Персефона

Ливий вышел из палат. Поморщился — весь пропах смертью. В последнее время ему так часто приходилось иметь с ней дело, что ему казалось, будто этот запах въелся ему прямо под кожу и совершенно не собирался его покидать. Ливий же, будучи отроду чистоплотным, первое время буквально стирал себе кожу в бане чуть ли не до крови, лишь бы вымыть этот запах, который плотной пеленой стоял в ноздрях, напоминая о том неприятном, что ждало его завтра, и послезавтра и послепослезавтра. Конечно, со временем он привык, если можно было так выразиться, и стирка собственной кожи в банях почти что прекратилась. Вместо этого Ливий стал активно использовать ароматические масла, который умело смешивал и пробовал на собственной коже. Они иной раз так умело маскировали запах, что женщины, делящие с ним постель, были готовы слизывать эти масла с его кожи в сладострастном порыве угодить ему. Но Ливий знал, глубоко внутри себя знал, что за очередным запахом цитруса или базилика, за этой оливковой кожей плотнилось мясо и крепко удерживалось на костях. Мясо, что темнело, а потом начинало вонять. Он пах смертью, что неудивительно, ведь он был лекарем. Но когда он учуял этот же запах, исходящий от Эвтиды, это заставило его задуматься. Он чувствовал себя псом, взявшим след. В такие моменты Ливий усмехался внутри себя, мол «зря ты, эпистат, на меня зло косишь, я ищейка получше тебя буду». Из-за природного любопытства и упертости он уже не мог остановить поток мыслей и подозрений вокруг себя, центром которого выступала Эва. Он улавливал всё: её настроение, походку, взгляды, перешептывания, странные просьбы, ее выходки. Что-то было не то. Не так. Она будто видела, знала то, чего не знал он, и не спешила этим делиться. Ливий не любил находиться в неведении. Она тоже начала пользоваться аромамаслами. Ливий смотрел на то, как Эвтида проносится мимо — вечно неугомонная, вечно ищущая и идущая, слово голодная бродячая кошка, учуявшая мышь, и думал, есть ли у нее потертости на коже, сыпь от того, что она постоянно трет, трет, трет ее, а запах не уходит. Он представлял, как ее подтянутое тело опускалось в горячую воду, от которой шел едва заметный белесый пар. Как зеленоватая вода покрывалась мурашками-рябью от движений ее тела, как беспомощно барахтались лечебные травинки, потревоженные Эвтидой. Как она шипела, потому что ее загорелую кожу покрывали невесть откуда взявшиеся царапины и ссадины, а вода лизала их грубо, горячо, и Эвтида стонала тихо «Исфет…» Он отдергивал себя в такие моменты, запрещая себе думать дальше, но, как назло, напряжение тела спадать не хотело, а утолять его с кем-то другим совсем не было желания. Его, жреца жизни, тянуло к той, кто, похоже, ежели не отнимал эту жизнь, то ходил рука об руку со смертью, как и он в последнее время. Ливий видел, что с ней, как верный пес, таскался ее друг. Длинный, хмурый, черноволосый. Он напоминал черного ощеренного стервятника, который готов был наброситься на любого, кто подойдет слишком близко и помешает их планам. Статный, холодный и злой — вот, какое впечатление производил на Ливия Рэймсс. Недавно он слышал разговор каких-то болтливых молодых девушек о Рэймссе. Они все курлыкали о том, какой он красавец, но совершенно нелюдимый, и почему не обращает внимания ни на кого из девушек. Тогда лекарь подумал, не без злой иронии, что ежели к Рэймссу и подошла бы одна такая голубка, он бы порвал ее своими тонкими пальцами надвое и сожрал бы прям там же, заглотив и не запив. Его тонкие пальцы, как изящные когти, ложились на плечо Эвы, обхватывая его полностью, и в такие моменты у Ливия перехватывало дыхание. Сожмет и оторвет, думалось ему. Глазом моргнуть не успеешь. Но нет, он касался ее мягко, даже слишком мягко, будто она была его драгоценным сокровищем, которое он так надежно оберегал от других. Он клал ей руку на плечо и уводил, и иной раз Ливий не мог увидеть ни походки Эвы, ни ее выражения лица, потому как за плащом Рэймсса трудно было что-то разглядеть. Они постоянно обедали вместе, Эвтида как-то задумчиво водила ложкой по супу, вызывая в нем рябь, пока Рэймсс хмуро чистил фрукт. Очищал от кожуры, срезал дольку и отдавал Эвтиде. Та, как птенец, хватала дольку мягкими губами и заглатывала. А потом продолжала водить ложкой по супу, словно ворожила. Так и сидели. Невольно вспомнилась Ливию поездка в Фивы. Лошади летели быстро, будто подгоняемые Гермесом, колесница, казалось, едва касалась земли, и громкие вскрики Тизиана наперекор шуму ветра, но всё, что чувствовал Ливий — горячий сухой воздух в лицо и теплая спина Эвтиды, прижимающаяся к нему стыдливо, но нуждающееся. Пальцы сжимали перекладину до побелевших костяшек, и казалось, что Эвтида даже не дышала. Это веселило лекаря, привыкшего к путешествиям. Он, можно сказать, наслаждался этой минутой ее слабости, потому как думал, что другой такой шанс ему не представится. Глаза ее, наполненные злым весельем, возбужденно блестящие, следили за стремительно улетающей дорогой и иногда ее голова поворачивалась к нему, Ливию, чтобы сказать что-то. Он уже и не помнил, что именно, да это и неважно было, он чувствовал запах от ее волос, какой-то фруктовый, вроде персика, и думал, как бы не растерять его, не оставить в песках, потому как персик нравился ему гораздо больше запаха ладана и розмарина. Персик. Он вновь учуял его, но там, где совершенно не ожидал и не хотел учуять. Где-то в глубине души он знал, но некая мятежная нотка его сущности все противилась этому простому, но тяжелому выводу, и вот сейчас сдалась даже она. Персик, нежный и сладкий фрукт, сломал ее, уничтожил последнюю надежду на то, что Эвтида не причастна к тому, в чем он ее подозревал. «Черномаг», слово осело на языке странным привкусом, он никак не мог распознать его. Судя по всему, Эвтида была черномагом, работающим с трупами. «Прелестно», мрачно пронеслось у лекаря в голове. «С кем связался…» Она вспомнил ее злые веселые глаза, наполненные страхом и возбуждением. Интересно, также ли она выглядела во время того, как проникла сюда? «Надеюсь, она успешно сбежала». Какая-то его часть хотела зрелища, хотела посмотреть на то, что будет, если Эва оступится, как быстро сожрут ее пираньи Нила? Как быстро ее казнит эпистат? Но другая сторона души яро протестовала против этого любопытства и не желала Эве такой судьбы. Он хотел уберечь ее, сам не зная почему, но интуиция чуть ли не кричала об этом, хоть это и было опасным делом, очевидно. — Тебе стоит сменить духи, милая госпожа, — он невесело улыбается ей. Руки сцеплены плотным замком на ее талии, а Эвтида держит его за предплечья и смотрит. В те редкие моменты, когда черного стервятника нет рядом, и они вдвоем не похожи на стаю отбившихся бродячих собак, Эвтида смотрит на него. В ее светлых глазах тонкой рябью плещется едва осознаваемый ужас. О, да, он знает ее маленький секрет, и настало время расплаты. Он узнает всё. Теперь она точно расскажет. Обязана. От нее пахнет… персиком. Взгляд Ливия стекленеет. Ему не нравится, что этот фрукт теперь ассоциируется у него с запахом мертвецкой и кучей разбитых снадобий для бальзамирования. Это уродливое густое сочетание запахов снова стоит у него в ноздрях, и Ливий спустя долгое время ощущает то самое, почти что забытое непреодолимое желание залезть по уши в воду, взять мочалку и начать тереть себя, все свое тело, а потом саму Эву. — Ты напоминаешь мне Персефону, что вершит свои дела под руку с Аидом, властителем мертвых, под землей. На ум пришел Рэймсс. Да уж, действительно, если он, как и Эва, был связан с ней ремеслом некромантии, то было совершенно неудивительно, почему Ливий подумал о нем, как о злом стервятнике. Если бы можно было сравнить его с кем-то из пантеона богов, то на Аида он вполне смахивал. Местами. Худой, мрачный и задумчивый, наверное, так и выглядел бы Аид, будь у него человеческое воплощение. — О чем ты, Ливий? — нервно просила Эва. — Знаешь, что случилось с Персефоной, Эва? Она промолчала. — Она была богиней плодородия, такой красивой, что бог мертвых Аид влюбился в нее и решил украсть. Он упросил богиню Гею вырастить нарцисс, цветок необычайной красоты, и когда Персефона дотронулась до него, то земля разверзлась, и Аид утащил ее преисподнюю. Она стала его женой, владычицей мертвых, — его голос перешел на тихий шепот. — Она, дарующая жизнь, теперь видела миллионы смертных душ, которые непрекращающимся потоком стекали в Стикс. — К чему ты клонишь? Ливий улыбнулся. — Свой нарцисс ты уже сорвала, дорогая Эва. Эвтида похолодела. — И твой Аид не заставит себя ждать.