bloody blessing

Сугуру не знал, сколько времени прошло с момента, когда Годжо убежал от него, будто черт от ладана, и пришел бледный, как кусок мела, Оккоцу, но охотнику, зависшему где-то посередине между вонзающей под ребро нож реальностью и тягучим, успокаивающим, но опасным забвением, показалось, что пролетела нестерпимо долгая вечность, неторопливая, как буддистский монах. Гето честно старался держаться за рассыпающиеся прямо в пальцах осколки сознания, но что-то камнем тянуло его вниз, на самое дно океанского черного ущелья, где обитали только чудовища и призраки. Они взывали к полукровке, выпучивали белесые слепые глаза, щелкали широкими клыкастыми пастями и тянулись к подрагивающему горлу скользкими чешуйчатыми лапами. В голове брюнета, как заезженная пластинка, повторялся ужасный крик безымянного послушника, сумевшего продраться к священнику сквозь километры дорог и вереницу опустевших домов. Сугуру начало казаться, что он ощущает расползающийся по коже жар пламени и слышит треск, с которым сгорает огромное деревянное распятие Христа над алтарем, собственными глазами видит, как лопается накалившееся цветное стекло витражей. Чувствует вонь обугленной человеческой плоти. Вот бы перед охотником появился кто-то, кто смог бы милосердно подарить ему покой и навсегда стереть сумрачные воспоминания. — Гето-сама? Вы в порядке? Можете идти? — Юта присел на колено перед наставником, неуверенной рукой потряс собеседника за плечо. — Не в порядке, — честно прошептал Сугуру, продолжая пялиться в пространство перед собой. — Не могу. — Я позову кого-нибудь, — студент уже собрался было уйти, но брюнет вцепился ему в руку, как утопающий в спасательный круг. — Там, снаружи. Что там? Где Яга-сенсей? — Иджичи-сан и госпожа Мэй-Мэй увезли его в Одавару, это ближайший к Хаконе город, и там точно есть больница. Всем остальным велели как можно скорее вернуться в Токио, — голос Оккоцу был ровным, но спрятать от Гето нервозность мальчишка все же не сумел, то и дело бегая глазами из стороны в сторону. — Мы готовы ехать. — Где… Сатору? — на то, чтобы произнести имя вампира у Сугуру ушли все оставшиеся силы. — Он с ребятами. Нас разместили в машине с солдатами, но еще остался служебный автомобиль колледжа. Вас можно перевезти в нем, вы же ранены. Или вы хотите поехать с Годжо-сэмпаем? — Нет. Пусть он побудет с вами, — не колеблясь, ответил охотник, чувствуя жжение в горле. — Гето-сама, произошло что-то еще? Годжо-сэмпай тоже расстроенный, ни с кем не разговаривает. — Просто тяжелый день, Юта. Давайте уже убираться отсюда. Двое бойцов, пришедших по просьбе второкурсника, помогли Сугуру добраться до машины и вскарабкаться на задние сиденья. Гето откинулся на мягкую обивку, прикрывая желто-красные от слез и усталости глаза. Когда он выходил из отеля, то не сдержался и бросил затравленный взгляд в сторону армейского внедорожника — понадеялся, что Годжо будет сидеть где-нибудь у окна, и святой отец сможет поймать его взор, но, к разочарованию охотника, стекла транспорта оказались тонированы и смотрели на него бездушными черными прямоугольниками. Наверное, это все же было к лучшему. После того, что Сугуру сотворил, чистокровный точно не захочет больше иметь с ним никаких дел, более того, будет иметь полное право вгрызться клыками брюнету в глотку и выпустить всю кровь. Полукровке хотелось забыться, погрузиться в теплое царство мрака и раствориться в нем, как кусочек сахара в чашке с черным кофе, прервать свое существование. Болезненные крики в голове Гето приглушились, словно убавленная до минимума в плеере музыка, перешли в состояние белого шума, убаюкивая измученного охотника. Пустое подгорное поселение, дуло пистолета, упирающееся в лицо, уродливая усмешка твари, забравшейся внутрь мертвой Аманай, перепачканное кровью фарфоровое лицо Годжо, его теплые бархатные губы, первородный страх в небесно-голубых глазах — все это тускнело, тонуло в глубине тлеющей памяти Сугуру, становилось чем-то нереальным, подсмотренным на киноэкране, вычитанным на страницах странной книги, но никак не случившимся наяву. А может, все это сон? Отвратительно долгий, гниющий, никак не желающий отпускать от себя, ночной кошмар? Мужчине всего лишь нужно проснуться, заставить себя открыть глаза, возвратиться обратно в свою квартиру, убедиться, что на часах еще только три пятнадцать ночи, а он вернулся из префектуры Акита, и не было никогда никакого разговора с директором Ягой о разбушевавшейся нечисти в поместье Годжо. Просто открыть глаза. Просто проснуться. Вместо этого Сугуру вновь сомкнул веки, и его сознание исчезло в темноте.

*

Сёко молчала, даром проклятой крови залечивая пулевое отверстие в ноге Гето, пока тот лежал на кушетке, серый, как горстка пепла, и смотрел стылым матовым взглядом в потолок. Она сразу все поняла, когда на пороге больничного крыла появились незнакомцы, облаченные в военную форму, волоча на себе охотника, который больше напоминал старую потрескавшуюся марионетку, чем человека. Женщина сделала вид, что ее не разрывало пополам от любопытства и сосущей где-то под ложечкой тревоги, без лишних слов стянула растрепавшуюся повязку, срезала ножницами мешающуюся брючину и принялась заниматься тем, что у нее получалось лучше всего — латать поломанное тело. Руки Иери не дрожали, с точностью и аккуратностью хирурга совершая магические пасы, сливали воедино разорванные потоки ауры, заставляли клетки регенерировать прямо на глазах. Весь процесс не занял бы у Сёко много сил, во многом благодаря крови Сатору, которая сократила время затягивания раны как минимум вдвое, но целительница намеренно делала все медленно, вдумчиво, терпеливо ожидая, когда Сугуру перестанет, наконец, изображать из себя живой труп и произнесет хотя бы слово. — Долго еще будешь делать вид, что меня здесь нет? — женщина все-таки сдалась. Травму священника женщина излечила еще пятнадцать минут назад, а сидеть возле постели бывшего однокурсника, ничего не делая, было для Иери невмоготу. — Либо рассказывай, что случилось, либо вали к себе или к директору Яге. — Яга-сенсей в Одаваре. Он ранен, нельзя было тянуть и везти его в Токио, — сухим голосом прошелестел Сугуру, не прекращая буравить взглядом потолок. — Насколько все серьезно? — Не знаю. — Ладно, я позвоню потом Иджичи, от тебя толку не добьешься, — Сёко достала из кармана пачку сигарет, протянула ее полукровке — тот не отреагировал — и отошла к окну, чтобы закурить. — Еще пострадавшие есть? — Сукуна забрал Фушигуро, — брюнет отвечал коротко и бесцветно, механически, словно автоматон. — Твою мать, — Иери тихо зашипела, глубоко затянулась дымом. — Что планируете делать? — Не знаю. — Да что ты все заладил — «не знаю», «не знаю»? Ты получал ранения куда хуже, и я не помню, чтобы ты хоть раз был таким раскисшим дерьмом. — Мне пора идти. Спасибо, что подлатала. — Сугуру не без труда поднялся с кушетки и направился к выходу из палаты, чуть подволакивая простреленную ногу. — Тебе не станет легче, если будешь молчать и делать вид, что ничего не произошло, — разочарованно бросила мужчине вслед Иери, не отодвинувшись от окна ни на шаг. — Сам разберусь.

*

Уставшее тело молило о десятичасовом беспробудном сне (как минимум), горячей ванне и плотном обеде, но священник игнорировал потребности собственного организма и упрямо перебирал ногами, пересекая внутренний двор колледжа по направлению к подземному комплексу. Каждый шаг давался полукровке с трудом и отнимал оставшиеся крохи сил, один раз он опасно покачнулся и чуть не свалился на мощенную плиткой дорожку, но все равно не остановился. Сугуру было плевать, что он выглядел так, будто выбрался прямо из жерла кровавого побоища (что, собственно, и произошло), что его волосы и лицо были заляпаны кровью, что одежда измята и пропиталась потом, что у него, в конце концов, отсутствовала штанина, обрезанная Сёко чуть выше колена. Мужчина не повел бы и бровью, даже если бы ему навстречу шел сам император. Гето с настырностью ревущей бензопилы в руках маньяка шагал вперед, думая обо всем и ни о чем одновременно. Мысли, безумные и нелепые, горькие и равнодушные, наслаивались друг на друга точно многоярусное пирожное — черствое и совершенно не вкусное. Охотники, сторожившие проход к камерам, дружно вскочили с мест, стоило святому отцу спуститься по лестнице и грузно привалиться к стене, чтобы немного передохнуть. Суетясь и осыпая Сугуру бессмысленными вопросами, полукровки потащили было собрата по промыслу в маленькую каморку, служившую своеобразной комнатой отдыха, однако Гето отшвырнул от себя чужие руки и потребовал впустить его внутрь, к единственному обитателю темницы. Подкрепив намерение во что бы то ни стало попасть к Чосо призванным мелким духом, похожим на плод любви венериной мухоловки и гусеницы-переростка, Сугуру дождался, когда встревоженные охотники отойдут в сторону, и толкнул дверь, отчего она с металлическим скрипом распахнулась. Вампир был не один. Возле камеры Чосо, усевшись по-турецки, лицом к пленнику, расположилась Цукумо Юки. Судя по не успевшим погаснуть улыбкам, эти двое беседовали о чем-то крайне занимательном, и в любой другой момент, застукав странную парочку, Гето не удержался бы от ироничного комментария, но сейчас его занимали мысли иного плана. Нахмурившись, Юки стремительно вскочила с пола, преградила Сугуру дорогу, закрыв своей спиной дверь клетки. — Будда милостивый, Гето, что с тобой произошло? Зачем ты пришел? — Отойди, Цукумо, — священник тяжело выдохнул, попытался схватить женщину за плечо, чтобы отодвинуть в сторону. — Не трогай ее, — с затаенной угрозой в голосе рыкнул Чосо, рука которого тут же нырнула между прутьев и вцепилась охотнику в запястье. От контакта с серебряной примесью кожа высшего начала тихо шипеть, но кровосос даже не думал поберечь конечность, продолжая удерживать противника, точно в тисках. — Тише, мальчики, тише, — Юки снисходительно улыбнулась, едва ли не ласково хлопнула высшего по пальцам, призывая успокоиться и не лезть на рожон, и тот, к запоздалому удивлению Сугуру, подчинился, отойдя вглубь камеры. — Что тебе нужно, Гето? — Хочу открыть клетку. — Мне показалось или… — Дай мне открыть эту чертову клетку! Замолчав, Цукумо повернулась к Чосо, обменялась с юношей непонимающими взглядами, а после скользнула к стене. Брюнет подошел к двери и разжал кулак, в котором все это время прятал ключ, забранный у охотников снаружи. Полукровки, услышав о том, что остались без руководителя, Яги Масамичи, безропотно выдали Сугуру ключи от камеры высшего, надеясь, что святой отец не сошел с ума и не собрался вдруг голыми руками устраивать суд Линча над Чосо. Гето сделал несколько тяжелых глубоких вдохов, отпер решетку, затем отшатнулся в сторону, позволяя нежити пересечь порог и выйти наружу. Чосо долго не решался сделать шаг вперед, поглядывая то на Сугуру, то на Юки, а когда все же вынырнул из тесной мрачной клетки, тут же был схвачен цепкими пальцами охотника. Высший, чьи глаза взорвались красным сиянием, угрожающе зарычал и приготовился атаковать противника даром крови, но вместо того, чтобы ударить Чосо, священник смял в кулаке воротник накидки юноши, вплотную придвинул к себе и с горячностью, вполголоса заговорил тому прямо в ухо. — Будь рядом с детьми и Сатору. Все время будь рядом с ними, понял? Что хочешь делай, но не оставляй одних. Хоть наизнанку вывернись, но будь всегда около них. Ничего не спрашивай, делай, как тебе велят. — Я понял, — вампир ответил согласием, и только тогда Сугуру его отпустил. — Цукумо покажет тебе, где общежитие. — Ты что, умирать собрался, Гето? Что за настрой? — охотница с подозрением сощурилась. Прежде чем развернуться и уйти, полукровка одарил Юки таким опустошенным взглядом, что та невольно отступила на шаг назад. Кажется брюнет добрался до своей комнаты на автопилоте, потому что не запомнил, ни как покинул подземный комплекс, ни как захлопнул за собой дверь, запираясь в небольшой коробке из четырех стен и окна, откуда были видны тренировочные павильоны. Очнулся мужчина лишь когда его уставшее тело окончательно подвело хозяина, опрокинув назад и заставив съехать по двери на пол. Сложив на коленях руки, Сугуру ткнулся в них лицом, прячась от льющегося в комнату дневного света, болезненно яркого и насмешливого, закрыл глаза и стал слушать тишину, изредка перебиваемую глухими шагами где-то в коридоре. Жаль, что Сёко не умела так же хорошо заштопывать чужие души, как наращивала на голой кости вырванный кусок мяса. Гето был бы не против того, чтобы Иери вынула то, что осталось от его сознания, и как следует вычистила, склеила по кусочкам, будто вазу, протезировала, пусть искусственными, но светлыми воспоминаниями, вскрыла наполненные гноем и кровью, начавшие чернеть, нарывы. Сугуру не верил, что его можно будет поставить на ноги одними только душевными разговорами и похлопываниями по плечу — такие опухоли убирали лишь хирургическим путем, наживую, без наркоза. Что делать дальше? И стоит ли пытаться делать хоть что-то? Проклятые чистокровные, заигравшиеся в богов, мгновенно обезглавили токийский колледж, лишив лидера и подкосив боевой дух охотников. Наверняка все начнут паниковать и шептаться по углам, тыкать друг в друга пальцем, уверяя, что у товарища достаточно смелости или дурости, чтобы взять на себя бремя руководства. Как сообщить Совету о потерях, не вызвав гнев Тенген и не дав главе Зенин лишний повод зубоскалить? Как убедить Сатору продолжить тренировки в надежде, что вампир сумеет раскрыть еще один свой дар, спящий в пульсирующей по венам крови? Сатору. Холод онемения прошелся по телу священника, стоило ему только вспомнить об альбиносе. Боже, что же он натворил! В какой момент Гето свернул на кривую дорожку, позволив звенящей похоти овладеть его разумом и взять под контроль тело? Может, все дело было в вампирском проклятии, передававшемся из поколения в поколение, которое до сей поры тревожно дремало, а потом откликнулось на зов чужой ауры, сильной и будоражащей? Сугуру знал о клане Тайра лишь то, что это были чересчур амбициозные и хитрые вампиры, однажды захватившие власть в Японии и все до единого погибшие в тяжбе с враждебным домом Минамото. Знал о Тайра Масакадо лишь то, что о нем было написано в немногочисленных официальных документах, и один только Всевышний ведал, каким на самом деле был чистокровный самурай, живший за тысячу лет до рождения Гето. Как и Сатору, не знавший о том, насколько он в действительности силен, полукровка понятия не имел, в какой степени он опасен для окружающих и самого себя и хочет ли об этом знать. Сугуру не желал думать о том, что произошло в Канагаве, но никак не мог одержать верх над взбушевавшимся разумом и заблокировать выбивающие из ног почву воспоминания. Мужчина понимал, что теперь они навсегда стали частью него самого, остались уродливым напоминанием в виде бледного шрама на ноге, и всякий раз, когда полукровка будет видеть его, то будет вспоминать Хаконе, въедливую насмешку Кендзяку и чертов поцелуй. Священник резко откинул назад голову, как можно больнее ударяясь затылком об дверь, но все равно недостаточно сильно, чтобы этого могло вызвать сотрясение, эпизодичный провал в памяти или, что было бы наилучшим вариантом, полную амнезию. Скрежещущая злость смешалась с горькой, как полынь, обидой и понеслась по кровеносным сосудам Сугуру, отравляя каждую клетку его измотанного тела, и Гето не мог понять, что бесило и расстраивало его сильнее: то, что он вообще посмел целовать мужчину, будучи священнослужителем и таким же, на секунду, мужчиной, что Годжо решил, будто не существует лучшего способа привести кого-то в чувство, кроме как ударить по лицу со всего размаху, или то, что ему… понравилось? Нет-нет, черт возьми, это совершенно не так! Но ведь и отвращения Сугуру не испытал. А может просто не успел прочувствовать? Господи, почему он вообще об этом думает? Вцепившись себе в волосы, брюнет принялся, словно в трансе, раскачиваться вперед и назад, упершись взглядом в пол, и молить о том, чтобы прямо сейчас в него, разбив крышу общежития, ударила с неба молния и превратила в горстку сизой пыли.

*

Когда Гето приблизился к церкви и увидел, что крест, чуть покосившийся вбок из-за того, что жар огня оплавил его с одной стороны, все еще находился на крыше, то испытал что-то похожее на облегчение. Маяк его веры покрылся трещинами и копотью, но все же выстоял, а значит, продолжит светить для страждущих душ, потерявшихся в темноте собственных грехов, страданий и ошибок. Но согласится ли Он теперь принять Сугуру обратно в свою паству? Священник задержал дыхание, опустил взгляд как можно ниже и медленно вошел через распахнутые обгоревшие двери внутрь. Молельный зал был непривычно пустым без рядов скамеек и кафедры отца Маттео у алтаря, всегда игравшего танцующими огоньками свечей. Белые высокие стены, колонны у дальних ниш, потолок — все было вымазано черным, а в воздухе все еще пахло горелой древесиной. Удивительно, но яркие витражи, скорее всего вымытые послушниками, которые понуро бродили по церкви, вытаскивая поврежденную мебель наружу, на лужайку, уцелели, кроме одного — рождение Христа, выложенное разноцветным глянцевым стеклом, было разбито, будто кто-то кинул в окно камень. Ощущая невыносимую тоску, сжимавшую сердце тисками, Сугуру прошел дальше, замер у сломанных остатков алтаря и задрал голову, всматриваясь в Иисуса на распятии. С лица Спасителя, облизанного пламенем пожара, стекли краски и позолота, превратив печально-смиренный лик во что-то фантасмагорическое и уродливое. Полукровка поджал дрогнувшие губы и перекрестился, часто заморгал, пытаясь удержать защипавшие глаза слезы. Вслед за глухой тоской пришел праведный гнев. Кендзяку посмел покуситься на то, что было для Сугуру свято во всех смыслах, осквернил Его дом и отнял невинные жизни, и за это Гето ответит ублюдку восьмикратно. Распнет серебряными колышками по рукам и ногам, чтобы вампир страдал, как мучился Христос за грехи людские, зальет прямо в глотку святую воду и будет злорадно смотреть, как нежить давится собственной кровью и отслаивающимся пищеводом. Призовет самых диких духов необъятного призрачного мира, чтобы те заживо сожрали Кендзяку, начиная с ног и поднимаясь все выше, неумолимо приближаясь к голове. Гето прикажет чудищам как можно медленнее смаковать плоть жертвы, хрустя разгрызаемыми костями, вытягивая жилы и полосуя когтями упругие перекатывающиеся мышцы, с голодным урчанием глотая горячую животворящую кровь. А когда от истинного останутся лишь неопознанные изуродованные останки (если вообще останутся), полукровка щедро польет их горючим и сожжет, чтобы не осталось в мире ничего, что напоминало бы о Кендзяку — ни его имени, ни ошметков кожи, ни пятен бурой липкой крови, ни отзвука дыхания, ни стука колотящегося сердца. Ничего. — Отец Сугуру. Слава Богу, что с вами все в порядке, — к мужчине приблизился один из послушников (кажется его звали Джунпей), стянул с пальцев плотные рукавицы, которые надел, чтобы не занозить руки. — Это я звонил вам, простите, — юноша поклонился охотнику. — Я поддался панике и не соображал, что говорил. — Что вообще здесь произошло? — священник спрятал руки в карманах черной толстовки и вздохнул. — Полиция установила, что это был поджог. Кто-то швырнул бутылку с зажигательной смесью, — послушник указал на разбитый витраж. — Пламя перекинулось на ширмы, потом на скамьи, так все и вспыхнуло. Только это не просто хулиганство, отец Сугуру, это спланированное преступление! Братья были на утренней молитве в этот момент и стали пытаться покинуть церковь через главный и черный ход, но кто-то запер двери! — голос юноши задрожал, и он шумно втянул носом воздух, пытаясь успокоиться. — Сколько жертв? — Десять. Отравились угарным газом, — юноша перекрестился. — А где был ты? — вдруг строго спросил Гето, сверкнув потемневшими лисьими глазами. — Мы с отцом Маттео почти всю ночь были в доме господина Хатоямы, — послушник вздрогнул, не ожидая от полукровки такого злого выпада. — Его отец умирал и просил позвать преподобного для последней исповеди. Господин Хатояма регулярно ходил на мессы, но последние пару лет серьезно болел, и отец Маттео иногда навещал его дома. Я читал молитвы, пока святой отец принимал исповедь. — Отец Маттео жив? — брюнет рывком подскочил к юноше, крепко схватив за плечи. В его расширившихся глазах забурлили столкнувшиеся в битве неверие и надежда. — Он жив? — Да… Да! Когда мы вернулись под утро, церковь уже полыхала, а вокруг собрались люди. Ему стало плохо, и отца Маттео увезли в больницу, но он жив! — Слава Всевышнему, господи, боже мой, спасибо, — на выдохе зашептал Сугуру, бешено перекрестившись и не удержав в глотке нервный смешок, колючий и сладостный одновременно. — Где он? Пожалуйста, скажи, куда его увезли! Из церкви мужчина выскочил, словно на крыльях. Тяжелых, опаленных и осыпающихся пепельными окровавленными перьями, но крыльях.

*

— Мальчик мой, это что у тебя, седые волосы? — старый итальянец ослабшими пальцами зарылся в вороновые пряди Гето, когда тот, зайдя в палату, рухнул на колени возле койки наставника и стыдливо спрятал лицо в хрустящих больничных простынях, чтобы Бьяджини не увидел его мокрых от слез щек. — Боже, что тебе пришлось там пережить? От слов отца Маттео в груди охотника неприятно рвануло, больно кольнуло под ребрами, ударило под адамово яблоко, и Сугуру словно охватило безумие — начав плакать, полукровка схватил теплую руку настоятеля, прижался к ней губами, после ткнулся лбом и просто сидел так, шмыгая носом и время от времени заходясь в захлебывающемся кашле. Священник молчал, не сводя с Гето тоскливо-отеческого взгляда, и терпеливо ждал, когда у того перестанут судорожно вздрагивать плечи и выровняется дыхание. Вместе со слезами брюнета выходила вся его опустошающая боль, такая острая, что могла прошивать насквозь и разрезать на куски, вся его ненависть к миру, бросившего мужчину в водоворот Харибды, все его отчаяние. Наконец Сугуру пару раз всхлипнул и затих, продолжая удерживать руку Бьяджини, будто ребенок, вцепившийся в запястье матери в огромном торговом центре и боящийся потеряться. — Святой отец, я согрешил. Я сделал ужасное. — Ты убил человека? — лицо итальянца помертвело, а его участившийся пульс припадочной кривой заревел на панели кардиомонитора. — Нет, отец Маттео, я никого не убивал! — Гето тут же замотал головой, опасаясь, что с настоятелем может случиться еще один приступ, из-за которого его и госпитализировали. — Ты подстрекал к убийству? Оклеветал кого-то? Присвоил себе чужое? — Я… Я прелюбодей. Я поддался искушению и мне так стыдно говорить об этом, боже! — молодой священник жалобно взвыл, падая лицом обратно в простыню. — Ох, ну, хм-м, — Бьяджини задумался, сдвинув к переносице брови. — Это серьезный проступок, сын мой. Прелюбодеи не найдут в преисподней покоя, вечно терзаемые вихрями страстей. Ты должен молиться, Сугуру, и просить Всевышнего о прощении. — Он не простит меня, я отвратителен. — Пусть ты слуга Его, но ты все еще человек, а значит и греху подвержен. А еще ты мужчина и не хуже меня знаешь, как мы можем быть падки на порочную красоту. Даже самый праведный церковник может впасть в искушение и забыть о своем предназначении. Как настоятель я не одобряю твоего проступка, но как человек — могу понять. Я готов принять твою исповедь и отпустить грехи. — Я не могу. Я ничего вам не скажу! — лицо Сугуру побледнело и осунулось, отчего залегшие под его глазами темные круги стали видны еще отчетливей и ярче. — Я не могу об этом сказать. — Если не готов сейчас, я выслушаю тебя позже, но чем дольше ты будешь молчать и хранить свой грех в себе, тем сильнее он источит тебя изнутри. Он разрушит твою душу, сын мой, и потом может быть уже поздно молить о прощении, — отец Маттео предостерегающе поднял палец, заставив Гето поджать губы и опустить взгляд. — Мне больно видеть тебя таким. Что произошло в Канагаве? — Я видел дьявола наяву, святой отец, я смотрел ему прямо в глаза.

*

Это был первый раз, когда Сатору отправлялся куда-либо без сопровождения Яги Масамичи или Сугуру, и альбинос не скрывал своей нервозности, пытаясь, если не вырвать себе коготь, то вспороть подушечки пальцев точно. Мэй-Мэй, сидевшая на пассажирском сидении сбоку, снисходительно улыбалась, точно атомный реактор излучая уверенность в себе и готовность заткнуть рот любому, кто посмеет хоть слово сказать против. Из-за того, что руководитель токийского колледжа временно находился за пределами префектуры (Сёко сказала, что транспортировка охотника в больницу Токио запланирована на конец недели), Совет отложил проведение собрания на несколько дней и возложил обязанности директора на одного из старейшин. Мужчина прибыл в учебное заведение уже вечером того же дня, когда полукровки вернулись из Хаконе, внимательно выслушал сбивчивые отчеты сначала чистокровного, а после — священника, и откинулся на спинку кресла, прикрывая ладонью глаза. Охотник понимал, что произошедшее в Сибуе — это только верхушка айсберга, и спать спокойно общество истребителей нежити будет еще нескоро. После недолгих раздумий было принято решение, что на собрание с Годжо поедет Мэй-Мэй как еще один свидетель роковых событий, но способный самостоятельно передвигаться и отдавать отчет своим действиям. Почти всю дорогу до Токио вампир сидел в привычной своей позе — подтянув к груди колени и спрятав в них лицо, боясь поднять глаза и наткнуться на чей-нибудь полный сожаления и сочувствия взгляд. Охотникам, да и ему самому, определенно понадобится время, чтобы пережить случившееся и найти в себе силы жить дальше. Тишина в салоне мертвым грузом давила на плечи, но никто не решался заговорить или хотя бы попросить бойца-водителя включить радио, чтобы отвлечься на посторонние звуки. Итадори с отсутствующим видом пялился в окно, казалось, практически не моргая — на его глазах ранили наставника и похитили лучшего друга, а он ничего не предпринял, чтобы спасти хоть кого-то из них двоих. Где сейчас находился Фушигуро? Не издевается ли над ним Сукуна, чтобы потом нарушить обещание и отдать замученный труп? Как долго юноша продержится, прежде чем охотники придут вызволять первокурсника из Окаямы? А если Совет решит, что жизнь полукровки не стоит жертв, и пусть древний чистокровный избавится от него? Мысли Юджи, неслышные, но осязаемые настолько, что давили на виски, витали среди пассажиров, заражая пессимизмом и заставляя нервничать. Нобара обхватила себя руками и уронила голову на плечо Маки, изо всех сил пытаясь не смотреть в сторону Итадори, потому что каждый раз ее единственный уцелевший глаз начинал влажно блестеть, и девчушка спешно отворачивалась. Унывал и Юта, прижимая к груди ножны так сильно, словно это было единственное, что могло удержать его от падения в болото отчаяния. Он и рад был бы прибиться к кому-нибудь из ребят, коснуться успокаивающе чьей-либо руки, прислониться к тихо вздрагивающему плечу Годжо-сэмпая, но юный охотник оставался на своем месте, как приклеенный, не решаясь разрушить кокон чужого горя. Токийский колледж превратился в пристанище бесшумных печальных теней — студенты-полукровки больше не шастали в коридорах, передвигаясь как можно тише, словно боялись громкими шагами навлечь на свои головы новую беду. Юджи в попытках отвлечься, как заведенный, нарезал круги по тренировочному полю и целыми днями пропадал в додзё, едва ли не доползая от усталости вечером до своей комнаты. Чосо, который следовал за Итадори, как хвост, действовал мальчику на нервы увещеваниями об отдыхе и подсовывал «брату» то бутылку с водой, то полотенце, то купленное в автомате печенье, а когда тот уходил из общежития во внутренний двор под уже едва согревающие осенние солнечные лучи или посещал с сэмпаями город, высший, будто телохранитель, коротал время рядом с Годжо, как его и просил священник. Сатору очень удивился, столкнувшись с Чосо возле кухни, откуда вампир выходил с кружкой горячего чая в руках (кровосос нес напиток Итадори, решив, что это поможет мальчику успокоиться), и в первую очередь решил, что высший сбежал из камеры, но, узнав, что Чосо выпустил Гето, задумчиво кивнул и пропустил юношу вперед. Сначала альбиноса раздражало постоянное присутствие вампира рядом с ним, но Годжо быстро понял, что если бы не молчаливая компания отпрыска Норитоси (или все же Кендзяку?), он точно бы одичал или сорвался. Чосо, как и всегда, говорил мало, но по делу, больше слушал и изредка анализировал вслух воспринятую информацию. Сатору не был уверен, стоило ли посвящать высшего в тайну его рождения и рассказывать о преступлениях Кендзяку, поэтому обошелся лишь скудным пересказом их с Сукуной сражения на фуникулерной станции. Даже если Чосо и заподозрил, что чистокровный что-то ему недоговаривал, то просто не подал виду, и за это Годжо готов был искренне его поблагодарить. Чистокровный не видел Сугуру вот уже почти неделю, но отчетливо ощущал его присутствие на территории колледжа. Аура мужчины разливалась черным потоком по лестницам общежития, клубилась в общей душевой, тоскливо играя с каплями воды на запотевшем стекле и кафельных стенках кабинок, глухо рычала под кухонным столом, точно старый ворчливый кот. Это одновременно и успокаивало Сатору и тревожило; так он знал, что священник рядом, можно сказать, находился у него под боком, но юноше не нравилось то, какой слабой и тусклой становилась энергия Гето, как превращалась из опасной штормовой стихии, надвигающейся, будто многотысячная армия, в едва слышный грохот где-то за сотню километров от цели. Годжо пытался коснуться следов ауры Сугуру, но те вяло прикусывали его искрами за пальцы и таяли. И если поначалу кровосос в неистовстве метался по своей комнате, разбрасывая вещи и замораживая стены ледяной энергетикой, обозленный на святого отца, то теперь все чаще глядел в сторону коридора, где тот жил. Что с ним произошло? Неужели Кендзяку сотворил с Гето что-то настолько ужасное, что тот сошел с ума? Или охотника подкосило ранение Яги-сенсея? А может… виноват тот звонок? Сатору немногое успел распознать своим обостренным слухом, переключившись на истерику Сугуру, но отчетливо услышал о пожаре. А еще поцелуй. Альбинос вспыхивал, как цветок ликориса, всякий раз, когда возвращался мыслями к этому странному безумному порыву и смущенно прятал в ладонях лицо. Годжо честно пытался понять причину, почему брюнет ни с того ни с сего набросился на него, как голодный зверь, но чем глубже уходил в свои размышления вампир, тем страшнее ему становилось. Сугуру в горячке перепутал его с кем-то, с кем прежде состоял в отношениях? От подобной мысли Сатору стало почему-то мерзко и больно. Священник попал под влияние какой-то странной магии, и это оказался побочный эффект? Звучало слишком неправдоподобно, да и Годжо сумел бы распознать следы вмешательства извне. Гето поцеловал его, потому что… испытывал романтические чувства? От подобной мысли кровопийце захотелось сначала удариться головой о стенку, а после убежать на край света. Какая чушь! Ведь Сугуру ясно дал понять, что мужчины не могут любить друг друга… Получается, он солгал? Чувствуя, как от подобных мыслей у него вдруг стало неожиданно тепло внутри, а от стремительного потока рассуждений начала болеть голова, Сатору шумно выдохнул и отвернулся к окну, прижал к губам пальцы. Это был его первый поцелуй. Юный Годжо, несмотря на все попытки родителей отыскать ему достойную невесту, ни с кем не заходил дальше обмена приветственными поклонами, предпочитая отдавать все свое время тренировкам с мечом, патрулированию с отцом территорий Эдо и попыткам овладеть искусством управления Синей. Да, он любовался хорошенькими девушками на улицах города, провожал заинтересованными алыми глазами тонкие станы, завернутые в пестрые ткани юкат, смущенно отводил взор, если кто-то из них вдруг начинал глядеть в ответ — но не более. Он ждал ту, которая, как говорила матушка, предназначена ему богами. Сидя ночами на энгаве, Сатору фантазировал, представляя встречу с будущей женой, и порой уходил в своем воображении так далеко, что терял счет времени. И их первый свадебный поцелуй должен был быть самым нежным и будоражащим! Мягким, как прикосновение пера, долгожданно-сладким, как первые капли выступающей из укуса крови, но никак не вышибающим из легких весь воздух, диким и таким… обжигающим. А может матушка ошиблась, и боги напророчили Сатору жениха? Вампир порозовел и поспешно одернул себя, отпихивая мысль, что был бы не против, если бы его судьбой оказался Сугуру. — И где же ты витаешь мыслями, раз так переживаешь? — смешливый голос охотницы заставил альбиноса встрепенуться. — Явно не о собрании думаешь. — Мэй-Мэй, скажите, разве можно целовать кого-то без любви? — Кажется я пропустила нечто очень интересное, — женщина сощурилась в предвкушении скандального откровения. — Поделишься сенсацией? — Забудьте, что я сказал, — Годжо устало выдохнул, вновь отворачиваясь к окну. — А ты с характером. Необязательно любить кого-либо, чтобы поцеловать. Друзья могут чмокнуть друг друга в щечку, но это не будет значить, что они состоят в отношениях, — блондинка пожала плечами. — А если не в щечку? — Тогда это либо игра, либо на спор, либо кто-то все же втрескался. — Втре… как? — Втрескался. Влюбился, если тебе так понятнее станет, — Мэй-Мэй усмехнулась, скосив хитрый взгляд на собеседника. — У вампиреныша появился объект воздыханий? Кто она? Красивая? Обеспеченная? — Нет! В смысле, никто не появился! — Сатору еще никогда так не хотелось выпрыгнуть из машины на полном ходу, как сейчас. — Или это не она, а он? — А мы скоро уже приедем? — чистокровный подался вперед, ткнув водителя пальцем в плечо. Полукровка в ответ приглушенно захихикала.

*

После того как Годжо замолчал, поведав Совету о событиях в Хаконе, включая неприятную встречу Гето Сугуру с чистокровным вампиром по имени Кендзяку, первым из оцепенения вышел Наобито Зенин. Ударив по подлокотнику кулаком с такой силой, что тот треснул, высший вскочил на ноги, бешено вращая горящими рубинами радужек, злобно прорычал что-то нечленораздельное, а после и вовсе порывисто схватил кресло, на котором сидел, и со всего размаху швырнул в стену. Наоя, которого глава клана решил таскать с собой на собрания Совета и учить, как правильно вести дела с охотниками, испуганно шарахнулся подальше от отца, инстинктивно подняв руки к уровню груди, точно приготовился закрываться от возможного удара. Этот надменный высший не понравился Сатору сразу, как только тот вошел в зал и пересекся с альбиносом взглядом. Что-то неприятное, тревожное, не внушающее доверие таилось в его полупрезрительной усмешке. Словно червь-паразит, заползший в спелое хрустящее яблоко и точивший его изнутри. — Ебливая ты сука! Нас развели, как сосунков! — Наобито кричал во весь свой громкий голос. — Паскуда гнилая, дай только добраться до тебя, я тебе сердце через задницу вытащу! Какой позор! Сукин ты сын, Юудэй, какого хера ты ничего мне не сказал?! Болван, тупой ты, сука, солдафон! В одиночку решил тягаться, а как же, засунь свою самурайскую честь себе в зад! Целый клан угробить — молодец, тварь белобрысая! — Видимо не такие уж Годжо и великие, как о них принято говорить, — Наоя едко усмехнулся, сложив руки на груди. — Закрой свой поганый рот, щенок! — высший мгновенно кинулся к отпрыску и отвесил юноше гремящую пощечину, оставив на светлой щеке глубокие порезы от когтей. — Ты у меня еще даже в яйцах не сидел, когда мы с Годжо и Камо стали главами и начали руководить вампирским сообществом! Посмеешь еще раз вякнуть что-то про выблядков Годжо, я тебе глотку вскрою! Ты меня понял? — Да, ваш сын все понял, простите, — Наоя отвесил Наобито глубокий поклон, но Сатору успел заметить закипевшую в глазах юноши обиду от прилюдного унижения. — Вы и Фушигуро проебали! — отстав от сына, Зенин вновь переключился на Годжо и его спутницу. — Если бы Тодзи был жив, он бы вас по самые гланды отымел! Охотники, блять, сборище дегенератов! Если Зенин выражал свой гнев бурно и смачно, то Норитоши, наоборот, молчал, как рыба, но по выражению его лица было понятно, что высший был в бешенстве. Широко распахнув глаза, юный Камо по-звериному ощерился, царапнул поверхность стола крепкими когтями, оставляя на дереве борозды. Казалось, еще чуть-чуть, и высший обернется огнедышащим драконом, который спалит к чертовой матери зал. Его негодование, опасно граничащее с желанием убивать, можно было понять — двести лет клан Камо считал своего бывшего главу, Норитоси, настоящим чудовищем, отродьем, недостойным жизни и памяти, а теперь выяснилось, что всю мерзость его руками творил неизвестно откуда вылезший чистокровный вампир, аппетиты и амбиции которого идут далеко впереди него. Это было не просто оскорбление, а настоящий плевок в лицо всему клану, и неизвестно еще, сумеют ли вампиры Камо отмыться от этой налипшей въедливой, как ржавчина, грязи. — Где сейчас эта тварь? — пусть Тенген уже слышала всю историю от начала и до конца от Яги Масамичи, в ее голосе все равно слышались стальные нотки. Предводительница старейшин даже оставила медиумов, занимавшихся удерживанием защитных барьеров в областях эвакуации, чтобы присутствовать на собрании. — Полагаю, как и Сукуна, отправился в Окаяму, раз надеется, что Годжо сумеет ослабить того настолько, чтобы Кендзяку смог вселиться в тело Рёмена, — ответила Мэй-Мэй, украдкой взглянув на притихшего альбиноса. Сатору ведь так и не узнал о намерении Гето дать чистокровному бой. — Мы отыщем выродка, — всплеск ауры Норитоши невидимой пульсацией прошелся по рукам Годжо, заставив поморщиться от фантомной режущей боли. — Я лично порву его на куски. — Считайте, что он уже сраный труп. Все общество вампиров поднимется против Кендзяку — ему не простят уничтожение клана Годжо, — Наобито уперся кулаками в поверхность стола и уставился прямо на Сатору. — Слушай меня, щенок. У нас с Юудэем были недопонимания, и мне все еще хочется блевать кровью от упоминаний его беготни с катаной наперевес и криками о чести и достоинстве, но клан Зенин не был клану Годжо врагом. Я помогу отомстить за твоего отца. Но сначала я взъебу эту тварь за то, что посмел выставить меня кретином! — Эй, малыш, пойди-ка пока подыши свежим воздухом, — Мэй-Мэй ткнула истинного пальцем в локоть и кивнула головой в сторону выхода. — Сейчас тут начнутся взрослые серьезные разговоры, тебе необязательно это слушать. — Но… — Поверь, ничего нового ты не услышишь. Разве что пополнишь свой словарный запас роскошными ругательствами от главы Зенин. Неуверенно поведя плечом, юноша все же поднялся с места и, пока вампиры обменивались предложениями, как быстрее изловить Кендзяку, вышел из душного совещательного зала наружу. Голоса за закрытыми дверьми почти сразу затихли, и Сатору мог бы напрячь слух, чтобы узнать, о чем вдруг понадобилось поговорить охотникам в его отсутствие, но Годжо был так сильно измотан морально, что просто на мгновение прикрыл глаза и поплелся в сторону главного выхода из здания. Кровопийца уже столько раз рассказывал о том, как погибла его семья, что, наверное, должен был привыкнуть и перестать ощущать тянущую пустоту под ребрами, но выходило совершенно противоположное. Сатору хотелось свернуться в клубок и провалиться в сон, долгий и исцеляющий все кровоточащие душевные раны. За спиной чистокровного раздался шорох открываемой двери, а из зала вышел недовольный Наоя, которого наверняка попросили покинуть собрание. — Чего смотришь? — грубо фыркнул Зенин, поймав на себе взгляд Сатору. — И часто старик тебя так воспитывает? — губы альбиноса сломала недоброжелательная усмешка. — Пошел ты. — Я вообще-то старше тебя, прояви уважение. Собираешься сменить Наобито на посту главы клана Зенин? В таком случае, нам нужно работать в команде, — Годжо склонил голову набок, не без удовольствия отмечая, как красивое лицо Наои потемнело. — Надеюсь, что как глава ты будешь хотя бы вполовину так же хорош, как твой отец, — не дожидаясь ответа, Сатору поспешил покинуть здание и спрятаться от дневного света в служебном автомобиле.

*

Откинув голову на постель, Сугуру выдохнул серо-белую струйку дыма и равнодушно проследил за тем, как он, причудливо изгибаясь, устремился ввысь. В комнате удушливо пахло прогорклым табаком и чем-то затхлым, но мужчина и не думал подняться с пола и открыть окно, чтобы проветрить помещение. Вместо этого он в очередной раз обхватил губами фильтр сигареты и глубоко затянулся. Пепельница у ног священника была полна окурков, и когда Гето совал в нее новый, шаткая горка разваливалась, рассыпаясь по паркету, пачкала его пеплом. Кажется кто-то пытался достучаться до полукровки, несколько раз слабо толкнув запертую дверь, но святой отец проигнорировал незваного гостя, даже не повернув головы в сторону звука. Сколько он так сидел здесь взаперти? Сутки? Трое? Неделю? Возвратившись из больницы после визита к отцу Маттео, Сугуру окончательно впал в апатию, отключившись от внешнего мира. Старый настоятель встретил намерение Гето сойтись с Кендзяку один на один с неодобрением и горькой тревогой, попытался воззвать к благоразумию мужчины, но лишь сильнее его раззадорил и разозлил. Сжимая кулаки, священник пылко, захлебываясь словами и растущим недовольством, убеждал Бьяджини, что это единственный вариант, при котором чудище не сможет причинить вред Сатору, а общество охотников сумеет устранить кукловода до того, как он предпримет очередной хитрый ход, чтобы сбежать или добиться своей омерзительной цели. Подкрепив злобный монолог словами о том, что даже если отец Маттео не поддержит его и не даст благословение на претворение плана в жизнь, он все равно вызовет Кендзяку на поединок, Гето ушел из палаты. Сухость и резь в глазах заставила мужчину сомкнуть веки, но это не помогло полукровке избавиться от дискомфорта. Он окончательно угробил свой режим сна — то мог всю ночь глядеть в потолок, то разлеплял глаза каждые несколько часов с головной болью и ощущением сухости во рту, то просыпался далеко за полдень. Кто-то оставлял у порога его комнаты подносы с едой, и Гето отодвигал их подальше, практически не притрагиваясь к угощению, изредка умыкая кусочек порезанного яблока или отщипнув булочку, потому что пища комом застревала у Сугуру в горле и напоминала по вкусу пластилин. Единственным, что организм полукровки не отторгал, был дым сигарет, а потому мужчина, выбравшись как-то вечером в ближайший к колледжу квартал с магазинами, купил целый блок. А ведь собирался бросать. Мир Гето сузился до размеров его прокуренной комнаты, и священника совершенно перестало интересовать все, что происходило снаружи. Однажды со стороны павильонов раздался оглушительный грохот, как будто что-то взорвалось — Сугуру даже не поднялся с постели, чтобы выглянуть в окно и попытаться выяснить, что стало причиной шума, только бросил быстрый расфокусированный взгляд через плечо и упал обратно на подушку. Раз вслед за взрывом не раздались крики и звуки борьбы, значит не произошло ничего серьезного. Однако нельзя было сказать, что брюнет совсем потерял ко всему интерес: мужчина раз за разом прокручивал в голове злополучный разговор с Кендзяку в Хаконе, воскрешал интонацию, с какой тварь бахвалилась перед ним, выцарапывал в памяти каждую вампирскую ухмылку, заставлял кровавую ярость клокотать в своей груди. Гето обязательно доберется до этой проклятой мрази и заставит пожалеть о дне, когда кровопийца украл тело и память Камо Норитоси и узнал о существовании Годжо. Кто-то вновь поскребся снаружи, бесцеремонно врываясь в поток сознания Сугуру. Охотник ткнул окурок в пепельницу, выдохнул дым и замер, ожидая, когда пришелец развернется и сгинет в конце коридора, унося с собой непрошенную заботу и беспокойство о полукровке. — Сугуру, впусти меня, — гость заговорил потухшим голосом Сатору, и брюнет едва не вздрогнул. — Пожалуйста, Сугуру. — Вернись к себе, — священник не знал, зачем открыл рот и ответил, но корить себя за это было уже поздно да и не хотелось. — Я хочу увидеть тебя. Мне тревожно. Я чувствую, как тебе плохо, у тебя аура больная, Сугуру. — Я в норме. — Зачем ты обманываешь меня? — вампир раздраженно рыкнул, но быстро смягчился. — Прости, что ударил тебя тогда, я… испугался. — Не важно, забудь, — Гето зажмурился и сжал пальцами переносицу, чувствуя, как к горлу подкатил напичканный иглами и лезвиями ком, а сухие глаза обожгло выступившей влагой. — Хорошо, ладно. Знаешь, я наконец-то сумел пробудить Синюю, как у отца. Мы тренировались с Чосо снаружи, и в какой-то момент я так разозлился, что призвал ее. Правда я случайно разрушил павильон, ты, наверное, слышал грохот… — Это хорошие новости, ты молодец. — Ты не откроешь дверь, да? — на секунду Сугуру показалось, что голос Сатору дрогнул звоном оборвавшейся скрипичной струны. — Нет. — Зачем ты так со мной, Сугуру? Я сделал что-то не так? Я обидел тебя? Я не понимаю, ты то гонишь меня, то… Пожалуйста, ответь, почему ты поцеловал меня тогда? — охотник ответил долгим напряженным молчанием, и по ту сторону двери раздался тяжелый вздох. — Почему ты такой жестокий? — шелестящие затихающие шаги просигналили священнику о том, что Годжо все же ушел. Задрожавшая рука Сугуру принялась шарить по полу в поисках пачки, а когда наконец нащупала, то отшвырнула в дальний угол — внутри не оказалось ни одной сигареты. Подниматься с пола и вытаскивать из шкафа новую упаковку Гето не хотелось, поэтому он со стоном откинул голову обратно на постель и прикрыл глаза ладонью. Мужчина не знал, сколько времени просидел так, слушая вакуумную тишину, пока до его слуха не донесся короткий стук и последовавший за ним шорох, словно кто-то пытался открыть дверь. Священник собрался было послать очередного гостя как можно дальше, однако не успел даже открыть рта — на пороге возникла Иери, вытащила из замка шпильку и довольно усмехнулась. — Все еще не забыла, как это делается. Милостивый Будда, ты что здесь устроил, Гето? — Скройся, — охотник вяло махнул в сторону двери рукой. — Решил себя заживо похоронить тут? — щелкнув замком, целительница переступила через ноги мужчины, покашливая от задымленного воздуха, пошире распахнула окно, впуская внутрь осеннюю вечернюю свежесть. — Ты в курсе, что у тебя муравьи завелись? — женщина забрала со стола тарелку с остатками подгнивших фруктов и выбросила все прямо на улицу. — Чего тебе надо? — Сугуру устало опустил руки на пол, одними только глазами следя за перемещениями подруги. Та подвинула стул, села, зажала между губ сигарету и чиркнула зажигалкой. — Пришла навестить больного, а судя по тому, что я вижу, ты болен на всю голову. Ты хоть душ принимаешь? А лицо свое видел? Щетина и красные глаза тебя не красят, Сугуру. — Если пришла поехидничать, делай это в другом месте. — Мне-то зубы не показывай, я о тебе такое знаю, что до конца своей жизни не расплатишься, — Сёко осклабилась, но тут же посерьезнела. — Рассказывай, что между тобой и Годжо произошло? Он вместе с Чосо под боком всю неделю сидит у меня под дверью и жалуется, что ты не хочешь с ним говорить. Эти кровососы, знаешь ли, на нервы уже действуют. И можешь не пытаться отнекиваться, я в курсе обо всем. Тебе следовало откусить Сатору язык, чтобы не болтал лишнего. Я ведь могу и воспользоваться тем, что он так мне доверяет. — Ну раз тебе все известно, мне нечего сказать, — полукровка попытался ответить как можно равнодушнее, чувствуя растекающееся, как пятно крови, стыдливое пламя в груди. — И какого тогда хрена ты сидишь здесь? Разве вы не должны вместе с Годжо, взявшись за руки, бежать в закат? — Не неси херни, Сёко. С какой радости? — С такой, что ты влюблен в своего кровопийцу, — Иери, как и всегда, предпочитала бить прямо в лоб. — Нет! — тут же взорвался Сугуру, выпрямившись и обескуражено уставившись на собеседницу. — Значит он просто вероломно заманил тебя своим вампирским влиянием? — Сатору бы так не поступил. — Ну раз это ни то, ни другое, то и зачем ты загоняешься? У тебя был нервный срыв, ты себя не контролировал. Отпусти ситуацию и живи себе спокойно, — Сёко пожала плечами. — Я не… — «Ты не» что, Гето? Не можешь? Или не хочешь? Определись уже. Сугуру, у меня тоже есть глаза, и в отличие от некоторых, я использую их по назначению и вижу, как ты смотришь на Годжо. — Как? — затравленно спросил священник, глядя на Иери исподлобья. — Как я на бокал виски после тяжелого рабочего дня. Твою мать, Гето, только мертвый не поймет, что ты тащишься по своему чудищу, как наркоман по дозе. Удивительно, что до тебя самого это до сих пор не дошло. Ты всегда носишься с Сатору, улыбаешься ему так мило, что тошнить начинает. Ты готов разорвать любого, кто хотя бы косо на Годжо посмотрит. Ты всю ночь после Сибуи стоял на коленях перед палатой и молился, чтобы он выжил, — слова целительницы припечатывали Сугуру к полу невидимым грузом весом в килотонну. — И после этого ты все еще отрицаешь, что втюрился в Сатору? Неизвестно, на кого Гето в ту секунду злился сильнее: на чистокровного, у которого и в самом деле оказался чересчур длинный язык, на Сёко за то, что вообще подняла эту тему, или на самого себя. Мужчина отчаянно старался на корню давить все противоестественные мысли, забыться в многочасовых молитвах и просьбах к Всевышнему простить полукровке его постыдную слабость, но чем агрессивнее Сугуру боролся с самим собой, тем ярче и громче становились его тревожные дребезжащие сны, в которых он вновь тонул в бирюзовой лагуне чужих глаз и ощущал на своих губах теплое, едва пахнущее кровью, дыхание. Охотника подкидывало на постели среди ночи, и он, мокрый от пота, с горящими щеками и сбившимся дыханием, с расползающимся внизу живота порочным жаром, обозлено рычал в подушку, отшвыривал в сторону случайно попавшийся под горячую руку стул и высовывался из окна, чтобы остудиться. Насколько еще усерднее священнику нужно молиться, чтобы Господь перестал, наконец, гневаться и подарил его душе покой? А может Сугуру внушил себе, что испытывает к Годжо симпатию, далеко шагнувшую за пределы дружеской? Кендзяку мог нарочно посеять в душе противника семя сомнений, вызвать у него отвращение и панику, заставить отвернуться от альбиноса и без зазрений совести предать. А если Иери права, и Гето на самом деле влюбился? Кто прав, а кто лжец? В каком из двух кубков находился яд, а в каком — христово вино? И почему охотник заподозрил неладное только после того, как его ткнули в это носом, а не когда еще был шанс остановиться? Вопросы, вопросы, вопросы — они накатывали на Сугуру громогласным прибоем, сбивая с ног. — Но что мне делать? — изо всех сил сдерживая настырно рвущиеся злые слезы, проскрипел полукровка. — Либо продолжать избегать Годжо, чтобы он не действовал на тебя, как голые сиськи на школьника в период пубертата, либо принять свои чувства, — Сёко в очередной раз равнодушно пожала плечами, придвигая ко рту горящую сигарету. — Но я не могу этого сделать! Черт возьми, Иери, я священнослужитель, а еще я мужчина. Мне всегда нравились девушки. — Я уверена, что ты полюбил Сатору не за пол, а за его личность. Либо ты скрытый бисексуал. — Тогда почему… это так больно? — Сугуру прижал ладонь к груди и смял пальцами ткань футболки. — Разве любовь не должна ощущаться, как что-то светлое? — Потому что ты убедил себя, что испытывать чувства — это страшный грех. Вы, святоши, любите падать из крайности в крайность и промывать себе мозги. Для вас существует лишь одна любовь, к вашему божеству, а на все остальное вы кладете огромный хрен. — Не богохульствуй, — Гето шумно выдохнул и принялся потирать тыльной стороной ладони лоб. — Еще одно слово, и я выжгу тебе глаз, — женщина направила в сторону охотника окурок. Сёко говорила так просто и незатейливо, будто они за чашкой кофе обсуждали просмотренный фильм или обменивались будничными новостями, а не потрошили и без того перерытое и всклокоченное душевное состояние Сугуру. Охотник не понимал, на самом ли деле происходил этот пугающе откровенный разговор или это был плод его воспаленной фантазии, сломавшейся под гнетом негативных эмоций и мыслей. Может, достаточно лишь зажмуриться покрепче, чтобы образ Иери растаял, а священник вновь оказался в одиночестве, окруженный четырьмя непроницаемыми стенами? Гето тяжело вздохнул, закрыл лицо ладонями, мысленно досчитал до пяти и посмотрел в сторону предполагаемого фантома — женщина никуда не исчезла, продолжая курить и буравить брюнета в ответ выжидающим взглядом. — Знаешь, Гето, схема «Я в домике» работает только с детьми. — Почему именно я, блять? — полукровка в тихом раздражении стукнул кулаком по краю постели. — Потому что пути господни неисповедимы? — кажется Сёко получала удовольствие, подкалывая бывшего сокурсника, и не скрывала этого. — Иери, пожалуйста, заткнись, — Сугуру какое-то время молчал. — И ты… не осуждаешь меня? — Сугуру, мне кристаллически плевать, с кем ты спишь и к кому неровно дышишь. Пока ты не вздумаешь использовать в качестве траходрома койки в моем медблоке, я и бровью не поведу, — целительница стряхнула нагар, вытянув руку над пепельницей на полу. — И поговори уже с Годжо, у мальчика скоро нервный срыв случится. Второй раз брать на себя роль психолога в вашей голубенькой драме я не собираюсь, ты один отнял у меня кучу времени, которое я могла посвятить чему-то более полезному. — Пришли потом счет за свои услуги, — попытался отшутиться священник, чем вызвал у собеседницы улыбку. — Раз ты начал каламбурить, значит идешь на поправку. И кстати, Нанами спрашивал, когда ты уже придешь его навестить. — Он очнулся? — полукровка в удивлении вскинул брови. — Вообще-то он уже давно в сознании. Вы были заняты подготовкой к поездке в Канагаву, поэтому вам не до Кенто было, — Сёко чуть поежилась из-за дувшего со стороны окна сквозняка. — Езжай к Нанами, развейся немного. Поделишься впечатлениями обо всем пиздеце, что произошел, пока тот в больнице лежит, сам отвлечешься. А знаешь, вали-ка ты к нему прямо завтра, чего тянуть. Кто знает, когда тебя вновь дернут за монстрами бегать. — Но… — Никаких «но», или ты хочешь, чтобы я в самом деле тебе что-нибудь сигаретой прижгла? — Ты умеешь убеждать. Спасибо, Сёко. — Ты нужен нам, Гето, не позволяй своим демонам или сраным догмам управлять тобой. И не лишай себя права быть счастливым, ладно? Сугуру в ответ молча кивнул, откинул голову на постель и затих.

*

— Выглядишь не очень, — с порога заявил священник, взглянув на Нанами, который полулежал на больничной койке и читал. — На себя посмотри, — равнодушно, но беззлобно парировал блондин, откладывая книгу в сторону и переключая внимание на посетителя. Если не принимать в расчет, что левая половина тела полукровки представляла собой один большой уродливый шрам, выглядел Кенто вполне здоровым и бодрым. Гето опустился на край кровати, у ног кохая, быстро прошелся темно-ореховыми глазами по его ранению — донорская кровь высших сработала по тому же принципу, что и с Маки Зенин, излечив ожоги изнутри, но не нивелировав последствия на наружном покрове кожи. Пустую глазницу Нанами спрятали под черной широкой повязкой, отчего охотник стал похож на пирата или харизматичного злодея из какого-нибудь шпионского боевика. И все же, у Сугуру болезненно свело желудок, когда он зацепился взглядом за стянутый шов на щеке, где месяц назад была сквозная дыра, через которую виднелись зубы, за наполовину голый череп, лишенный волосяного покрова, за обгоревшую ушную раковину. Создавалось впечатление, словно безумные хирурги взяли и сшили друг с другом половины тел от разных людей, создали химеру, Франкенштейна. — Знаю, что выгляжу паршиво, не пялься, — хмуро выдохнул Нанами, на мгновение прикрывая здоровый глаз. — Врачи говорят, понадобится пересадка кожи в некоторых местах, а еще протез, — мужчина махнул рукой у себя перед повязкой, — и, наверное, волосы тоже придется пересаживать. — Зато, если тебе предложат место старейшины в Совете, ты со своим шрамом всех уделаешь. — Не смешно. — А я и не шутил. Рад снова тебя видеть, Нанами. — Да, я тоже, — пусть Кенто ответил отстраненно, от Сугуру не укрылась искра тепла, мелькнувшая в голосе охотника. — Плохи наши дела, да? — Тебе уже рассказали про Канагаву? — священник сцепил пальцы в замок и свесил их между колен. — Такума неплохо исполняет роль доносчика, по крайней мере, я не сижу здесь, как в пузыре, не зная, что происходит за стенами больницы. Вы облажались, Гето. — Ты даже не представляешь, как. Ино, этот маленький проныра, лишь в общих чертах поведал наставнику об исходе миссии в соседнюю префектуру, упустив огромный пласт информации, касавшийся Кендзяку, что было не удивительно, ведь все, что касалось враждебного чистокровного, умеющего порабощать мертвые тела, обсуждалось за закрытыми дверьми. Нанами слушал с самым что ни на есть сосредоточенным выражением лица, изредка щуря глаз и нервно дергая кончиком рта на обожженной стороне. Сугуру старался говорить кратко, освещая только самое важное и опуская ненужные детали, чтобы не перегружать Кенто информацией и не давать ему поводов копать глубже. И все же голос святого отца окрасился черным, стоило ему упомянуть о связи Кендзяку с кланом Годжо и его попытках присвоить себе тело отпрыска Юудэя. — Прекрати душить меня своей аурой, Гето, — вдруг недовольно произнес Нанами. — Извини, — полукровка длинно выдохнул, успокаивая затрещавшую искрами энергетику. — В общем, ты прав, мы облажались по всем параметрам. — Не знал, что все настолько хреново. Что будете делать дальше? — Поедем в Окаяму, другого выхода нет. Сатору в очередной раз сразится с Сукуной, а я постараюсь прикончить Кендзяку. — Ты самоубийца, — блондин скривился, точно от боли. — Ты не справишься в одиночку. — Что-нибудь придумаю, — Сугуру потер пальцами переносицу. — Черт. Я знаю, кто мог бы помочь нам, но это бессмысленно. Он не согласится, — Нанами покачал головой, удобнее укладываясь на подушки. — О ком ты? Где его найти? — тут же оживился священник, поерзав по простыне. — Это вампир? — Нет, полукровка. — Что ж, тоже неплохо, нам как раз не хватает боевой силы. — Он полукровка, но не охотник. Он отказался поступать в свое время в колледж. — И какой тогда от него толк? — Гето раздраженно вскинулся, позволяя ауре проехаться электрическими мурашками по рукам. — Такой, что он — потомок Сутоку Тэнно и явно обладает полезным козырем в рукаве, — безапелляционно ответил Нанами, заставив собеседника застонать и нервно взъерошить пальцами челку. — Вот и собрались, блять, все трое на один квадратный метр, — полукровка повел плечом, словно сбрасывая с него чью-то невидимую руку, поймал на себе непонимающий взгляд Кенто. — Кендзяку уверяет, что мой предок никто иной как Тайра Масакадо, тот самый, да. Про Сатору сам знаешь. — А ты полон сюрпризов, сэмпай. — Ладно, где искать этого полукровку? А главное, откуда ты его знаешь? — Его зовут Хигурума Хироми, он живет в Матиде. Как-то был в том городе по поручению, помог отбиться от пары низших, — Нанами отвечал так, словно составлял протокол, чеканя каждое слово. — Его способность не боевая, да и сам Хигурума не больно хочет связываться со всем, что касается охотников и нежити. Забудь, Гето, это заведомо проигрышный вариант, Хироми не согласится помочь. — Просто скажи, где я могу найти его! — Сугуру круто повернулся к собеседнику. — Даже если Хигурума в итоге не захочет сотрудничать, я хотя бы попытаюсь привлечь его на нашу сторону. — Молись своему богу, чтобы он не послал тебя нахер сразу, как только на пороге появишься. Стиснув в руке мобильный телефон с вбитым в заметках адресом адвокатской конторы, где работал Хигурума Хироми, святой отец глубоко вдохнул и сделал уверенный шаг вперед, выйдя на беспощадно узкую тропу войны, в конце которой его ждал тот, чьей смерти Сугуру желал больше всего на свете.