней паники был просто непробиваемый. Не найдя, что сказать, Горшок обнял мальца в ответ, поглаживая одной рукой русую макушку. Какой чёрт мог обидеть эту маленькую светлую душонку? Сердце разрывалось от тихих всхлипов. И сейчас, когда Андрюша так доверчиво прижался к нему, так хотелось быть надёжной защитой. Перед глазами вдруг пронёсся случай, когда они ещё по молодости вот так же сидели на крыше. Миха ругался на отца, а Андрей слушал внимательно, бережно. А потом хлопнул друга по спине и заявил: «Мы юбилейный соберём и будем песни свои петь, пусть хоть другие желчью обольются, веришь?». Миха поверил. А поддерживал ли он в ответ когда-нибудь? Андрюха, конечно, просто более сентиментальный всегда был. И письма из армии какие писал: «Ведь будучи здесь я ведь ещё и там (для тебя здесь), есть». Горшок посмеивался, не желая выдавать, что на душе становилось теплее. А в ответ отправлял подробные инструкции, как должна выглядеть новая обложка и что нужно нарисовать. Он просто боялся говорить о чувствах. Бегущий от слабости поддался ей не зная, где она сокрыта. «Я хотел быть крутым и возненавидел слабости, что в себе иногда я видел», спасибо Андрюх, отличная песня. Переиграл, грёбаный чёрт. Наконец, слёзы стали заканчиваться, и мальчишка уже не плакал, а изредка всхлипывал, не отрывая лица от Михиной футболки. Вскоре он медленно поднял голову, заглядывая в чёрные вороные глаза. Миха молчал, ожидая, когда Андрей будет готов поделиться. — Это снова она, — пробубнил Князёк, опуская глаза обратно в пол, — учительница по математике. Малыш непринуждённо вытер забитый нос, собираясь с мыслями. Горшок тут же вытянул как-то сам по себе образовавшийся из ниоткуда платок и протянул мальцу. — Ну-ну, и что она? — Она говорит, что я ничего не добьюсь в жизни. Что я лентяй и вообще рисуют только те, кто больше ничего в жизни не умеет. Ну ничего у меня не получается с этими цифрами дурацкими! А если она права? Я ведь совсем ничего не умею, что надо уметь. — А что надо уметь? — удивился Горшок — Ну там, спортом заниматься, задачки вон решать. Языки всякие. А я ничего не умею! Что если я правда никем не стану. И умру где-нибудь… один. И будет ко мне на могилку мама приходить. Или вообще, и мама не будет, потому что зачем ей такой бездарный сын! Миху уже сильно пробирало на смех, но тактично решив, что хрупкое ментальное здоровье этого человечка его весёлости не оценит, натянул прежнюю мину обратно. — Да это бред всё, на самом деле. Кто так говорит, сам ничего в жизни не добился, ё-моё. Ты вот кем хочешь стать? —серьёзно спросил он. — Ну, наверное, великим художником. Чтобы мои картины висели по всему союзу! И все говорили: «А вот это нарисовал наш лучший художник — Андрей Князев», — мальчишка ещё немного подумал, подбирая слова, — я бы хотел свой мир нарисовать. Что бы была такая сказка, только моя собственная. Где всякие колдуны, вампиры, ведьмы там. Ну, это всё глупости, я знаю. Я же уже взрослый, взрослые не верят в сказки. До сих пор Миха лишь в шутку принимал, что встретился со своим настоящим другом в детстве. Но после этих слов погасшее солнце будто снова стало греть в груди. Это действительно был он, маленький сказочник в сером царстве современности. — Что ж, фокусы ложь, взрослые знают, увы, — тихо процитировал Горшок и опустился на корточки, чтобы теперь взглянуть на мальчика снизу вверх, — знаешь чё, Андрюх? Ты мне, наверное, не поверишь, но я умею предсказывать будущее. — Правда? — сразу засветился Князёк, совершенно отходя от слёз. — Да зуб даю, — загоготал Миха, цепляя ногтем часть оставшихся зубов, — и я вижу, что ты станешь великим художником. — Это ты-вы мне сейчас так говорите, чтобы я не плакал. — Да ты чё, не веришь мне? Твои истории, ну, из нарисованного мира будут знать миллионы людей наизусть, а рисунки носить на футболках и перерисовывать везде-везде. — По всему союзу? — ахнул мальчик — По всему союзу, — уверенно подтвердил рокер, — а ещё у тебя будет друг, с которым вы, ну, создадите этот сказочный мир, понимаешь, да? Так вот, ты прости его, если чё не так будет, он это всё не со зла, просто дурной, короче, иногда. Но он всё равно будет ваш мир любить, что бы там не говорил. И тебя тоже, ладно? Даже если вы будете ссориться, всё равно будет, понимаешь, да? Миха, вдруг, неожиданно для себя разволновался и опустил голову, обдумывая момент. Смог бы он когда-нибудь сказать всё это тому, настоящему Андрею в лицо? Смог бы принять взаимные извинения обратно? Вдруг очень захотелось помириться и забыть весь этот бред, что произошёл с ними, с их дружбой. Поцапались как две бабы и вот уже пару лет забыть друг другу не могут. Оба ведь были не правы. Вот бы он сам позвонил, сам сделал первый шаг. И Горшок не стал бы злорадствовать, сейчас бы не стал. Миха поднял глаза обратно, сталкиваясь с голубыми хрусталиками напротив. Как же у тебя здесь всё просто, маленький Андрей, как всё просто. — А ты ещё придёшь, дядь Мих? — по-взрослому серьёзно произнёс он, утирая платком всё никак не желающие останавливаться дорожки из носа — Конечно приду, ё-моё, чё ты? — Ты больше месяца не приходил, я думал, что всё… — Больше месяца? — временные рамки вдруг стали как-то странно ощущаться в голове, — конечно я приду, Андрюха, ты мне ещё своих рисунков обещал показать, только я не знаю, когда… Часть диалога вдруг сжалась, как пружина и Горшок резко открыл глаза. В голове залипшим следом осталась последняя произнесённая им фраза и мутное видение русого мальчика. Снова просто сон. Вокруг темнота, под боком, кажется, спина пришедшей после Оля. На электронных часах на тумбочке 7:19. Бред какой, может это только приснилось, что сон повторился. Как часть сюжета, внушающая, что история длиннее, чем кажется. Миха поднялся с кровати и потянулся к телефону. Несколько непрочитанных сообщений от Реника и Панкера. Не Князя, конечно. Конечно, нет. А что он мог ему написать? «Здарова, Мишаня, наебенимся как в старые-добрые?». Очень смешно. Хотя он бы выпил, особенно с Андреем. Горшок плюхнулся обратно на кровать и закрыл глаза. Если теперь ему будут сниться только такие сны, он, в общем, будет совершенно не против.