искусство выбрать себя

— Ким, блять, смотри, куда идешь! От неожиданности Сынмин почти теряет равновесие и бедром врезается в столик, занятый большой компанией первокурсников. Смерив парня косым взглядом, таким, будто он только что предложил похитить буфетчицу, они тут же возвращаются к прерванному спору, а значит, извинения можно оставить при себе. Но вот тому, кто мгновение назад задел его, извиниться не помешало бы. В столовой слишком тесно, слишком душно. Помещение наполнено слепящим светом, неразборчивым гулом и запахом шкварчащего масла с кухни, а Сынмину так хочется узнать своего обидчика, что он, продолжая мешаться в проходе, поднимается на носочки и вглядывается в сторону выхода. Спины и лица студентов мельтешат, пряча двадцать пятый кадр, — приходится хорошенько постараться, чтобы в конце концов уцепиться за два знакомых плеча, туго обтянутых белой футболкой. Ким закатывает глаза, кажется, ожидавший чего-то большего. Да-да, он понял: если судьба хочет испортить ему настроение, она просто подсовывает ему Со Чанбина. — Раскачался, как незнамо кто, а потом ему, видите ли, места мало, — бубнит он себе под нос. — Придурок. Летний зной испытывает человечество на прочность, загоняет в ловушку стен, точно диковинных насекомых в банку, и наблюдает через оконные стекла, как оно медленно увядает в нехватке кислорода. Сынмин смахивает с носа испарину и вспоминает, что так и не отправил сообщение, которое бесхозно пылится в строчке ввода последние пару минут: «Ты где?». Время идет, а галочки в углу остаются раздражающе-серыми, и каждая секунда ожидания походит на маленькую вечность. Сынмин начинает медленно закипать. Блуждает взглядом по столикам, чтобы просто убить время, и ведь даже уйти — не уйдешь: в эту давку у дверей он точно больше не сунется. Отблески июньского солнца отражаются в металлических подносах, наручных часах и оптических линзах, заточённых в оправы; нещадно бьют по глазам, так что не спрячешься даже под занавесью век, и заставляют признать, что таблетки от мигрени с прикроватной тумбочки захватить все же стоило. В руке раздается долгожданное жужжание. «По диагонали от автоматов». А следом — еще одно: «45 градусов против часовой». Да он, должно быть, издевается! Сынмин обессиленно смотрит в экран, уже с трудом выдерживая тяжесть мыслей, пока среди них назойливой мухой летает одна, невесомая и извечная: почему он вообще когда-то счел хорошей идеей водить дружбу с Хван Хенджином? Ким прикидывает указанные в сообщениях координаты, вновь встает на носочки и без особых надежд окидывает взглядом ряд столиков под панорамной сетью окон, выходящих на университетский сад. Те, кто занял эти места, вступив в схватку с палящим светилом, уже явно жалели об этом, ища спасение в стаканчиках с мороженым и большом холодном американо. По Хенджину, беспечно развалившемуся на ярко-рыжем диванчике, трудно сказать, жалеет ли он. Что-то увлеченно печатая в телефоне, он лишь чаще необходимого потягивает из трубочки кофе, улыбается и тут же прячет вырвавшуюся эмоцию за очередным глотком. Сынмин невольно поджимает губы, кивает одной из своих мыслей, не успевающей задержаться в сознании, и сквозь толпу студентов направляется в сторону друга. — Почему ты всегда такой сложный, а? — начинает он, рухнув напротив. — Написал бы, что у окна сидишь. Я тебе Пифагор что ли, высчитывать, — Хенджин поднимает на него взгляд, продолжая вслепую искать буквы на клавиатуре, и, кажется, почувствовав, что это далеко не конец тирады, откладывает телефон. — Могли бы в коридоре встретиться. Ты видел сколько народу у входа? Я думал, они меня прям там сожрут. И, кстати, почему тебя на паре не было? Ты в курсе, что эта грымза за пропуски потом на зачете валит? Или надеешься, что она тоже поплывет, когда ты глазками похлопаешь? Хенджин пару секунд молчит, убеждаясь, что поток вопросов закончился, и сочувственно усмехается: — Ты чего такой нервный? — А ты чего такой веселый? Ким парирует слишком резко. Упираясь в тишину, он понимает, что переборщил, устало выдыхает и откидывается на мягкую спинку. Плечи наконец расслабляются, молоточки, ударявшие по вискам, постепенно замедляют бой. — Проехали. Извини, тут очень жарко. — Хочешь глоток? — Хван протягивает ему стаканчик, до половины наполненный бодрящей жидкостью. Серебряные кольца на тонких пальцах пускают солнечных зайчиков, и Сынмин спешит поскорее прекратить это. — Пей. У меня от кофе еще сильнее голова разболится. Хенджин в ответ лишь пожимает плечами и прячет коварные блестяшки в тени стола. — К слову, да, — вдруг мягко произносит он. — Что «да»? — Я надеюсь, моих глазок хватит на добрую четверку как минимум, — хитро улыбается, и коварные блестяшки тут же вспыхивают в бездне зрачков — прятать бесполезно. Хенджин всегда был таким. Ну, по крайней мере, все то время, что Сынмин знал его. Несносный, чересчур самонадеянный. Вспышка света, пронзающая полотно чужих будней — мгновенно слепит, но заставляет смотреть. Ему нравилось присутствовать в жизнях людей, становиться дуновением ветра, собирающим бурю, быть первой упавшей костяшкой домино. Он ловил на себе взгляды: вовлеченные, ласкающие, испепеляющие — не столь важно какие, лишь бы смотрели; просыпался в утренних лучах, давно затопивших спальню, полный жажды к удовольствиям, и засыпал, упоенный ими. И жизнь всегда, всегда, ставила на него: он играл решительно и напористо — потому, видимо, был ее любимчиком. А Сынмин, кажется, даже не знал правил. — Так почему на пару-то не пришел? — спрашивает он, вынимая из рюкзака злаковый батончик. — Там бы и поспал. Хван сладко потягивается, подставляя довольную мордашку под жадные касания солнца. В обрамлении смоляных прядей, спадающих на лоб, его кожа фарфорово-бледная; алые губы, слегка потрескавшиеся от сухости воздуха, расплываются в чеширской улыбке. — Я к утру только домой вернулся. Ночка была довольно… интригующей, — последнее слово произносит тягостно, маняще, забрасывает снасть и выжидает, а у Сынмина на языке приторность откушенного лакомства смешивается с уже привычной горечью уязвления. «Ага, как и каждая предыдущая» — думает он. Сценарий диалогов, подобных этому, давно известен, а роль уже начинает въедаться в ребра, да так, что кашлять хочется. Хенджин ждет хоть какой-то реакции, иначе выдал бы сразу, кого, где и сколько раз за ночь. Потому Сынмин мысленно топчет все колкости, цветущие на местах реберных язв, и делает вид, что попался на удочку: — Девчонку какую-нибудь подцепил? — усмехается он, соскабливая ногтем разноцветный край фантика. Желание есть куда-то пропало. — Ну, что-то вроде того… Через три столика от нас сидит компания, только не оборачивайся, — а Сынмину не очень-то и хочется, — Вот та, что блондиночка, — Хенджин подвигается ближе, словно дело требует высокой секретности, хотя подслушать их в бушующем потоке голосов кажется буквально невозможным. — В общем, вчера с ребятами были в нашем баре, она там официанткой подрабатывает. Я бейджик увидел, ну, сказал, что имя у нее красивое, Юци… А она такая «Поищи себе другую жертву, Хван», — он начинает заводиться, подхваченный авантюрностью истории. — Я ее впервые увидел, а она, оказывается, меня уже знает, — уголки губ ползут вверх, можно подумать, от довольства, но тут же сдерживаются грядущим сюжетным поворотом. — И послала меня, представляешь? Сынмин представляет. Каждый раз он надеется, что рассказ оборвется именно так. Девушка будет уже занята, Хенджин окажется не в ее вкусе и далее, далее, далее по списку любовных неудач. Презирает себя за это и все равно надеется, хотя сам не понимает, на что. Сынмин знает, что ему ничего не светит, но этот жалкий огонек надежды внутри, который никак не получается задуть, мешает ему мыслить здраво. Что если Хенджин скрывает, что ему могут нравится парни? А что если ему тайно нравится Сынмин?.. Телефон на столе загорается, оповещая о новом уведомлении, и дальнейший рассказ Хенджин ведет, деля внимание с клавиатурой. — Мы с ней с утра переписываемся. Ну, точнее, последние полтора часа, как я глаза открыл. Я, короче, забыл в баре проездной, случайно, — встретившись с недоверчивым взглядом, добавляет. — Да правда случайно, я сам удивился. И она мне написала, сказала, передаст. — Передала? — Нет еще, я сразу в столовку пришел, не думал, что она тоже тут будет. Сынмин не хочет оборачиваться, не хочет, чтобы его очередная проблема приобретала образ, иначе — не отпустит, будет неустанно кружить в череде надоедливых мыслей. А если сделать вид, что ее нет, она рано или поздно исчезнет, верно? — Так забери сейчас, и все. — Ну нет, — протягивает Хван, — Ничего ты, Минни, не понимаешь, — снова улыбается, припадает к спинке дивана и прикрывает глаза. — Подобным поворотам судьбы надо потакать. И все-таки как он может быть таким?.. Сынмин смотрит на него в поиске ответа и пропадает. Когда Хенджин не видит, Сынмин позволяет себе хотя бы пару мгновений не быть его другом. Он рассматривает контур его лица; мысленно касается, нежно и трепетно, острых скул, наивно страшась, что тот почувствует; останавливается на губах и представляет, как нещадно они могут обжигать. Он безрассудно надеется, что сейчас Хенджин тоже думает о нем; что девушка, сидящая от них через три столика, — не более чем предлог, попытка спрятаться или бросить вызов. Но все это — лишь в мыслях, только на расстоянии, пока Хенджин не видит. Потому что стоит тому открыть глаза… — Ты чего? …Сынмин снова становится его другом. Всего лишь другом. — Ничего. Зачем позвал вообще? — Ким оживленно разворачивает уже потрепанную обертку и откусывает от батончика добрую треть. — Мог просто написать, что соскучился. — Зачем, если можно сказать лично, — Хенджин смотрит безмятежно и спокойно, от чего Сынмину вдруг становится стыдно. — Кстати, что там с той вакансией? Ты подал заявку? Ким оживляется, что-то быстро находит в телефоне и поворачивает дисплей в сторону Хвана. Нещадный свет сливает картинку с темнотой экрана, и парень щурится в попытке прочитать текст электронного письма: «Ваша заявка принята на рассмотрение». — Воу! Это же отлично! Я говорил, попробуй. Переводить мангу явно интереснее, чем посуду где-нибудь мыть, тем более ты все это дело любишь, — Хенджин упирает голову в ладони и наблюдает за тем, как Сынмин сам любуется присланным ответом. — Надеюсь, они не упустят тебя. — Я тоже, — Сынмин улыбается искренне, на грудь разлили свежий мед — становится тепло и сладко. И липко немного: услышанные слова увязают внутри и теперь им не выбраться, только осесть на дно к остальным крупицам фраз и действий, отдаленно напоминающим «любовь». — А как у вашей команды дела? — А… Помнишь, — неторопливо начинает Хван. — Я говорил, что в городскую лигу набирается сборная, по участнику от университета. Оказывается, там дают очень даже приличные стипендии и, если возьмут, можно попробовать пробиться в большой спорт. Он затихает. Что-то менялось в Хенджине, стоило речи зайти о футболе. Менялось, точно однажды ему под льняную ткань рубашки тайком встроили переключатель, и он щелкал каждый раз при упоминании игрового поля. Привычная невозмутимость растворялась в завораживающей ауре серьезности, длинные белоснежные пальцы нервно заламывались, и хотелось крикнуть им «Хватит!», ведь разве можно позволять чему-то столь нежному и хрупкому изводить себя? Между бровей появлялась еле заметная складочка, выдающая беспокойство, однако и эту эмоцию парень всегда вовремя брал под контроль. Были ли это моменты спадающих масок, открытых чувств и случайных актов доверия? Или маски и роли существовали только в голове Сынмина, и его друг не имел о них ни малейшего понятия… — Я хочу быть там, — Хван смотрит на свое блеклое отражение в оконном стекле, и кажется, обращается вовсе не к Сынмину. — Я уже три года здесь штаны просиживаю, лишь бы папочка не расстроился, — с издевкой, элегантно заправляя прядь за ухо, пародирует манеру матери, и ведь выходит до страшного похоже. — Я все равно буду играть. Об стенку расшибусь, но получу свое. А отец пусть подавится этой «достойной профессией». Сынмин изучает его профиль, точно впервые, хотя на деле — в тысячу первый раз, и делает вывод, что сейчас под маской прячется лишь он один, а Хван всегда слишком настоящий. Изнутри рвется желание сжать исстрадавшиеся в серебряном удушье пальцы, отразить коварные блестяшки в своих мелководных зрачках и твердо заключить: — К черту твоего отца. И матушку туда же. Я поддержу любое твое решение, просто потому что это ты. Твоя мечта — и моя тоже. Я хочу, чтобы ты был там, чего бы это ни стоило. Но он топчет, топчет, топчет цветущие ребра, потому что все это — слишком высокопарно, наивно и наружу. Дорожишь дружбой? Значит, твоя ответственность — сохранить ее. Потому Сынмин проглатывает ком горькой искренности, застрявший в горле, и поудобнее натягивает маску. — Ну, все в твоих руках, — фраза бесцветная, как начало, не имеющее конца, но по-другому он вести себя не может: такова цена дружбы, вынашивающей в утробе безответные чувства. Такова цена ее временной безопасности. — У тебя сейчас тренировка? Хенджин отвлекается от отражения, запускает руку в волосы и оглядывает стол так, будто на нем случайным образом могло появиться что-то кроме почти пустого стаканчика от кофе. — Нет, через пару. А сейчас экономика… — устало вздыхает, роняя себе на плечи груз принятия. — А на нее ты зачем пришел? — буднично подначивает Ким и совсем успокаивается, когда встречается с одобрительной улыбкой. — Имей совесть, Минни, и поверь наконец, что у меня она тоже присутствует. Хван поднимается с места, подхватывает сумку со спортивной формой, пластик, держащий в плену умирающие кусочки льда, и салютует, бросив напоследок: «увидимся на стадионе». Сынмин смотрит в спину удаляющегося друга и понимает, что чувствует себя обезьянкой, отыгравшей программу на цирковой арене, вот только аплодисменты почему-то как всегда адресованы дрессировщику. Сминает в руках фантик от злосчастного батончика, даже не помня, когда успел доесть его, и сует в рюкзак. Людей в столовой становится все меньше. Сынмин думает пару секунд и осторожно, будто невзначай, оборачивается. Место через три столика уже оказывается пустым.

***

Поле кипит в движении, охваченное чередой глухих ударов по мячу и какофонией распаленных голосов. Из дальнего угла трибун время от времени раздаются сигналы свистка: это тренер, сцепив в замок руки, щурится ястребом и следит за каждым, точно где-то спрятал лишний десяток глаз. Сынмину же развлечь себя нечем. Разве что привычно коротать время за домашкой. Но сегодня, под натиском полудня, мыслительная деятельность равносильна пытке, поэтому он захлопывает учебник, прячет его в ткань рюкзака и начинает наблюдать за мозаикой красных и белых маек. Кажется, на данный момент это единственное спасение от давящей скуки. Точнее, могло бы им быть, если бы Сынмин хоть что-то смыслил в футбольных правилах… — Приходи! Посмотришь, как я играю, — не унимался Хван во времена первого курса, когда их с Сынмином связывали только слитые ответы на экзамен по истории, дополнительные по английскому и случайные встречи у витрины кафетерия. — Тебя никто не прогонит, туда часто кто-то приходит посидеть. Девчонки, например… Тогда Хенджин все еще верил, что такие аргументы на Сынмине работают. Тогда он Сынмина еще не знал. А Ким в ответ мялся, неуверенный, хочется ли ему вообще узнавать Хенджина. Они были заведомо разными, не сходились в интересах, мечтах и темпе жизни, смотрели на мир через очки разного цвета, и это кормило сомнения. Однако — такое бывает — каждый раз неосознанно возвращались друг к другу, и все тут же вставало на свои места. — Я подумаю, — в конце концов отвечал Сынмин, а Хенджина такой ответ вполне устраивал. По какой-то причине он был уверен, чувствовал, что Сынмин придет. Тема сменялась, уступая место беззаботной болтовне, смеху над глупой шуткой, собранной из каламбуров, и дурачеству солнечных зайчиков, которых мы так часто видим в старых воспоминаниях, даже если на самом деле отражать их было нечему. Сынмин и правда побывал на первой тренировке, побывал и на второй, но понять, за что Хван так горячо хвалил этот спорт, все равно не смог. Впоследствии он решил ходить только на отчетные соревнования в качестве старой доброй моральной поддержки: хоть и не скандировал кричалки вместе с остальными болельщиками, но, наблюдая с верхних рядов, каждый раз задерживал дыхание, как только мяч подбирался слишком близко к воротам, и хлопал так громко, будто от этого зависел исход всей игры. Хенджин, видя друга среди зрителей, приветственно махал ему и, усмиряя дыхание, улыбался, как обычно улыбаются дети, замечая свой рисунок, помещенный родителем в красивую рамку, — с благодарностью, идущей от горячего сердца, и безобидной капелькой самодовольства. На третьем году обучения Сынмину довелось проводить время на трибунах чаще обычного. Он и не заметил, в какой момент начал предпочитать такой досуг скучным лекциям и зачастую даже свободному времени: приходил, устраивался где-нибудь с краю, подальше от тренера, чтобы тот не имел возможности завести с ним разговор, и занимался своими незамысловатыми делами, пока Хван отрабатывал приемы и забивал решающие голы. Он ни на толику не приблизился к футболу, нет. Однако набирая на клавишах ноутбука эссе, дедлайн которого только через две недели, читая мангу или убивая время в мобильных квестах, Сынмин время от времени оглядывал тренировочное поле и среди двух десятков игроков искал номер восемь. Что плохого в том, чтобы наблюдать за игрой друга? Ровным счетом ничего. До тех пор, пока не ловишь себя на том, что не хочешь, чтобы этот взгляд заметили. Это произошло где-то между заурядным вторником и первыми осенними холодами. Или, быть может, то был четверг, а за окном уже зябли нагие деревья. Сынмин помнит только теплый свет все в той же университетской столовой, открытую коробочку монпансье на середине пустого стола и Хенджина, пытающегося сделать из мятой салфетки кролика. О чем они говорили в тот день? Шел ли дождь? И была ли на столе другая еда?.. Это произошло между белоснежным зверьком из мятой салфетки, потерявшимся среди разноцветных конфет, и мыслью, внезапно пронзившей голову Сынмина, ворвавшейся без стука и обосновавшейся среди пыли безрассудных идей… «Он такой красивый». Мыслью, превратившей их дружбу в бомбу замедленного действия. Таймер — сердце, которое бесстрастно ведет обратный отсчет, пока Хенджин порывисто прижимает кого-то к холодной стене клуба, рисует на тонкой шее вязкими поцелуями и любит, даже если ненадолго, примитивно, совсем не по-настоящему. Сынмин отчаянно завидует даже этому и боится того, что произойдет, когда цифры таймера достигнут пресловутых нулей. Лучше бы Хенджину наконец догадаться о причине внезапных грубостей и вдруг появившейся дистанции с расстояние вытянутой руки, чтобы не пришлось самому рассказывать о цветущих ребрах под синевой рубашки-поло. Чтобы Хван добровольно оставил его, ведь сам Сынмин уйти не может. Так уж работает привязанность: на его ключицах никогда не будет нарисована взаимность, а он все равно будет держать ворот открытым. Сынмин хочет вывести чувства до стартовых настроек, освободиться от оков, при этом не сбегая из места заточения. И если тепло вытесняется холодом, а тишина — шумом, значит, и любовь можно вытеснить обратной ей эмоцией, так ведь? Должен ли он научиться ненавидеть того, кто засел в мыслях так прочно, что попытки выдворить уже до глупого бесполезны? Он старается. Но между двумя переменными всегда найдется третья, которая рушит логическую цепочку до основания. Прежде всего Хенджин — его друг, а с друзьями так не поступают. Круг замыкается, закрывая все пути к отступлению. Хенджин влюблен в футбол, а Сынмин, как дурак, влюблен в Хенджина. И этого вполне достаточно, чтобы, уже на дух не перенося вид игрового поля, все равно смотреть. Но только тогда, когда Хенджин не видит. Тренер дает свисток и складывает руки в полюбившемся Сынмину жесте — тайм-аут. Игроки примыкают к своему зоркому вожаку, занимая места на трибунах рядом с ним, и только сейчас, глядя на пустую площадку, Ким замечает насколько пейзаж обездвижен. Горло сковывает желание ощутить хотя бы малейшее дуновение ветра. От удушающей мысли спасает Хван, легкой трусцой направляющийся в его сторону: майка, помеченная номером восемь, прилипла к торсу, кожа — топленное масло, на разгоряченном лице — пара прядок, выпавших из небрежно собранного хвостика. Сынмин достает из рюкзака воду, купленную в автомате кампуса — брал себе, но Хенджину сейчас явно нужнее — и протягивает другу. — Ты Ли Феликса знаешь? — на выдохе произносит тот, забираясь на ряд выше. Ким на мгновение задумывается, роется в памяти, проходясь по скромному списку знакомых, но никого с похожим именем не находит. — Нет. А кто это? Хван, пропуская вопрос, осушает бутылку на одном дыхании. Несколько капель стекают по подбородку, соединяясь с дорожками пота на острие кадыка, и тут же прячутся в ворот майки. Жмурясь и жадно хватая воздух, он наконец приходит в чувство и указывает на телефон: — Найди его страничку. Только быстрей, а то скоро опять выбегать. Ким больше не задает вопросов, заходит в сеть и вводит имя: Ли Феликс. Первая ссылка — кажется, именно тот, кто им нужен: два общих друга и репост записи о грядущей игре с соседним кампусом. Сынмин бегло листает ленту постов и первый десяток фотографий из выложенной сотни. Парень выглядит довольно мило: пшеничный маллет, рассыпанное золото веснушек и очаровательная улыбка, украшающая почти что каждый снимок. Ким поскорее смахивает фото, поймав себя на мысли, что перед ним зажгли второе солнце, а он с одним-то сегодня справляется из последних сил. — Я кое-что услышал в раздевалке, — голос у самого уха возвращает в реальность. Хенджин, как ласковый зверек, опустил подбородок на плечо Сынмина и вместе с ним разглядывает открытый профиль. — Это, — он снова тычет пальцем в экран, — Сын тренера городской сборной. Ким поворачивается к нему. Лицо Хенджина в паре сантиметров. Слишком близко, слишком возможно. Мысли поражает короткое замыкание: он прямо перед ним. Он уже его лучший друг. Сынмин подобрался ближе всех. Хван его любит! Если сейчас взять и просто сойти с ума, испытать судьбу и наконец попробовать войти в игру… Не дури, Ким Сынмин. Это всего лишь навязчивая идея, временное помешательство. Не дури и не становись первой упавшей костяшкой домино. Твои бестолковые чувства того не стоят. — Отодвинься, ты мне прямо в ухо дышишь. Хенджин смеется, мягко и податливо, выпрямляется и стряхивает с плеча невидимые пылинки. — А, и еще он завтра будет на нашей тусовке, — говорит он, и под ресницами снова начинают бесновать блестяшки. — Я подумал… — Хван, тебе персональное приглашение выслать?! — оба вздрагивают от резкого возгласа тренера, и Хенджин, уже готовый бежать обратно на площадку, вдруг застывает. — Кстати, не жди меня, я домой с ребятами пойду. Мне нужно ещё кое-что узнать, — и вот опять он заламывает пальцы, теперь уже свободные от серебряных оков. — Прости. Сынмину и правда немного обидно, не столько за потраченное время, сколько за напрасные ожидания. Хотя чего он, собственно, всегда ждет? — Все окей, я как раз доделал, что хотел. — Хван, ты прям-таки напрашиваешься! — раздается громом среди под стать ясного неба. В глазах Хенджина ноль страха и бесконечное довольство тем, что Ким не расстроился. — Отлично! Тогда я тебе напишу! — бросает он на бегу. Сынмин слышит его лишь краем уха, опускает взгляд на колени и встречается с открытой фотографий Ли Феликса. Он возвращается домой измотанный и липкий, мечтающий о ледяном душе и обезболе с прикроватной тумбочки. Этот день — его тюремная камера: тянется бесконечно долго и бьет солнцем по оконным стеклам, точно лампой на допросе. Сынмин закрывает шторы — синие, как его любимая футболка с Сонни Боем, и тяжелые, как мысли о Хенджине. Комната погружается в подобие темноты и прохлады. В десять вечера он валится на кровать и пытается уснуть, отказываясь доживать остатки этой паршивой пятницы; надеется, что грядущая ночь достаточно голодная, чтобы съесть все его проблемы. А с наступлением полночи, понимая, что бой молоточков по вискам окончательно спугнул сон и выжидать его бесполезно, открывает в браузере новый том. К утру Сынмин наконец проваливается в объятия дремы, и под ее тихий снотворный шепот надеется проспать до самого понедельника.

***

Он просыпается под вечер субботы. Мрак, окутавший маленькую, невзрачную комнату, сливается с изнанкой век, и моргание — скорее рефлекс, нежели вынужденная мера. Какой сейчас час? Сынмин вспоминает о шторах: вместе с истязателем-солнцем они скрыли от него понимание времени. Электронные часы в углу показывают половину шестого. Ким топит лицо в ладонях, тянет затекшее тело к изголовью кровати и вслепую шарит рукой по ветвистым складкам покрывала: телефон должен быть где-то здесь... Но ничего не находит. Он нехотя спускает ноги с кровати и, когда ступни касаются прохлады пола, впервые со вчерашнего дня чувствует в теле приятную расслабленность. Глаза по прежнему слипаются, готовые воедино слиться с темнотой. Где-то в тяжести подушек телефон вдруг подает признаки жизни, протяжно гудит и силком вытягивает Сынмина на поверхность реальности. Он спасает гаджет из под постельного завала и, не глядя проведя пальцем по экрану, прикладывает к уху. — Я сплю, Хенджин. На другом конце провода приглушенно шумит музыка, биты добираются до мембраны висков, так что приходится отодвинуться от динамика. — Мне срочно нужно, чтобы ты приехал, — голос Хенджина нарочито спокойный, но по невнятности некоторых звуков Ким подмечает, что тот кусает кожу у ногтевой пластины — вот же дурацкая привычка, вечно этим беззащитным пальцам достается. Сынмин собирается с силами и, игнорируя ломоту в теле, направляется в ванную. — Что случилось? Смотрит в зеркало. Усталость, вышедшая на охоту, затаилась в отеках под глазами и пробралась в каштановую копну волос, обычно аккуратно уложенную гелем. Выглядит так же помято, как салфетка, неумело сложенная в кролика. Отвратительно. — Я тебе все объясню на месте, только приезжай, пожалуйста, — Хван звучит, как перетянутая гитарная струна, и хочется бросить трубку, чувствуя, как она вот-вот лопнет. — Минни, я рискую не попасть в сборную. Сердце ударяется о ребра, сминая пару лепестков и оставляя под ними непримечательную трещинку. Он спокойно может закрыть солнце доспехами штор, убаюкать бессонницу чтением очередного незамысловатого сюжета, но все его попытки противостоять своим глупым чувствам, разросшимся до самой гортани, в секунду становятся бессмысленными. — Скинь адрес, я постараюсь побыстрее. Достаточно просто на мгновение перестать бороться.