искусство выбрать себя

За спиной смыкаются двери лифта. В нос бьет запах сигарет и дешевой краски: должно быть, одно из граффити, которыми поросли стены, еще совсем свежее. Из источников света — только зажатая кнопка шестого этажа и тусклая лампочка над головой, в подрагивании доживающая свои последние дни. На таком лифте разве что в ад и спускаться. В зеркале, игнорируя разводы непонятного происхождения, Сынмин встречает свой взгляд — уставший и пустой даже после двенадцатичасового сна. Кажется, он до сих пор не до конца осознает, где находится и насколько происходящее реально. Серая футболка, вслепую найденная на полке шкафа, всего на пару тонов отличается от лифтовых стен. Впрочем, как и цвет лица: от собственного отражения начинает тошнить. Парень быстро поправляет волосы — единственное, над чем заморочился перед выходом, и спешно отворачивается. Так-то лучше. Последние три этажа к зеркалу он едет спиной. Из трех квартир нетрудно вычислить нужную. Дверь одной приоткрыта: из маленькой щели вырываются разноцветные огоньки, незнакомая музыка и чей-то звонкий смех, кажущийся до очевидного наигранным. Сынмин не решается войти. На цветах под ребрами паразитирует тревога, заползает в и без того тяжёлую голову; Ким приказывает вздымающийся груди утихнуть, но та не слушается и продолжает качать избыток кислорода. Ему не нравятся подобные места. Он в них чужой, а чужаков обычно разглядывают, испытывают и гонят в угол. Сынмин знает, что, переступив порог, он захочет сделать шаг обратно. В таком случае, стоит ли вообще заходить? Он открывает переписку и видит, что сообщение «я приехал», отправленное три минуты назад, прочитано, а значит, пути назад нет. Пропускает один удар сердца, и пока следующий его не настиг, заходит внутрь. Лофтовое пространство заполнено людьми. Встречает его отсутствием кислорода, шумом и приторно-сладким запахом — кто-то рядом курит клубничные сигареты, кажется, настолько дешевые, что Сынмин на секунду сочувствует этим розовым легким. Над ухом раздается тот самый кукольный смех и мгновенно утопает в нарастающем бите электро. Фиолетовый неон въедается в сетчатку глаз — чтобы вывести пятна, должно быть, придется купить растворитель. Сынмин слишком серый для этого места. Это заметно. Откуда-то из толпы появляется Хван. На нем красный пиджак, купленный две недели назад на распродаже, и десяток серебряных безделушек. На нем столько цвета — и ничего лишнего. Красивый, как всегда. Ким теряется. Иногда он забывает, что перед ним всего лишь его лучший друг, чьи вещи бывают такими же серыми, как вещи Сынмина. Чьи шутки бывают такими же глупыми, как сам Сынмин. Иногда, к несчастью, он вспоминает, что влюблен в Хенджина, и больше не может оторвать от него взгляд. А под ребрами неистово цветет. Они оказываются лицом к лицу, и Ким ловит глаза друга в разводах бензина: какие-то дурные — бросишь спичку и полыхнут. Он мог бы подумать, что дело в выпитом алкоголе, но Хенджин никогда с этим не перебарщивает, а значит, он опьянён чем-то другим. Коктейль решимости, паники и азарта. Пугающая смесь. — Наконец-то, пошли, — он тянет друга за руку, к толпе, к звуку, в кислоту неона, но Сынмин не двигается с места. — Куда пошли? В чем дело? Сынмину здесь не нравится. Все это — ему не нравится. И Хенджин сейчас совсем не похож на того, кто рассеет одолевшую панику. Наоборот. Слишком импульсивный, хаотичный, небезопасный. Раньше, когда Хван уговаривал Кима прийти на подобного рода вечеринки, он всегда держался поблизости, не давал потеряться и уж тем более заскучать. И хоть у Сынмина никогда не получалось расслабиться по-настоящему, он был рад просто находиться в компании друга. Но сейчас у Хенджина была цель. И раз дело касается попадания в сборную, Сынмину придется приручить свои страхи и позволить бензину полыхать. — Отвлеки Чанбина. — Что? — Сынмин смотрит на Хенджина так, будто видит впервые. Он всю дорогу обдумывал, что могло стрястись, готовился услышать многое, но совсем не ожидал, что дело хоть каким-то образом коснется Со. Хван терпеливо вздыхает и теперь более бережно выводит его в прохладу подъезда, прикрывает за собой дверь и оставляет их двоих в беспокойной тишине. — Помнишь, мы вчера Ли Феликса искали? Я про него в раздевалке от Со и услышал. Это он его сюда позвал. Ким вспоминает солнечного мальчика, имя которого потерялось в карусели прошлого дня, и морщит нос. Он предпочёл бы вычеркнуть эти мерзкие сутки из памяти, однако, по всей видимости, с этим придется повременить. — Мне было интересно, зачем. Ну, странно же, за пару дней до отборочных ни с того ни с сего приглашать сына тренера, когда он даже не в нашем кампусе учится, — глаза пламенеют, как крыши старого Лондона. — По-моему, Чанбин решил его склеить. — Чего? — Сынмин хлопает глазами, не понимая, в какой момент начинать смеяться, потому что все это походит на глупую шутку. — С чего ты взял вообще? Хенджин облизывает губы и смакует на языке привкус бензина. — А разве не очевидно? Он от него с начала тусовки не отходит. Ну, и мне ребята вчера нашептали… С таких фраз и начинаются плохие истории. Хван поднимает легкий ветерок, а по ту сторону уже зарождается буря. — Феликс, оказывается, — взгляд, ведомый раздумьями, ловит пустоту и, вдруг срываясь с поводьев, возвращается к Сынмину. — Тоже по мальчикам. Беспокойное «тоже» врезается в слух. Приходится потратить несколько секунд, чтобы убедить себя: речь не о нем. Сынмин упорно пытается игнорировать параноидальные мысли, концентрируясь на разговоре, однако все это и правда кажется ему перебором. Для последних изнурительных дней, для его неумелой влюбленности и для него самого… такого. На нем старая серая футболка, и волосы аккуратно уложены гелем. А Хенджин великолепен в своем пылающем красном, хотя, вероятно, даже не прикладывал к этому особых усилий. Не дурак ли Сынмин рассчитывать хоть на что-то? — Хенджин, я не хочу иметь никаких дел с Со, — нервно чеканит Ким. — Ты же знаешь, какой он сложный. Давай лучше я Ли отвлеку? — Никакой он не сложный, кто тебе такое сказал? У него, вон, пол-университета друзья. Просто займи его чем-нибудь, разговори. Он любит поболтать. О футболе там… — Да блин, — обрывает его Сынмин. — Я даже не шарю в вашем футболе! Мне у него несколько часов правила выпытывать?! Ким не знает, что его раздражает, а лучше сказать, пугает больше: ввязываться в эту сомнительную игру, принимая на себя половину ответственности за будущее Хвана, или набиваться в так называемые друзья к Со Чанбину, прекрасно понимая, насколько это унизительно. — Не заводись, Минни. Просто придумай что-нибудь, — Хенджин умоляюще потирает ладони, спутанные серебром, и впервые за последние минуты в его зрачках поселяется трезвость. — Я бы не просил, если бы это того не стоило. В желудке вместо хваленых бабочек трепещут сомнения, кусаются и плетут себе кривые коконы. Сынмин ходит по тонкой грани, и к чему приведет следующий шаг — известно только дну пропасти. Но что если все это хоть как-то сдвинет ситуацию с мертвой точки? Потому что Сынмин устал изо дня в день проживать один и тот же сценарий, зная, что конец его ничем не удивит. Устал от того, что все предательские фантазии, которые он так старается игнорировать, нападают с двойной силой и мешают думать. Устал видеть болезненно-прекрасные сны и на утро тушить их о ледяную реальность. Сынмин просто устал мучить себя. Поэтому, быть может, сегодняшний вечер изменит хоть что-то. Он будет надеяться на это. И поможет Дьяволу сжечь мир, если тот пообещает ему хоть малейший шанс на взаимность. — Ладно, — хочется сказать что-то еще, но все слова вдруг становятся такими пустыми, а тело окутывает прежняя усталость. Они уже собираются вернуться в квартиру, но: — Стой. Хван выжидающе смотрит. — Почему по телефону все сразу не сказал? Тихий смешок, кажущийся таким знакомым и мягким, отражается в остывшей синеве стен. — Боялся, что не приедешь, — и будто бы невзначай, просто чтобы удостовериться: — Но ты бы все равно приехал, да? Они возвращаются в клубничное марево, встречая глазами вспышки света, и в шуме музыки Сынмин больше не слышит свои мысли.

***

Где-то на диванчиках в углу лофта, по словам Хвана, Со Чанбин уже сорок минут воркует с сынишкой тренера. Честно сказать, Сынмину хочется поскорее лицезреть этого Ли воочию: уж слишком много шума вокруг него за последние два дня. Он следует за Хенджином по пятам, неловко протискиваясь между людьми, пока сам Хван несется ветром, как если бы в помещении не было никого, и вдруг останавливается. — Та-ак, — суетливо тянет он, вглядываясь куда-то в другую сторону. — Чанбин! Там! Иди, найди его, пока он отвлекся. А я займусь Феликсом. Хван тут же ныряет в толпу, и последняя фраза растворяется в припеве какой-то популярной песни — кажется, она попадалась Сынмину в плейлисте с рекомендациями. Он протирает глаза, заставляя себя наконец-то почувствовать реальность, и в последний раз смерив тоскливым взглядом призрачный след друга, идет в указанном направлении. Тело двигается на автомате, а в голове — пустота. Сынмину остаётся только надеяться на благосклонность судьбы или на то, что где-нибудь по пути он просто исчезнет. Спустя минуты скитаний между громкими компаниями и распаленными танцем телами Сынмин всё-таки видит Чанбина. Тот стряхивает с рук остатки воды и пробирается обратно к диванам. Ну, начинай думать, Ким. Думай. Он ищет хоть какую-то подсказку. Что-нибудь. Но вокруг — ничего кроме раздражающих слизистую неоновых вывесок, развлекающихся студентов и, о, Господи, парочки, целующейся прямо у него под боком. Он нервно выдыхает в их сторону, так, чтобы точно услышали, но этот бунт тонет в музыке, как и все остальное. Обидно. Мысли щекочет желание сотворить какую-нибудь пакость, чтобы выместить раздражение. Сынмин вспоминает о Чанбине и решает направить этот порыв в нужное русло. — Сынмин, блин, ты реально что ли ходить не умеешь?! — выдает Со на автомате, когда сокурсник чуть ли не с разбегу врезается в его плечо, а секундой после смотрит с лёгким недоверием, будто стал свидетелем дешевого розыгрыша. — Погоди… Ким? А ты тут что забыл? А Сынмину бы и самому знать ответ. Кто-нибудь скажет, что он тут, черт возьми, забыл? Мечется взглядом по сторонам, суетливо вытирая ладони о грубую ткань джинс, и надеется на спасительное исчезновение до тех пор, пока молчание не становится странным даже для него самого. — Я тут… — ну же, соображай быстрее. — Решил развеяться. Ну, типа того. Нервный смешок в конце вырывается рефлекторно, и Сынмин кое-как сдерживает желание стукнуть себя по лбу или скорчиться в немом крике. Каким же идиотом он сейчас выглядит. Просто отстой. — А, ну, круто, — Чанбин с небольшой заминкой похлопывает его по плечу, полагая, что такого взаимодействия будет вполне достаточно для завершения этой неловкой встречи. — Развлекайся. Он собирается уйти, но останавливается всего в одном шаге. Со опускает взгляд на свое запястье, и рука Сынмина с него тут же срывается, точно мышь, в последний момент ускользающая из под хлыста мышеловки. — Ты сегодня даже страннее обычного, Ким, — настороженно усмехается футболист. — Ну, и чего тебе? Такси до дома, пожалуйста, и десять часов под кипятком душа, чтобы вместе с ошпаренной кожей смыть отвращение к самому себе. Насколько глупо надеяться, что Хенджин сейчас появиться из ниоткуда и скажет, что спектакль отменяется? Что эта унизительная пытка закончится, не успев начаться? Видимо, очень глупо, потому что секунда сменяет другую, а люди все так же танцуют, смеются и наслаждаются вечером, и всем плевать на то, что Сынмин не хочет во всем этом участвовать. Всем плевать, что он просто хочет уйти. Внезапно его настигает чувство одиночества. Ему не грязно, не раздражённо. Одиноко. Его окружает столько людей, среди которых его лучший друг, а он все равно чувствует себя никому не сдавшимся. Может, в нем какая-то проблема? Почему он не вписывается? Сынмин смотрит на Чанбина и мысленно смыкает железные обручи на своих ломаных запястьях. Будь что будет. Честно. Уже плевать. — Мне скучно одному. Слова лезут изнутри ядовитыми змеями — закрыть рот и не выпускать, чтобы не было так противно. Со даже не думает скрывать эмоции. — И что? Анекдотов тебе рассказать? — уголок губ тянется вверх в привычной насмешке — персональной, для Сынмина. Ким стойко выдерживает глаза в глаза, но хвалить себя за это не смеет, потому что, кажется, сейчас ему по большей мере и правда все равно. Тем же лучше: притворись он тряпичной куклой, играющей в чьем-то жалком спектакле, потом можно будет запросто пустить себя на лоскуты. Он поджимает губы в подобие улыбки и выдает все дружелюбие, на которое только способен в адрес футболиста. — Слушай, мы как-то не с того начали. Есть такое? — Сынмин закусывает внутреннюю сторону щеки, впитывая металлический привкус. Так-то лучше. — Может, зароем топор войны, все дела? Чанбин пытается сдержаться, но смех вырывается сам собой. Тонет в шуме вечеринки, и Сынмин впервые этому благодарен. — Боже, Сынмин, ты выпил что ли? Какой топор? Лучше поезжай домой, отоспись. А то выглядишь… — Со не заканчивает фразу, выражая пропущенный эпитет в гримасе. Сынмин знает, как он выглядит. Прекрасно знает. И сон вряд ли что-либо исправит. — Я вообще-то не пил. Я серьезно, — в голове, как мантра: это ради Хенджина, ради Хенджина, ради Хенджина. — Посиди со мной немного. Чанбин несколько мгновений изучает Сынмина, пытаясь найти хоть малейший намёк на шутку, и, видимо, поверив в отчаянную искренность, меняется в лице. Со расслабляется, и оборонительная маска уступает место чему-то непривычно естественному. Ему и правда становится интересно, а Сынмину — немного страшно. — Ну, ладно, пошли, выпьешь со мной, — парень минует Сынмина, и последнему остается лишь двинуться следом, заглушая сигналы тревоги мнимой радостью. Начало его горькой миссии положено. Они идут к барному столу вдали от танцпола: тут меньше людей и почти не видно лиловых языков неона, только виски отчего-то по-прежнему сдавливает едкой клубникой. Чанбин копается в коробках, подхватывает оттуда пару бутылок соджу и пакет с закусками, разливает по стаканчикам и, ставя все перед Сынмином, садиться рядом с ним. — И о чем ты хотел поговорить? Ким заглядывает в свой напиток и понимает, что с удовольствием выпил бы сейчас прохладной воды — от мысли о ней в горле пересыхает. И все проще простого, вода-то тут точно найдется, вот только на трезвую голову он этот разговор не вывезет. Не хочет вывозить. Если есть хоть какой-то шанс, что алкоголь позволит забыть этот вечер, как страшный сон, то Сынмин согласен высохнуть до костей. Пустив воздух сквозь зубы, он делает глоток. — Не знаю. Подумал, если я тебя узнаю получше, ты станешь раздражать меня чуточку меньше, — он старается говорить приятельски, шутя, но язвительность уже вошла в привычку. Выходит скомкано. Чанбин качает головой и, постукивая подушечками пальцев по столешнице, за раз отпивает из своего стаканчика добрую треть: видимо, побыстрее свалить хочется не только Сынмину. — С чего ты взял, что мне хочется, чтобы ты узнавал меня получше? Мы с тобой даже не общаемся. Ты просто ходишь и портишь всем настроение, мне в том числе. — Эм, — Ким отстраняется, не готовый к такому напору. Вот поэтому он и не переваривает Со так же, как их дурацкий футбол. И о каком дружелюбии говорил Хенджин? Бесит. — Ничего я не порчу. Я с нормальными людьми нормально общаюсь. Он вдруг замолкает, осознав, что слишком быстро поддался эмоции. Такими темпами они и пяти минут вместе не просидят. Нужно бы сгладить углы, пока не поздно, но Чанбин опускает пластик на стол и поднимается с места, и сердце Сынмина срывается к полу. Испуг парализует тело и берет холодной хваткой за горло. — Ты куда? — выдавливает он. — Проводить вечер с нормальными людьми. А ты лучше найди своего Хвана и с ним поболтай. Он вроде где-то тут шатался, — Со травит его словами, как таракана, и Сынмин на секунду думает, что это вполне заслужено. Чанбин не обязан участвовать в этом цирке. Впрочем, как и Сынмин. Они оба могли бы быть сейчас где-то, где им самое место. Где-то явно не за этим барным столиком в компании друг друга. Чанбин вновь уходит, а Сынмин отпускает тормоза. Если сразу достать до дна, хуже уже не будет, так ведь? — Стой! — в его распоряжении только голос, потому что туловище сковали доспехи тревоги. — Я просто не привык к таким местам, и я… Я правда хочу узнать тебя получше. Пожалуйста. Все хорошо. Он просто должен отвлечь Чанбина на ближайший час. Ничего страшного ведь не происходит, верно? И чего он так распереживался? Все хорошо. Это такой же день, как сотни предыдущих. Такими будут и все последующие. Очередной день, где ничего не случится, потому что, сколькими бы надеждами Сынмин себя ни отравлял, он Хенджину не нравится. Все хорошо. Он просто помогает другу, и чувства его, отвратные до измождения — глупые, неуместные, придуманные из ничего, — только его проблема. Хенджин ничем ему не обязан. Сынмин бы и сам себя никогда не полюбил, а потому… Все хорошо. — Давай сыграем в игру? — улыбается Сынмин и на мгновение кажется действительно милым. — Будем угадывать факты друг о друге и пить на проигрыш. Чанбин какое-то время стоит к нему спиной. Напряженные плечи выдают внутренний диалог — остается только додумать недостающие слова, но суть ясна. Сынмин в последний раз ставит на благосклонность судьбы, и она в кои-то веке выбирает его. — Скукотища, — Со возвращается на место и неаккуратными движениями, скрывающими шлейф обиды, подливает до краев. — Ну, ты тогда и начинай, раз предложил. Он нервно кусает губы, пытаясь сбить с себя излишнюю едкость. Понимает, что мог спокойно уйти, однако решил дать шанс то ли Сынмину, то ли самому себе. В конце концов, их и правда не связывает ничего, что подпитывало бы такую открытую неприязнь. Вывести отношения в ноль уже звучит, как неплохая идея. А Ким дышит слишком часто, стягивая нервы в тугие узелки. Он понятия не имеет, что хочет знать о Чанбине. Довольно трудно выбирать из списка, содержащего один единственный пункт: «Ничего». Радует только то, что большим дураком он уже точно не окажется. Выдает первое, что приходит в голову: — У тебя есть кот. Со хлопает глазами и поджимает губы, пряча улыбку. — Неожиданно. Но нет, в детстве только собака была, — он смотрит на Сынмина и взглядом указывает на стаканчик. — Пей. Ким осушает содержимое до дна, игнорируя кисловатый вкус на языке. Пока что всё идет по плану. — Так, — Чанбин хрустит чипсами из пакета и, подбирая факт на долю Сынмина, уводит глаза в потолок. — Допустим, ты… Похож на того, кто слушает инди-рок. Сынмину кое-как удается скрыть удивление. Вероятно, футболисту просто повезло. Дуракам, как говорится… Нет. Хватит. Со не делает ничего плохого. Скажи спасибо, что он вообще с тобой разговаривает. На душе отчего-то остаётся след, похожий на прикосновение подушечки пальца к замерзшему стеклу. Неужели, правда просто повезло? — Ну, допустим, — поддаваться этому внезапному дружелюбию Сынмин все равно не собирается и без лишних пояснений идет дальше. — У тебя в гардеробе одни футболки. Говорит, чтобы подколоть, даже не со злобы, скорее по привычке, а Чанбин, покручивая в руках стаканчик соджу, вдруг расплывается в улыбке — на десяток градусов теплее, чем позволяет температура их отношений. — Вообще, да, так и есть, — лёгкий смех закрадывается в слова, и парень немного забывается. — У меня их целая коллекция. Само как-то получается: иду за новым рюкзаком, а возвращаюсь с двумя футболками. Сынмин невольно вспоминает свой шкаф, забитый принтованными кофтами с любимыми аниме и логотипами музыкальных исполнителей. Забавно. Странное чувство — щекотное и скользкое. Он не хочет знать, что общего у него с Чанбином. Не хочет, и все тут. Но признать, что наличие общих интересов хоть немного ослабляет хватку на горле, ему все же приходится. Ким угадал, а значит, выпивку он пропускает. К сожалению. У него получается попасть и в следующий свой черед. Голову посещает раздражающая мысль, что он слишком старается, а Чанбин отчего-то уже не так сильно бесит. Вот это уже — не по плану. Он не хочет ни с кем сближаться. Зачем ему сдался этот Со? Да даже если он и правда весь из себя дружелюбный, общительный и вообще на вес золота, Сынмину он не нужен. У Чанбина хорошие друзья, которые играют с ним в команде по футболу; они сидят большой компанией в фудкортах и делятся историями — о девушках и о парнях. Чанбин всегда громко смеется и смотрит прямо в глаза. Он так открыт миру, как Ким никогда не сможет себе позволить. Это бьет по нему каждый раз при взгляде на Со, но себе он в этом никогда не признается. И уж тем более не признается Чанбину. Потому что он не хочет ни с кем сближаться. Факт сменяется фактом. Стаканчик футболиста оказывается пуст так редко, что Ким начинает пугаться: откуда ему столько известно? Хотя, может, он просто разбирается в людях в разы лучше, чем это делает Сынмин. Чанбин пытается вспоминать какие-то детали и раздумывает над догадками, а Сынмин больше не страется и говорит вещи, на Чанбина совсем не похожие; извиняюще поджимает губы, мол, не повезло, и выпивает стакан соджу залпом, наливая следующий. Сынмин не хочет никого узнавать. Он хочет просто поскорее напиться. Зачем? Чтобы потерять суть. Забыть, зачем он здесь и кто его позвал. Выкинуть из головы последний год жизни и хотя бы пару часов не думать. Ни о ком. Он топит себя спиртным. И дело уже не в вечеринке с ее слепящими красками и не в отторжении к Чанбину, за которое Ким цепляется, как за последнюю спасательную шлюпку. Он топит себя, чтобы перестать быть Сынмином — влюбленным, слабым, униженным. Он не дурак. Он понимает, в какое положение попал. Он проигрывает этим красивым девушкам, проигрывает Хенджину в игре с судьбой. Проигрывает себе, добровольно прячась в объятия боли, пока та за его спиной точит нож. Сынмин хочет хотя бы пару часов не быть таким. И жульничество помогает как можно быстрее ослабить мысленное удушье. После седьмого стаканчика, выпитого залпом, дышать становится приятнее. Сладкая пелена покрывает разум, пряча его от назойливого роя мыслей. Сколько ещё надо выпить, чтобы выключить мозг насовсем? Чанбин что-то рассказывает про свой прошлый день рождения после того, как Ким попытался угадать его знак зодиака, и рассеянный слух вдруг пронзает имя. Сочетание букв, ставшее для Сынмина адским хлыстом. — …и Хенджин просто выхватывает у меня телефон и набирает тренеру, только представь эту картину… В теле взрываются тысячи мин, реагируя на чересчур резкое столкновение сердца о ребра. Хван ударяет в голову, как сладкий яд, и это пьянит быстрее выпитого спиртного. Слишком резкий скачок от беспамятства к новому сумасшествию — до смерти опасно. Интересно, а может, он сейчас где-то неподалеку? Может, он даже смотрит? Сынмин надеется, что это так. В горле сворачивается неприятный ком, и мысли вновь приобретают форму — грязную и угловатую: посмотри, как хорошо мне может быть без тебя. Я могу безостановочно отпускать шутки и смеяться неприлично громко, пусть и наигранно. Пить так безрассудно, словно каждый следующий глоток — мой тост за безразличие. Я могу уделять несоизмеримую долю внимания всем тем, кто не ты. И всё это вовсе не ради того, чтобы ты заметил, нет. Но… Хенджин, ты смотришь? Сынмин подается вперед — резко и порывисто, только бы не успеть остановиться. Губы Чанбина холодные — могли бы отрезвить мозг, да только Сынмин давно вышел из под его контроля. Чувство рвется изнутри, пляшет безумный танец на канатах-нервах, срывается иступленным выдохом с горящих от алкоголя губ. Он так рад наконец по-настоящему сойти с ума. — Ким… — Со отстраняется, касается большим пальцем места, пораженного чужим аффектом. А в Сынмине ни капли разумного. Для него мира больше не существует. Есть только его боль — необузданная, дикая, так давно просящаяся на волю. Сынмин не просит, не предлагает — смотрит в глаза напротив и кричит о том, насколько ему плохо. Вот только Чанбин его всё-таки не знает и ничего увидеть не может. Единственный, кто способен сейчас спасти Сынмина — его лучший друг. Его панацея. Тот, кому знать о том, почему Ким гибнет, категорически запрещено. А потому вердикт один, закономерный и до страшного очевидный: Сынмина уже не спасти. Он хватается дрожащими ладонями за крепкую шею, ищет тепло на вдруг осмелевших губах, и то, что они совершенно не той температуры, его не волнует. Сынмин чувствует чужую ладонь чуть выше колена, напрягается и жмуриться до тех пор, пока не получается поверить в собственную ложь: кто-то сейчас его любит, даже если ненадолго, примитивно, совсем не по-настоящему. На языке — вкус острых специй, алкоголя и предательства себя; в голове мысли принялись пожирать друг друга, а в груди так пусто, что можно услышать чье-то неистовое эхо. Кто кричит? Тяжесть руки поднимается выше по бедру и вяжет лживый узел внизу живота. Так хочется вдохнуть… Задохнуться. Ким пальцами разыскивает опору, зарывается в волосы под затылком и ненавидит себя за то, что они короче, грубее. Но ведь такие же темные. Такие же темные… Он останавливается, чтобы подышать. Механически открывает глаза и ужасается. Мир вокруг приобретает очертания. А Ким так надеялся, что он растворился в остатках соджу на дне его стакана. Опускает голову, хватается за колени Со, просто чтобы не рухнуть со стула, потому что, кажется, он только что сломал себя до основания, окончательно. — Я… — слабо выговаривает Сынмин, и даже сам себя не слышит. — Мне надо было… Чанбин в ответ молчит. Или же пять чувств по очереди начали отключаться, и первым ушел слух? Сынмин почти верит в это и загорается идеей дождаться самоликвидации остальных; почти верит, когда за спиной вдруг раздается настороженный, немного басистый голос, который, как Ким решит мгновениями позже, совсем не подходит своему обладателю. — Бин, времени зря не теряешь, да? Сынмин не выдерживает груз головы, хочет посмотреть, откуда исходит звук, но каждое движение прутом вонзается в изможденное тело. Разговор продолжается, словно его состояние — нечто должное, обыденное. Или они совсем не видят, как он умирает? — Я наверное еще минут десять побуду и поеду, — гремит над ухом приторно и солнечно. — Да ну останься. Когда еще увидимся, — тянут где-то поблизости, а крепкие руки все также придерживают за плечи, не давая упасть, и хочется плакать. — Я скоро освобожусь. Как же хочется плакать. — Да не, у меня планы есть, потом пересечемся где-нибудь, — кожа горит под невесомыми лучами. Выключите, выключите солнце! — Ко мне еще какой-то из ваших прицепился, я еле свалил, блин. Пришлось сделать вид, что я домой ушел. Сынмин поднимает глаза на сынишку тренера, поцелованного ненавистным светилом. Некрасивый. Совсем не красивый. На сетчатке — пелена спиртного: невозможно сфокусировать взгляд. Но Сынмин знает, что Ли Феликс — некрасивый. А еще знает, что его здесь быть не должно. Он выпрямляется, опираясь на одно лишь непонимание. Парень с маллетом приобретает очертания, как и тот, чьи губы только что оставляли отпечатки на его самоценности. — Почему ты… тут? — все, что выходит сложить в слова. — Это кто? — обращается Ли к своему футболисту. Тот машет головой, отводя вопрос в ранг лишних. — Сынмин… Ты в норме? — так ласково его еще не уничтожали. Здравомыслие на секунду дурманит голову: — Где парень, с которым ты был? Что-то идет не так, пазл не складывается, и Киму хочется ударить по нему, разбросав детальки в самые дальние углы. Потому что он не понимает. Если Ли Феликс — здесь, то где тогда Хенджин? — Да я откуда знаю, я минут десять назад от него ушел. Воздухом он подышать хотел, — Ли указывает туда, где неон разъедает сознание, отражаясь в кусочках зеркал. — На балконе, наверное. Сынмин, не думая, вскакивает с места. Задевает плечом Феликса — то ли от злости, то ли просто не чувствуя пола под ватой ног. Движется через танцпол, и ему правда все равно, сколько липких тел его коснулись и какая песня ударит по перепонкам следующей. Он идет на окись неона. И так сильно хочет домой. Он заходит в небольшой коридор, опираясь рукой о стену. Подушечки пальцев касаются поверхности холодных зеркал — хочется прильнуть к ним щекой и врасти в зазеркалье. Светодиодная лента под потолком, пущенная между декоративной листвы, помогает ориентироваться в полумраке. Стены давят, не давая музыке пробираться вглубь. Еще пара шагов и можно будет выйти на воздух. Пара шагов… И Сынмин замечает в дальнем зеркале пылающий красный. Там, за углом Хван рисует рукой на розовом холсте платья — по тонкой талии, вдоль изгибов спины. Серебряные оковы неторопливо путаются в белокурых волосах, а губы разводят костры на изящной шее, пахнущей едкой клубникой. Хван занят своей красивой мечтой, и, как дела у его лучшего друга, ему совсем не интересно. Неинтересно, сколько метров под землю Сынмин успевает вырыть всего за пару секунд для своего жалкого сердца. А самое обидное то, что Ким всегда знал эту сторону реальности, просто не был готов встретиться с ней так, лицом к лицу в тумане спиртного. Однако вот она, правда — отражается в дальнем зеркале тусклого коридора. Хенджину на Сынмина плевать. — Ким! — звучит за спиной, и слышно еле-еле, точно на глубине. — Ты куда так рванул? Хван тут же отрывается от девушки и, обернувшись, встречает в зеркале взгляд Сынмина. И Сынмин тонет. Вода забирается под кожу, сливаясь с венами в бледно-голубом, заполняет нос, перекрывая доступ к кислороду, и тушит лампочки, мигающие предупреждающе-красным. Сынмин тонет, и теперь Хенджин видит это. Больше не существует никаких надежд и оправданий. Как бы ни хотелось отвернуться, сделать вид, что ничего не произошло, уйти и вновь раствориться в своей больной привязанности, чтобы просто ощущать себя живым, Сынмину приходится смотреть. И больше он ни во что не верит. Хенджину всегда было плевать. Еще пара секунд, глаза в глаза — растерянные и встревоженные в мокрые и разбитые. Чья-то рука касается плеча Кима и бьет ледяным током, выводя из комы. Сынмин срывается с места. Бежит, игнорируя головокружение и возмущенные возгласы. Сквозь любопытные взгляды. К выходу. Как можно дальше от неона. От Хенджина. Он задыхается. Только бы успеть вдохнуть. Он выбегает за порог и трясущейся рукой ударяет по кнопке лифта. Ну же, быстрее. Тело ноет. Мышцы превратились в сталь и душат конечности. Хочется выбраться за пределы кожи, биться головой о стены, отравленные подъездной краской, пока голова не потеряет способность думать. Мысли, мысли, мысли! Их тысячи, и все о Хенджине. Шахта лифта издает дьявольский скрежет. Двери распахиваются, впускают Сынмина в свою пепельную палитру и смыкаются в тот момент, когда музыка из квартиры на мгновение становится громче. Но Ким уже этого не слышит. Он летит вниз. Так быстро, что кажется, может не успеть остановиться. Так долго, что кажется, может успеть умереть. «На таком разве что в ад и спускаться», хах? Бабочки в животе умирают в своих коконах. Обидно. Унизительно. Ногти впиваются во вспотевшие ладони. Изнутри рвется крик, но лифт слышит лишь жалкий скулеж. Сынмин и подумать не мог, что тут может стать настолько грязно. Он выбегает на улицу и останавливается у фонаря просто чтобы вдохнуть густой воздух. Город успел проводить закатное солнце и погрузиться в вечерние огни. Пыльно-синее небо перетянуто облаками. Грудь горит. Сознание разъедают кислород и остатки алкоголя. Болит где-то под ребрами, вот только легких Сынмин совсем не чувствует. — Эй, Минни?.. Нет… Только не это. Голос Хвана раздается за левым плечом, сбитый тяжелым дыханием: — Что случилось? — так сокрушительно его еще не пытались спасти. Сынмин не хочет поворачиваться, не хочет видеть такого Хенджина. Он хочет спрятаться, чтобы не объяснять причину нахлынувших на него эмоций. Да и как такое объяснишь? Он молчал так долго, что теперь правда кажется до безумия глупой. Это же Сынмин все начал. Он сам установил таймер на свое уродливое сердце и наблюдал за тем, как цифры обрастают ядовитыми цветами. Он всегда знал, что произойдет, когда время замрет на нулях. Просто каждый раз добровольно выбирал забыть об этом. Но Хенджин уже вшит в вены — если вырывать, то под корень, и Сынмин правда очень устал. Это все никогда не имело смысла. — Минни, поговори со мной… Он успевает повернуться за секунду до того, как пальцы Хенджина касаются его спины, и боится представить, что произошло бы, успей тот дотронуться. Сейчас Хван не лекарство. Он яд. — Не трогай меня! Пожалуйста! — Ким видит испуг в зрачках-безднах, но ловит себя на том, что они заслужили. — Не надо было мне приезжать! И слушать тебя не надо было! Зачем ты так со мной поступаешь?! Треснувший голос пронзает тишину улицы и Хван боится даже вдохнуть, лишь бы не спровоцировать бурю. Вот только поздно. Она уже здесь, и принес ее он. — Эй… Ты чего? Сынмин знает, что Хенджин лучше, но не понимает, почему он сейчас поступает так. Неужели он не осознает, что натворил? Неужели не видно? — Ты кинул меня ради своей тупой девчонки! Ты, блять, просто бросил меня с Чанбином, а сам пошел развлекаться с очередной дурой! Ты представить не можешь, что я сделал из-за тебя! — его тошнит отчаянием. Ему и самому мерзко от своих слов, но он не может оставить боль на долю только своего сердца. Каждому по заслугам. — Я не заставлял тебя ничего такого делать, Сынмин. Я попросил, — Хван силится быть спокойным, вот только смотрит исподлобья. В голосе — запах озона, вот-вот разразится громом. — Просто попросил. Как друга. Как ни пытается Сынмин сделать следующий вдох — не выходит. Выход остается один. Выплюнуть лёгкие вместе с изуродованной правдой. Наконец-то. — Хватит называть меня так! Я не хочу дружить с тобой, Хенджин! И не потому что ты плевать хотел на мои чувства, — виски сжимает под прессом эмоций. Что взорвет первым: голову или сердце? — Ты никогда не задавался вопросом, почему я соглашаюсь на любую чертовщину, которую ты предложишь, а? Не утруждайся, я сам скажу. Потому что я грёбаный слабак, который всегда, всегда, Хенджин, делает выбор не в свою пользу. — Сынмин, успокойся, ты пьяный, — Хван пытается прикоснуться, но Ким уклоняется, точно от смертоносного клинка. — Сынмин. Угомонись, — сталь появляется и в голосе — не увернуться. — Я не бросал тебя. Я видел тебя… с Чанбином, — искусно наносит рану за раной, точно готовился к этому целую вечность. — Я подумал, что ты… Просто вошел во вкус. Я не стал… — Что значит вошел во вкус?! — перебивает его Сынмин. Возможно, останься в нем доля рассудка, он никогда не направил бы диалог в это русло. Возможно, останься в нем доля рассудка, он никогда не освободил бы себя из этого сладкого заточения. — То есть тебя не смутило, что я целовался с парнем, да? Отлично! Ты такой толерантный! Свет фонаря падает на бархатистую кожу Хенджина, но отчего-то в нем все равно темно. — Сынмин. — Да-да! А знаешь, что?! Мне нравятся парни! Я сам поцеловал Со, потому что хотел этого! Потому что он, может, тоже мог мне понравится! — Сынмин! — Хван больше не пытается его коснуться, но взглядом вяжет в смирительную рубашку. А Сынмин сошел с ума еще там, за барным столиком, уцепившись губами за того, кто ему не нужен. Он сошел с ума, решив, что этот вечер хоть как-то сдвинет его катастрофу с мертвой точки. Он сошел с ума, запомнив в деталях тех жалких кроликов, задушенных серебряными оковами. И смысла усмирять его безумство больше нет. — Мог бы! Вот только есть одно маленькое «но». Мне не просто нравятся парни, мне нрав… — Блять, Сынмин, стой! — зрачки Хенджина вздрагивают в пламени эмоций. Он не горит — он полыхает. Если бы только в Сынмине оставалась хоть доля рассудка… — Что «стой»?! Почему ты меня затыкаешь постоянно? Почему просто не дашь сказать, — хоть одна доля рассудка… — Что ты мне нравишься?! Выражение Хвана все такое же горячее и удрученное. Такое же честное и раскаивающееся в свете желтого фонаря. Такое же темное… Осознание наступает грубой подошвой на худощавую грудь и силится сломать ребра. Под ресницами становится влажно и холодно — так стыдно. — Ты знал… — мокрая дорожка скатывается по раскрасневшейся щеке, прячась в изгибе подбородка, и больше ей ничего не грозит. А Сынмин продолжает умирать из секунды в секунду — снова, и снова, и снова, пока до начинающего трезветь мозга не доходит окончательно. — Ты… Это знал. Сынмин чувствует нули. Так разрушительно, больно и легко. Он чувствует, как внутри становится пусто, как душу утягивает вниз, к земле, туда, где место концу и покою. Какое жестокое убийство… Как много он вырастил цветов… Теперь можно схоронить под ними душу вместе с бабочками. — Нет, Сынмин, нет, — звучит в оправдании снова откуда-то издалека, точно протяжный раскат грома, пытающийся выдернуть из тревожного сна. — Я просто… Я надеялся, что это не так… На улице в последние дни жарко и душно. Голова раскалывается. Дело, должно быть, идет к дождю. — Надеялся… Что это не так?.. Сынмин смотрит на Хенджина и видит закат солнца и холод всех следующих ноябрей, бутылки вина, выпитые на одинокой кухне в попытке убаюкать боль, и кроликов, которые так и не смогли согреться в горячих руках Хвана. И больше Сынмин не видит ничего. Теперь он знает, что чувствовал Титаник, идя ко дну, и как умирала Помпея в грудах раскалённого пепла. Сынмин думал, что, узнай Хенджин все сам, будет легче. Но он ошибся. Легче не стало. Это его уничтожило. — Какой же я идиот, — слезы смешиваются с приступом нервного смеха. Как хорошо, что бабочки его больше не слышат. — Я тут чуть ли не рехнулся, спасая нашу дружбу, а ты все это время знал? Каждый раз смотрел на меня и знал?! Ты вообще меня когда-нибудь хотя бы за друга-то считал? Или я очередной из твоих трофеев, а? — Сынмин, блять! Хватит! — Хван толкает в плечи, пытаясь привести в чувство, кипит и умоляет. — Поезжай домой! А Сынмин больше ничего не видит и, занося руку, существует на рефлексе. Удар. Нечестный, болезненный, разбитый. На скуле Хенджина цветет алое пятно, а Ким больше ни о чем в своей жизни не пожалеет сильнее. Застывшее лицо в обрамлении смоляных прядей. Сынмин вдруг вспоминает, насколько оно красивое. Он такой красивый… Навзрыд и никогда снова. Хван касается ледяными кольцами покрасневшей щеки и уходит в подъезд. Вот так. Даже не ударя в ответ, не помотав головой в разящем осуждении, не сказав ни слова. Уходит. Вновь оставив Сынмина наедине с увядшими мыслями. Ким долго всматривается в темноту подъезда и совсем не ждет увидеть там кого-то. Он надеется, что его больше не существует в реальности Хенджина. Что его вообще больше ни для кого не существует. Он заслужил. Поднимает глаза к небу, поджимая губы, — делает вид, что ищет звезды, но на деле пытается не расплакаться. А звезд нет. Только грузные облака и пара глаз, внимательно смотрящая на него с балкона шестого этажа. Чанбин. Интересно, сколько он видел? Придя домой, Сынмин плачет — долго, очень долго, а потом засыпает в страхе, что от такой боли может остановиться сердце. В надежде проспать до самого понедельника. Или не проснуться вообще.