Повелительница аспида

Гермиона чувствовала себя, будто сходит с ума. Она осознала этот факт с пугающим спокойствием, словно это было логичным следствием её положения. Ведьма всё больше внимания обращала на своё окружение: кто задает слишком много вопросов, кто пытается оказаться ближе, кто её рассматривает. Это приводило к паранойе и постоянным размышлениям, которые не заканчивались ничем хорошим. Она все больше утопала в сомнениях, теряла чувство собственной силы. Было некомфортно оставаться в тишине, и если раньше она жаждала одиночества, то сейчас избегала его. Чем дольше она оставалась наедине с собой, тем громче становились навязчивые мысли. Она вновь и вновь погружалась в анализ. Какова роль людей, что её окружают? Флоренс была дружелюбна и проявляла симпатию к Гермионе, но это не было чем то особенным. Паркинсон была учтива со всеми, это воспитание, а не личная благосклонность. Абраксас вечно путал её, пытался вызвать реакцию, говорил, что ему любопытно наблюдать за ней. Грейнджер не понимала его мотивов: то ли он вёл свою игру, то ли просто развлекался с ней, как с новой безделушкой. Было ещё слишком рано судить об этом. Риддл же был самой неоднозначной фигурой на этой шахматной доске. Ещё несколько дней назад Гермиона радовалась своей осведомлённости: она знала, кем он станет, знала, каковы его методы. Но сейчас это только путало. Она сосредотачивалась на его будущем, на том, что ему только предстоит совершить, но в этой суматохе мыслей забывала о настоящем. Она всё ждала проблеска, намёка, который указал бы ей на того монстра, что уже таится внутри него, она была слишком сконцентрирована на этом, потому пропускала всё остальное. С тяжелым сердцем, Гермиона перебирала все эти рассуждения и теории, лёжа в постели перед очередным учебным днём. Утро наступило слишком быстро, будто ночь была всего лишь короткой паузой, а не отдыхом. Гермиона проснулась раньше звонка, как это часто случалось в последние недели, и некоторое время лежала, глядя на бледный полог кровати. В спальне было тихо; ровное дыхание соседок напоминало, что мир, по крайней мере здесь, пока не требует от неё немедленных решений. Она позволила себе несколько спокойных вдохов, прежде чем подняться. Новый день означал возвращение к расписанию, к коридорам, к взглядам. Гермиона сидела за слизеринским столом, медленно помешивая остывающий чай. Утро было спокойным. Шум голосов плыл над столами, серебро приборов звякало о фарфор, в высоких окнах отражалось бледное солнце. Разговоры вокруг неё текли лениво, но цепко. Здесь не болтали — здесь прощупывали. Абраксас рассуждал о стажировках в Министерстве, будто речь шла о заранее распределённых ролях. Мальсибер с видом знатока пересказывал слухи о континенте, упоминая выступления Грин-де-Вальда с той осторожной заинтересованностью, которая граничила с одобрением. Гермиона слушала. Вмешивалась редко. Отвечала коротко. Она ощущала, как постепенно перестаёт быть новостью. И это было хорошо. — Французские семьи всегда держатся особняком, — заметил кто-то напротив. — У них своя политика. — И своя гордость, — добавил другой голос. Взгляд Вальбурги Блэк скользнул по Гермионе без видимого интереса, но эта ведьма, казалось, всегда готовила какую-то колкость. — Кстати о Франции, — произнесла она негромко. — Ты упоминала, что выросла там. Любопытно, что я не встречала твою фамилию среди священных двадцати восьми. К какому роду ты принадлежишь? Гермиона аккуратно отложила нож. Салфетка легла на колени ровнее прежнего. Вот оно. Она знала, что рано или поздно это произойдёт. Невозможно долго оставаться туманом в обществе, где родословная — валюта. Пульс отозвался коротким толчком. Лицо осталось спокойным. — Мой отец не стремился к британскому признанию, — сказала она так, будто поясняла очевидное. — Французские дома редко заботятся о том, чтобы их вписывали в английские списки. — Разве знатная семья не должна дорожить статусом? — спросила Блэк, приподнимая черную бровь. — Напротив, — мягко ответила Гермиона. — Мы всегда считали, что влиять на события куда важнее, чем фигурировать в перечнях. Слова прозвучали почти без усилия. Ложь, выстроенная на правде. Она действительно верила во влияние. Просто не в то, о котором говорили здесь. На секунду ей захотелось сказать больше. Сказать, что магия не выбирает кровь. Что сила не измеряется фамилией. Но это была бы чужая война. И не в том времени. Мальсибер хмыкнул, будто удовлетворённый ответом. Абраксас кивнул, принимая её объяснение как достаточное. Разговор постепенно сошёл на нет, уступив место обсуждению предстоящих занятий. Кто-то недовольно вспоминал предстоящую Травологию, кто-то сетовал на объём эссе по Истории магии. Гермиона слушала вполуха, стараясь соотнести услышанное с тем расписанием, которое она выучила накануне вечером. Ей всё ещё приходилось мысленно удерживать слишком многое: порядок кабинетов, имена преподавателей, особенности программы сороковых годов. После завтрака слизеринцы поднялись почти одновременно, без суеты. Двигались они организованно, словно негласно соблюдали дистанцию друг от друга. Гермиона шла вместе с ними к теплицам за школой, отмечая про себя, что в этом времени дисциплина ощущается строже. Даже первокурсники старались не шуметь в коридорах. Теплицы стояли чуть поодаль от замка, их стеклянные своды поблёскивали в холодном утреннем свете. Внутри воздух был влажным и тёплым, пахло землёй и чем-то терпким, пряным. У входа их уже ожидал преподаватель — профессор Эдгар Блайт, высокий сухощавый волшебник лет сорока с аккуратно зачёсанными назад волосами и неизменно грязными перчатками. Он держался строго, но без резкости, и говорил негромко, так что ученикам приходилось слушать внимательно. — Сегодня мы займёмся пересадкой кровоцвета багряного, — сообщил он, когда все собрались вокруг длинного стола с глиняными горшками. — Растение ценится в зельеварении за способность усиливать восстанавливающие свойства настоев. Однако при неосторожном обращении может вызвать лёгкое головокружение и временную потерю чувствительности пальцев. Несколько учеников переглянулись. Флоренс, стоявшая рядом с Гермионой, тихо прошептала: — Звучит неприятно. — Только если забыть про перчатки, — так же тихо ответила Гермиона. Профессор Блайт, словно услышав их, добавил: — Перчатки обязательны. Корни кровоцвета реагируют на тепло кожи, поэтому держите их инструментами, а не руками. Им выдали небольшие лопатки и новые горшки с подготовленной почвой. Растения в старых кадках выглядели безобидно: тёмно-зелёные листья и плотные бутоны насыщенного красного оттенка. Однако, когда один из учеников неловко задел стебель, из него выступила густая алая капля, действительно напоминающая кровь. — Аккуратнее, — спокойно произнёс профессор. — Срез должен быть чистым. Повреждённый стебель теряет часть своих свойств. Грейнджер работала сосредоточенно, осторожно поддевая корневой ком и стараясь не нарушить его целостность. Земля была плотной, влажной, и приходилось прикладывать усилие, чтобы извлечь растение полностью. Она ощущала знакомое спокойствие, которое приходило во время практической работы: здесь всё зависело от точности и терпения. — Ты, кажется, впервые работаешь с кровоцветом, — раздался за спиной голос. Гермиона обернулась и увидела юношу, который до этого стоял поодаль. У него тёмные аккуратные волосы, строгая осанка и выражение лица, будто он привык оценивать всех вокруг. — Я Адриан Эйвери. — Гермиона, — ответила она ровно, не меняя положения рук. — Авен. — Адриан Эйвери, — повторил он с лёгкой улыбкой, подчёркивая каждое слово. — Надеюсь, тебе нравится наша теплица. Здесь трудно ошибиться, если соблюдать осторожность, — сказал он, слегка наклонив голову. — Да, — коротко сказала Гермиона. Её слова не приглашали к разговору, но и не отталкивали. — В этом нет ничего сложного. Он слегка скользнул взглядом по её работе, похоже, оценивая её осторожность, а затем снова улыбнулся, уже более уверенно: — Хорошо. Приятно видеть, когда новичок быстро привыкает к правилам. Ты француженка, верно? Должно быть, сложно освоиться с Английской консервативностью в столь быстрый срок. — Я француженка лишь на половину. Возможно, от того мне и легче тут. — Это объясняет отсутствие акцента. Моя мать из Франции, я многое знаю о тех краях, но фамилии Авен не припомню. Гермиона аккуратно расправила корни, прежде чем поместить растение в новый горшок. — Мой отец не стремился к публичности, — произнесла она без спешки. — Его интересовали исследования, а не приёмы и родословные списки. Адриан едва заметно приподнял бровь. — Исследования? — Травология и зельеварение, — уточнила она, присыпая корни почвой. — Он работал в уединении. Во Франции это не редкость. Гермиона мысленно радовалась, что ей хватило предусмотрительности продумать детали своей легенды. Ложь лилась легко из её уст, без зазрения совести. Выдумки о её происхождении не были прихотью, тут они были необходимостью. Эйвери кивнул, но в его взгляде оставалась прохладная внимательность. — Любопытно. Обычно семьи, обладающие достаточным положением, всё же заботятся о том, чтобы их имя знали. — Возможно, именно поэтому его и не знают, — спокойно ответила Гермиона. — Он предпочитал, чтобы ценили работу, а не фамилию. Адриан выдержал паузу, будто обдумывая услышанное. — И всё же, — продолжил он чуть тише, — здесь принято говорить прямо. Ты понимаешь, что вопросы о происхождении возникают не из праздного интереса. — Разумеется, — сказала она. — Но я не считаю нужным обсуждать это чаще, чем требуется. В его выражении мелькнуло лёгкое недовольство, однако он быстро вернул себе прежнюю сдержанность. — Я лишь хотел убедиться, что слухи не опережают факты, — произнёс он. — В нынешние времена это имеет значение. — В нынешние времена многое имеет значение, — ответила Гермиона, аккуратно утрамбовывая почву. — Но не всё заслуживает обсуждения. Профессор Блайт прошёл мимо, удовлетворённо кивнув её аккуратной работе. Эйвери больше не настаивал. Он взял лейку и молча увлажнил почву, будто разговор был завершён. Его молчание не выглядело поражением, скорее временным отступлением. *** Остаток утра прошёл в привычной череде занятий. На Истории магии профессор сухо излагала события европейских магических конфликтов, и несколько раз упоминалось имя Грин-де-Вальда. В классе при этих словах возникало едва уловимое напряжение. Кто-то слушал с интересом, кто-то — с осторожностью. Гермиона записывала даты и формулировки, стараясь не отвлекаться на выражения лиц однокурсников. Она уже знала исход борьбы с Грин-де-Вальдом, потому эта тема не вызывала у неё тревоги. Риддл сидел через ряд впереди. Он отвечал безупречно, чётко формулируя мысли, не повышая голоса. Ни одного взгляда в её сторону. Ни намёка на интерес. И всё же Гермиона ловила себя на том, что наблюдает за ним чаще, чем следует. Она пыталась разглядеть в нём будущего тёмного мага, искала холодность, жестокость, нечто, что выдавало бы скрытую бездну. Но видела лишь талантливого, собранного ученика, уверенного в своих знаниях. Это и сбивало с толку. На Чарах пары распределяли по жребию, и Гермиона вновь оказалась рядом с Эйвери. Он держался прямо, движения его были точными, почти демонстративно аккуратными. — Укрепляющее заклинание требует ясной формулы, — произнёс он, когда они заняли место у стола. — Надеюсь, ты не против повторить его дважды. Я предпочитаю надёжность. — Надёжность редко бывает лишней, — спокойно согласилась она. Они работали с деревянной пластиной, проверяя её устойчивость к механическим повреждениям. После первого заклинания поверхность приобрела лёгкий металлический блеск. Адриан некоторое время смотрел на результат, затем произнёс: — Что касается утра… я не намеревался ставить тебя в неудобное положение. Гермиона не сразу ответила, продолжая выводить палочкой точную дугу для повторного заклинания. — Ты задавал вопросы, — сказала она наконец. — Я отвечала. — Возможно, излишне настойчиво, — уточнил он. В голосе не было раскаяния, лишь констатация. — В нашем кругу это считается предусмотрительностью. — Предусмотрительность не всегда требует подробностей, — мягко заметила она. Он взглянул на неё внимательнее, словно оценивая границы допустимого. — Полагаю, я это учту. Заклинание легло ровно, без вспышек и лишнего шума. Пластина стала плотной и тяжёлой на ощупь. Профессор, проходя мимо, удовлетворённо кивнул. Разговор иссяк сам собой. Эйвери больше не возвращался к теме крови или фамилии. Его высокомерие не исчезло, но стало менее острым, будто он решил временно сменить тактику. Чистокровные всегда были заносчивы, всегда первыми хотели знать о происхождении тех людей, что находятся поблизости. И не чурались высказывать откровенное пренебрежение к тем, кто был «ниже по крови». Гермиона всегда с гордостью произносила это слово — «магглорождённая». Ведь она, преодолев все предрассудки, стала умнейшей ученицей своего времени, и даже те волшебники, что еще придерживались старых взглядов, не могли этого не заметить. В этом времени публика была ещё менее лояльная к таким, как она, потому Грейнджер шла по пути меньшего сопротивления. У неё и так было слишком много задач тут, не хватало ещё добавить борьбу за права грязнокровок. *** К вечеру воздух в замке стал прохладнее. Каменные стены медленно отдавали накопленное за день тепло, и коридоры казались пустыннее обычного. Большинство учеников направлялись в спальни, но слизеринцы старших курсов поднимались выше — к башне, где проходили занятия по Астрономии. За узкими окнами темнело; небо постепенно очищалось от облаков, обещая ясную ночь. Астрономическая башня встретила их ветром. Холодный, пронизывающий, он трепал мантии и заставлял держаться ближе к каменному парапету. Над головой раскинулось чистое небо — глубокое, почти чернильное, усыпанное звёздами. Вдалеке серебрилась тонкая полоска луны. Профессор Селвин уже ожидал учеников. Невысокий, с аккуратной бородой и подзорной трубой в руках, он отличался тем редким сочетанием строгости и увлечённости, которое делало его предмет живым. — Сегодня работаем в парах, — объявил он после короткого вступления. — Карта северного сектора неба, определение положения Марса относительно созвездия Близнецов и расчёт угла отклонения. Лёгкое движение среди учеников. Пары формировались без суеты — привычные союзы, заранее оговорённые. Гермиона не сразу поняла, что остаётся без партнёра, пока рядом не раздался спокойный голос: — Полагаю, мы можем работать вместе. Она обернулась. Том Риддл стоял чуть в стороне от остальных, будто уже сделал выбор заранее. Его лицо казалось почти бесцветным в холодном свете луны; тени подчёркивали резкость скул и прямоту взгляда. — Разумеется, — ответила она ровно, про себя отмечая, что он, похоже, отошёл от своей роли молчаливого наблюдателя. Они заняли один из телескопов у края площадки. Металлический корпус был холодным на ощупь, линзы — тщательно отполированы. Гермиона достала пергамент и перо, аккуратно разложила инструменты. Несколько минут они работали молча. Риддл первым настроил телескоп, точно и уверенно, без лишних движений. — Северо-восточный сектор чище, — произнёс он негромко. — Облака сместились. Она кивнула, проверяя карту. — Если ориентироваться по Полярной, Марс будет ниже линии Кастора. Он чуть повернул окуляр. — Верно. Это «верно» прозвучало не как похвала, а как констатация факта, ведь он уже и так знал. Гермиона смотрела в небо, стараясь сосредоточиться на расчётах. Созвездия здесь, в этом времени, были теми же — неизменными, как и столетия назад. Звёзды не знали о будущих войнах. Им было безразлично, кем станет юноша, стоящий рядом с ней. Стань он хоть диктатором, хоть обычным клерком — они неподвижны. Она наклонилась к телескопу, но ощущала его присутствие слишком ясно. Не взгляд — именно присутствие. Он стоял достаточно близко, чтобы она чувствовала тепло его мантии сквозь холодный воздух. Гермиона сосредоточилась на расчётах. — Угол отклонения около трёх градусов, — сказала она спустя минуту. — Трёх с половиной, — мягко поправил он. — Если учитывать текущее положение. Она сделала паузу, пересчитала. — Да. Три с половиной. Молчание повисло ненадолго. Ветер тронул край её пергамента, и она прижала его ладонью чуть резче, чем требовалось. — Ты слишком сосредоточена, — сказал Риддл спустя несколько секунд тишины. — Разве это плохо — серьёзно относиться к заданию? — Вовсе нет. Тягу к знаниям я могу понять, как никто другой, — парировал Том. Гермиона подметила этот тон, словно он сравнивал их, проводил параллель, выделял их схожесть. Меньше всего ей хотелось заводить разговор о том, в чём она похожа на Тома Риддла, но девушка не могла отрицать очевидного. — Так в чем же проблема моей сосредоточенности? — спрашивала ведьма, всё ещё смотря на покрывало звёзд, которое укрывало тёмное небо. — На мой взгляд, Астрономия — не самый занимательный или важный предмет. Люди часто ищут в звёздах скрытый смысл, пророчества, которых на самом деле нет. Это лишь попытка найти порядок там, где его быть не должно. Грейнджер понадобилось больше времени, чем обычно, чтобы найти ответ на его слова. Такая заминка, казалось, была тем, чего он и ожидал. — Так ты не веришь в пророчества? — спросила она, стараясь не выказывать своего удивления. В её голове, которая была так сосредоточена на будущей версии юноши, не укладывались его слова. В будущем, одно пророчество, в которое Том Риддл всё таки поверил, привело к множеству катастроф. Зная это, его слова казались сущей иронией. — Нет, не верю. Человек — творец своей судьбы. Тебе так не кажется? Я полагаю, в твоих краях верят в подобные вещи, но у нас всё более прагматично, — Риддл и не думал смотреть на звёзды, наблюдая за реакцией Гермионы. Эти суждения шли вразрез с её представлениями о Томе Риддле — тщеславном, цепляющимся за любые крупицы власти и несогласным с преградами, даже призрачными. Сейчас его слова звучали рационально и шли абсолютно параллельно с тем змееподобным магом, который разрушил семью Поттеров из-за бульварного пророчества. — Я вовсе не деревенская ведьма, которая считает, что счастливая звезда предскажет мне суженого и безбедную жизнь, — отвечала Грейнджер с лёгким нажимом. Слова Тома для неё звучали как насмешка, сомнения в её интеллекте, а такого Гермиона не терпела. — Тогда зачем утруждать себя таким усердным изучением Астрономии? — всё не унимался он. Гермионе снова потребовалось несколько неловких секунд, прежде чем дать ответ. Она никогда не задумывалась — зачем? Не только касательно Астрономии, но и всех тех усилий, что она приложила за годы обучения. Для неё это было сказкой: магглорождённая девочка, которая попала в мир волшебников и волшебниц. Она была голодной, жадной до знаний, ей и в голову не приходило что-то упустить. — Магия — большой дар, было бы кощунством упустить хоть крупицу знаний, — она ответила честно, не задумываясь, ведь такая формулировка была открытием даже для неё самой. Риддл одобрительно усмехнулся. — Такой подход редко встретишь среди чистокровных. Тут магия воспринимается за данность. Девушка немного напрягалась, анализируя его слова. Было ли это намёком на сомнения в её происхождении? Нет, она не могла этого допустить. Ложь о её чистой крови лежала в основе той истории, что она придумала, дабы выжить здесь. — Возможно, там, откуда я родом, другой подход, только и всего. Я заметила, что вы, англичане, очень пристально следите за «чистотой» крови, — сказала Гермиона после очередной паузы. Это было небольшим риском — указывать на всеобщую зацикленность, касающуюся родословной. — И вправду, полагаю, что европейский менталитет отличается в этом аспекте. Я никогда не бывал в твоих краях, но слышал об этом, — Том не разделял напряжённости Гермионы, говорил спокойно и невозмутимо, голос его плавный, словно шёлк. — Различия, несомненно, дают о себе знать. Я не предполагала, что многие вдруг станут интересоваться моей родословной. Вальбурга Блэк и Адриан Эйвери, они… — Тебе не стоит принимать их любопытство близко к сердцу, Гермиона, — сказал он, не дав ей закончить, — Я давно знаю Адриана, и слышал ваш разговор на Травологии. Гермиона вскинула бровь, слегка удивлённая, и не удержалась от вопроса: — И что же ты думаешь об этом? — Наш сокурсник бывает… поспешен в своих суждениях, а от того забывает о вежливости, — в его ровном голосе звенели нотки неодобрения. — Разве у англичан так высоко ценится вежливость? — девушка приподняла бровь, правда заинтересованная в его ответе. Конечно, её иностранное происхождение было лишь пылью в глаза, но Гермиона не могла сказать, что сокурсники из её времени отличались учтивостью. Она часто становилась предметом шуток, в этом принимали участие даже Гриффиндорцы. Если объектом насмешек не была её магглорождённость, то это была её тяга к знаниям и повадки «выскочки», как это часто называли окружающие. — Я не берусь говорить за всех англичан, но для меня манеры важны, Гермиона. Я указал Адриану на его грубость и могу только надеяться, что его извинения были искренними, — произнёс Том без утайки. Этот диалог становился чересчур будоражащим для Гермионы. Сначала он выражал свой неожиданный скептицизм в пророчествах, затем обсуждал с ней здешние привычки чистокровных, а теперь проявлял какое-то подобие благородства, говоря, что он стал причиной извинений Эйвери, словно пытаясь подтвердить и навязать ей свой образ пай-мальчика. — Я ценю твою благодетель, Том, но просить Адриана об извинениях было лишним, — отвечала ведьма, стараясь не казаться слишком польщённой. Том едва заметно склонил голову, будто обдумывая её слова, и на мгновение отвёл взгляд к тёмному горизонту. — Я не просил его, — произнёс он спокойно. — Я лишь напомнил, что излишняя резкость редко производит желаемое впечатление. В его голосе не было оправдания, скорее констатация. Гермиона внимательно посмотрела на него. Формулировка была выверенной. Он не вмешивался — он корректировал. Не защищал — направлял. — Ты берёшь на себя роль арбитра? — спросила она, возвращаясь к пергаменту. — Только когда это необходимо, — ответил он без паузы. — В нашем кругу репутация формируется быстро. Иногда её стоит слегка… направить. Он произнёс это так же ровно, как говорил о звёздах, но смысл слов был куда приземлённее. Гермиона аккуратно выровняла расчёты внизу страницы. Её мысли двигались быстрее, чем перо. — И ты решил, что мне требуется подобное вмешательство? — Я решил, что шум вокруг тебя не приносит пользы никому, — сказал он. — Ни тебе, ни тем, кто предпочёл бы не отвлекаться на слухи. Он интересно формировал мысли, Грейнджер заметила это ещё с первого их разговора. Он не обвинял напрямую, но тонко намекал. — Возможно, это прозвучит неловко, но ты, мне кажется, называешь меня помехой? Он не стал уклоняться от её вопроса и не попытался перевести всё в отвлечённые сравнения. Напротив, его взгляд стал более прямым, без привычной полуулыбки. — Нет, — сказал он спокойно. — Я не считаю тебя помехой. Если бы это было так, разговор был бы гораздо короче. Грейнджер не отвела глаз, ожидая продолжения. — Просто… — он на мгновение подбирал слова, и это выглядело непривычно искренне, — в нашем кругу мнение формируется быстро. И, как правило, под влиянием тех, кто говорит громче остальных. — И ты один из тех, кто говорит громко? — уточнила она. Вопрос прозвучал ровно, без упрёка. Том едва заметно улыбнулся. — Мне нет необходимости повышать голос. Достаточно, чтобы ко мне прислушивались. Это было сказано без хвастовства — почти буднично, как факт, который не требует доказательств. И именно это придавало словам вес. Гермиона медленно кивнула, принимая услышанное. Она уже замечала это за последние недели: как в общей комнате разговоры меняют направление после его реплик, как спор стихает, если он высказывается, как некоторые ждут его одобрения, даже если не осознают этого. Оставалось только гадать: было ли это безобидным авторитетом, или зарождением его больших планов? — Значит, ты решил воспользоваться этим влиянием, — сказала она. — Я решил, что несколько слов сейчас избавят от лишнего напряжения позже, — ответил он. — Ваш разговор с Адрианом мог бы затянуться. Мне показалось это… нецелесообразным. Она слегка прищурилась. — Ты действовал ради эффективности? — В том числе, — спокойно подтвердил он. — И ради атмосферы на факультете, как местный староста. Мы все заинтересованы в том, чтобы внутренняя конкуренция оставалась… конструктивной. Он произнёс это мягко, но смысл был понятен: Том следил за балансом. Гермиона опустила взгляд на пергамент, аккуратно проведя линию под последним расчётом. — Ты довольно уверенно распоряжаешься этим балансом. — Я лишь стараюсь не допускать бесполезных конфликтов, — ответил он. — Если кто-то делает поспешные выводы, иногда достаточно обозначить иную точку зрения. — И остальные её принимают? Он посмотрел на неё внимательнее. — Чаще всего. Никакой бравады. Просто уверенность человека, привыкшего, что его слова имеют вес. Гермиона чувствовала, как внутри постепенно складывается картина. Он не подавлял, не запугивал. Он выстраивал систему, в которой сам становился ориентиром. — Ты не обязан был это делать, — сказала она после паузы. — Верно, — согласился он. — Но я предпочитаю, чтобы рядом были люди, способные приносить реальную пользу. Глупо позволять кому-то испортить впечатление раньше времени. — Значит, ты уже составил обо мне впечатление? — Я в процессе, — ответил он без колебаний, — Я лишь говорю, что хотел бы дать тебе шанс произвести то самое впечатление без вмешательства предрассудков наших сокурсников. Его взгляд задержался на ней чуть дольше обычного, но без давления. Гермиона неожиданно ощутила, что напряжение в плечах ослабло. Он не играл с ней и не проверял. Он объяснял — ясно и прямо. — В следующий раз, — говорила она спокойно, — я предпочту знать, когда ты решаешь что-то за меня. Он слегка склонил голову. — Справедливое замечание. Учту. Грейнджер дала себе время, несколько секунд, прежде чем набраться смелости для своего вопроса — Ты часто делаешь это? Заставляешь других прислушиваться? Риддл поднял бровь, а Гермиона не могла понять — было ли это удивление поддельным. — Заставляю? Это ошибочное суждение. Для группы людей свойственно выбирать лидера, это происходит естественно. Девушка кивнула, ругая себя за такую открытую конфронтацию. Вопрос прозвучал почти как обвинение, хотя ей хотелось лишь понять границы его влияния, а не проверить их на прочность. Том, однако, не выглядел задетым. Он наблюдал за ней с тем спокойным вниманием, которое уже начинало казаться ей привычным. — Я не стремлюсь никого принуждать, — продолжил он ровно. — Это неэффективно. Люди охотнее соглашаются, когда считают решение своим собственным. Гермиона чуть прищурилась. — А ты помогаешь им прийти к «правильному» решению? В его глазах мелькнуло лёгкое одобрение — не за провокацию, а за точность формулировки. — Я предлагаю аргументы, — ответил он. — Если они убедительны, к ним прислушиваются. Если нет — я пересматриваю подход. Она отвела взгляд к звёздной карте, чтобы скрыть короткую вспышку беспокойства. Он говорил о влиянии так же спокойно, как о вычислениях. Как о навыке, который можно оттачивать. — И тебя устраивает роль… ориентира? — спросила она мягче. — Это экономит время, — ответил он после паузы. — Когда решения принимаются быстро и без лишних споров, группа движется вперёд. — Вперёд — куда? — тихо уточнила Гермиона. Он не улыбнулся, но в его лице появилось сосредоточенное выражение. — Туда, где каждый занимает место, соответствующее его способностям. Она задумалась над этим. Такое определение звучала разумно. Почти справедливо. Но за ней угадывалась строгая иерархия, в которой оценку способностей выносит тот, кто стоит выше. — И ты определяешь, кто на каком месте? — спросила она уже спокойнее, без прежней остроты. — Не я один, — ответил он. — Но я не игнорирую очевидное. Он произнёс это без вызова, будто обсуждал шахматную партию, где расстановка фигур — не вопрос амбиций, а логики. Гермиона почувствовала, как внутреннее напряжение сменяется ясностью. Он не притворялся скромным, не отрицал влияния. Он просто воспринимал его как естественный результат компетентности. — Ты довольно уверен в своих наблюдениях, — сказала она. — Я стараюсь не ошибаться в людях, — спокойно ответил он. — Это полезный навык. Несколько секунд они молчали, слушая, как ветер скользит вдоль каменных стен башни. Внизу уже начали гасить факелы. Гермиона ощущала странное равновесие. Он не скрывал стремления к власти, но и не навязывал его. Он не отрицал лидерства, но и не называл его целью. Он просто действовал — и люди шли за ним. — Ты не боишься, что однажды кто-то не согласится? — спросила она, уже почти без тревоги. — Это неизбежно, — ответил он безразлично. — Вопрос лишь в том, будет ли у него достаточно аргументов. Его взгляд на мгновение задержался на ней — проверяющий, изучающий, но без холодной жесткости. Гермиона поняла, что этот разговор не был попыткой поставить её на место. Он, скорее, проверял, способна ли она вести диалог на равных. Несколько секунд они молчали, и внешне эта пауза выглядела почти спокойной. Ветер был нещаден, заставляя присутствующих сильнее кутаться в свои мантии, звёзды мерцали с прежней равнодушной точностью, а внизу слышались шаги тех, кто уже спускался в замок. Гермиона смотрела на небесные просторы, но на самом деле видела совсем другое. Она знала, кем он станет. Это знание никогда не покидало её полностью — оно существовало фоном, как тихое напоминание, которое невозможно выключить. Перед ней стоял не просто одарённый студент с чёткой логикой и спокойной уверенностью. Перед ней стоял будущий Волдеморт. Она украдкой взглянула на него. Сейчас в нём было слишком много человеческого: жадность к знаниям, стремление к порядку, даже некая искренность в объяснениях. Этот Том не подавлял — он убеждал. Разница казалась существенной. И всё же она понимала, что корень один и тот же. Стремление контролировать хаос. Желание управлять системой, а не быть её частью. Уверенность в собственном праве определять направление движения. В будущем это перерастёт в одержимость. Сейчас же — это выглядело как талант. Грейнджер ощущала почти научный интерес к этой разнице. Если бы она не знала исхода, она могла бы назвать его просто амбициозным. Возможно, даже выдающимся. Он действительно был умен. Он действительно мыслил стратегически. Его влияние не строилось на страхе — по крайней мере, пока. И именно это пугало её больше всего. Потому что чудовище не рождается в одно мгновение. Оно формируется из качеств, которые в иной среде могли бы быть достоинствами. Мог ли он измениться? Или всё это — лишь ранняя стадия того же пути? Гермиона осторожно выдохнула, возвращаясь в реальность. Она не имела права позволить своим мыслям отразиться на лице. Ни один намёк, ни одно лишнее слово не должны выдать её осведомлённость. — Ты о чём-то задумалась, — заметил Том негромко. Она повернулась к нему с лёгким, почти рассеянным выражением. — О структуре групп, — ответила она спокойно. — Это интереснее, чем кажется на первый взгляд. Он кивнул, принимая объяснение без подозрения. — Всё сводится к власти и выбору, — сказал он. Да, подумала она. Именно к этому. Только в его будущем выбор однажды исчезнет — останется лишь власть. Она не ощущала сейчас ненависти. И это сбивало с толку. Ей следовало бы держать дистанцию, помнить о жертвах, о войне, о разрушениях. Но перед ней стоял не монстр, а подросток с выдающимся умом и опасной уверенностью в собственной правоте. И, что было самым сложным, он не казался злом ради зла. Он казался логичным. Гермиона поняла, что её задача гораздо труднее, чем просто наблюдать. Ей предстояло видеть обе версии одновременно — того, кем он был, и того, кем станет. И не позволить этим двум образам отделиться в её взгляде.