Жить вопреки

Поезд тронулся, и душный вокзал Кингс-Кросс медленно остался позади. Вагон шумел, гудел, смеялся, трясся и галдел от количества восторженных детей, плачущих девчонок, не готовых расстаться с семьей аж до Рождества, уханья сов, писка крыс, пугливо спрятавшихся от хищных птиц, гвалта звуков различных животных и предметов, которые издавали дети, наевшиеся волшебных конфет, мерного постукивания колес и скрипа тележки милой ведьмы-буфетчицы. Купе Римуса было пустым. Мальчишку это одновременно радовало и расстраивало. Он не любил шум — от него сразу начинала болеть голова. Но что-то притягательное все же было в этом хаотичном гуле голосов и звуков, смешивающихся в одну удивительно прекрасную мелодию — мелодию счастливого будущего, ждущего там, в Шотландии, в волшебной школе со странным названием «Хогвартс». Римус не мог точно сказать, что именно испытывал, глядя на проносящиеся за окном пейзажи. Может, он и сказал бы, если бы знал, что за чувство засело у него в груди. Это была странная, тянущая пустота, смешанная со страхом неизвестности и совершенно нового мира, от которого неприятно скручивало живот, и с потаенным тихим восторгом, жгучими искрами плещущего где-то в груди. Это было не совсем похоже, точнее, совсем не похоже на то, что испытывали, пожалуй, другие дети в вагоне — все они в той или иной мере представляли, куда именно отправятся. Римус не мог перестать думать о том, что скорое полнолуние он перенесет совсем один, в незнаком месте, стране, мире. Мире Волшебства. Казалось бы, что может быть лучше? Но даже в той вселенной, где люди умели колдовать и превращать лягушек в живой шоколад (Римус так и не понял, как работают шоколадные лягушки, которые продавала ведьма-буфетчица), он был изгоем. Он не был волшебным. Он был проклятым. Мрачные мысли проскальзывали под кожу неприятными тонкими иглами, причиняя почти физическую боль. Он не понимал таинственного профессора Дамблдора. Не понимал, почему тот тратил драгоценное время, чтобы убедить беспробудно пьяного Лайелла Люпина в необходимости отправить Римуса в Хогвартс. Тому было плевать. Нет, хуже, чем плевать — он страстно желал, чтобы Римус уехал и больше никогда оттуда не вернулся. Желательно, чтобы распределительная шляпа сразу отправила его в Азкабан, где таким, как он, самое место. Убийцам. Да, Римус убийца. Лайелл весьма резонно заметил, что такой, как он, может понадобиться Дамблдору, разве что в качестве необычной домашней зверушки. Или, может быть, для экспериментов с ликантропией. Времена были темными и тяжелыми, мир волшебников страдал от политических войн не меньше, чем мир магглов. Всегда было хорошо иметь под рукой особое оружие. Римус много раз представлял, что с ним будут делать — заставлять его волка есть только растительную пищу, чтобы узнать, можно ли его убить; пробовать на нём какие-нибудь особенно изощренные заклинания, потому что его не жалко, а тренироваться на ком-то надо; держать в клетке для того, чтобы он был живым «образцом» для студентов… Вариантов было много, и Римусу все никак не удавалось прекратить придумывать новые. О хорошем мальчишка не думал. Слова отца плотно засели в голове — «ты всегда будешь чужим для них, Римус, и они будут ненавидеть тебя также, как и все остальные. Однажды ты просто убьешь кого-нибудь снова, и тебя выкинут на помойку или будут пытать, пока ты не перестанешь сопротивляться и не станешь удобной куклой для препарирования.» Что такое препарирование, Римус не знал, и, если честно, не хотел знать. Достаточно было того, что это слово звучало весьма жутко из ледяных уст отца, глядящего на него с такой ненавистью, какую трудно было представить. Да, однажды он потеряет контроль и обязательно снова убьет. И тогда все станет на свои места. Волшебная сказка закончится, и Хогвартс растворится в посеревших воспоминаниях также, как растворилась в них жизнерадостная улыбка мамы. Мамы, которой больше не было в этом мире из-за него. Римус видел, как Лайелл пытался последовать за ней. Видел, как исказилось гримасой боли его лицо, когда шершавая верёвка впилась в жилистую шею и с треском оборвалась, заставляя его закашляться и упасть прямо на пол. «Она умерла из-за тебя, Римус, ты знаешь это?» — шепотом спрашивал отец, глядя на испуганного мальчишку с неизменным холодом во взгляде, — «это ты убил её. Ты убил меня, Римус. И пока ты сам не умрешь, эта цепочка смертей никогда не разорвется. Ты уничтожаешь все, к чему прикасаешься». Римус долго не верил. Пока не принёс с улицы котенка, которого растерзал в первое же полнолуние. И тогда он понял, что отец прав. Какой смысл учиться в Хогвартсе, если он все равно ничего не добьется? Какой смысл верить в чудо, если он все равно разрушит все своими руками, или, вернее сказать, клыками? Какой смысл ожидать, что жизнь станет лучше, если из-за него продолжат умирать ни в чем не виноватые люди, животные, да даже природа, самим своим существованием которой он противоречит? Вспышки предвкушения медленно превратились в огненные всполохи страха, ненависти к себе и этому несправедливому миру, частью которого Римусу никогда не стать. Да, пожалуй, отец был прав — он должен был умереть. Чем раньше, тем меньше смертей он повлечет своим инородным, неправильным существованием. — Здесь занято? — из размышлений его вырвал чей-то писклявый голос. Римус крупно вздрогнул, перевел взгляд на зазглянувшего в купе белобрысого мальчишку с кривыми зубами и растерянно помотал головой. Тот безучастно пожал плечами и уселся напротив, рассматривая нового попутчика. Римус уставился на него в ответ. Он был странным с головы до ног — непропорциональное худое тело, всклоченные волнистые волосы практически белого цвета, доходящие до шеи, белоснежные брови, неровные зубы с выступающими клыками и отсутствующим резцом, нос с горбинкой, тонкие сухие губы и пронзительный взгляд серых, темных глаз. Интересно, видел ли этот странный мальчик его таким же необычным, каким он его? — Ксенофилиус, — тот протянул Римусу руку, — Лавгуд. Римус растерянно сжал ладонь паренька. — Римус, — пробормотал он севшим от долгого молчания голосом, — Люпин. — Можешь просто называть меня Ксено, — мальчишка коротко сжал его ладонь и отпустил, усаживаясь удобно, — Как думаешь, на какой факультет попадёшь? Римус оторопел. Он совсем об этом не думал! Слышал на перроне только, что есть Слизерин, факультет для отъявленных мерзавцев… пожалуй, туда ему и дорога. Но озвучивать парнишка это не стал. Ксено снова пожал плечами, не получив ответа, и, усевшись на сидение с ногами, уткнулся в свой странный журнал с летающими картинками и ярким текстом. В этом мире странным казалось абсолютно всё. И Римус не думал, что это когда-нибудь изменится.