искусство выбрать себя

Но сердце не останавливается. Сынмин разлепляет ресницы и упирается взглядом в стену напротив. Остатки сна растворяются в реальности, и приходит осознание: новый день всё-таки настал и привел за собой последствия. Вспоминать не приходится — перед глазами на бледной синеве стен стоят непрошенные образы: вечеринка, лживый поцелуй, лезвия зеркал и предательский желтый уличного фонаря. А после он сам — вжатый в тяжелый матрас виной и беспомощностью, тонущий в слезах — храбрых, горьких и искренних, плачущий, как ребенок, — так, как не плакал уже очень давно. «Нечего реветь, ты же мужчина», — вечно причитала ему в детстве бабушка, а мама на это лишь устало вздыхала, наскоро вытирая реки с опухших щек. Сынмин держался, как мог, получив первую двойку за тест по математике; взял волю в кулак, когда потерял телефон в ночной электричке, и почти не проронил ни слезинки на бабушкиных похоронах. Сынмин весь сознательный возраст старался с достоинством нести звание «мужчины», которым она его наделила. А в эту ночь в нем внезапно опустел океан. Потому что впервые было так обидно, что держать это чувство внутри больше не было возможности. Рядом — никого, кто бы утешил. Рядом — никого, кто бы осудил. И Сынмин разрешил себе выплакать все: злость на себя, обиду на Хвана и скорбь по опустевшим в груди садам. Было жарко и больно. Было невыносимо. За пару часов до этого об него чиркнули спичку. Он горел, горел, горел всю дорогу до дома, а стоило истлевшей щеке коснуться подушки, слабость вылилась из краев, чтобы потушить оставленный Хенджином пожар. Превратившись в пепелище, Сынмин уснул. И ему ничего не снилось. Где-то внутри он наверняка знает, что в произошедшем нет его вины, однако осколки памяти режут без наркоза, и стыд воском льется из открытых ран. Выпитого алкоголя хватило ровно на то, чтобы совершить глупость, но не хватило на то, чтобы ее забыть. Лежа под темно-синим покрывалом, Сынмин вновь прикрывает веки, потому что ни на что другое сил попросту не хватает, а под ними — все тот же пылающий красный и ядовитая тошнота. «…потому что я грёбаный слабак…», «…мне не просто нравятся парни…», «…ты знал…», «…идиот…». И ведь он даже не позвонил. Не написал ни строчки. Просто бросил, как поломанную игрушку. Парень тут же подскакивает, игнорируя стук в висках, и в одиночестве ванной комнаты исходит желчью, потому что последней едой в его желудке была пара-тройка картофельных чипсов во время вчерашней игры на правду. Доигрался, придурок. В отражении заляпанного зеркала нижняя губа начинает предательски дрожать, и он зажимает рот, чтобы не вывернуть желудок снова — видеть себя таким просто невыносимо. Отворачивается и старается больше в него не смотреть, в последний момент подмечая, что внешнее наконец-то начало соответствовать внутреннему. От комода до кровати в полуденной усталости, подальше от холодильника, одним своим видом давящего на внутреннюю пустоту, тенью по коридору — теперь даже не серый, бесцветный. Мысли гудят, пытаются поднять бунт, но не могут отыскать обидчиков. Сынмин велит им заткнуться, потому что знает, что предатель прячется среди них. Тишину пронзает вибрация, оповещая о новом уведомлении и заставляя сердце упасть в пятки. Не может быть… В голове проносится отравляющее «а что, если», ударяет молотом и обязывает в ту же секунду дрожащими руками схватить телефон в одном единственном ожидании: написал Хенджин. Это же он, так ведь? Сынмин открывает мессенджер и давится искусственным солнцем. «Привет. Я парень с тусовки. Прервал вас с Чанбином, если помнишь ;) Мне нужно с тобой кое-что обсудить» Ли Феликс. Чертов Ли Феликс. А в чате с Хваном по-прежнему, кроме прочитанного «я приехал», бытует пустота. Сынмин чувствует, как улыбка на фото безыменного контакта выжигает терпение. Долго думает о том, стоит ли вообще отвечать, ведь мог бы сразу заблокировать и сделать вид, что ничего не было — ни сегодня, ни вчера. Вот только спрятаться можно от соседской девчонки на игровой площадке, от ливня, обманувшего прогноз погоды, а от настоящего, нависшего над тобой дьявольской грудой, спрятаться не выйдет — рано или поздно оно накроет с головой и задушит сожалениями. Ким тянется к клавиатуре, собираясь напечатать ответ, когда в переписке появляется еще одно сообщение: «Это по поводу Хван Хенджина. Ты же его друг, верно?»

***

Они договариваются встретиться в баре недалеко от университета. Всю дорогу плечи давит плохое предчувствие и тяжесть натянутого тучами неба. Птицы, летая над водой, ждут, когда оно лопнет и заразит пространство кислородом и свободой. Сынмину тоже этого хочется — однако об их высоте он может только мечтать. На входе в бар звенят пугливые колокольчики. Помещение похоже на гирлянду, которую держат выключенной до наступления праздника — неоновые вывески спят в ожидании вечера, цвета постеров при дневном свете кажутся тусклыми и сливаются с деревом стен. Людей внутри почти нет — пара студентов, которых Ким когда-то видел на территории кампуса, и двое мужчин в деловых костюмах за стойкой бара. Откуда-то сверху играет сладкий джаз, и желудок снова сворачивает в узел неправильностью происходящего. Над одним из столиков в дальнем углу взмывает рука. Там Феликс уже занял им место. Ошибки распластали свои объятия и ждут, когда Сынмин сам придет к ним в руки. — Привет, присаживайся, — указывает Ли, стоит Киму оказаться в зоне его досягаемости. — Я заказал тебе чай с шиповником. Говорят, от похмелья — самое то. Ты голодный? Сынмину такое начало не нравится, он в это дружелюбие не верит. Смиряет взглядом парня напротив и нехотя опускается на стул. — Не надо было ничего заказывать. Чего позвал? Феликс поджимает губы, прокручивает металл часов на запястье и снисходительно улыбается. — Так, понятно, стадию знакомства мы пропускаем, — складывает руки в замок, опуская на них голову, и морит улыбкой. — Хотя, надо отдать должное, первое впечатление ты произвести умеешь… Сынмин пытается сосредоточиться, игнорируя давящие поршни висков, ищет очевидный подвох, ловушку, в которую его пытаются заманить. Ли прямо-таки светится, однако в блеклости сегодняшних красок гипнотизирующие мишени веснушек, золотистый блонд и едко-белая рубашка выглядят неестественными. А в Сынмине темно, как никогда, и расщедряться на приятельское расположение он не намерен, потому что солнцу в пасмурные дни доверять не стоит. — Давай без этого, а? — нервно выдыхает он. — Говори, что надо? Держит лицо, но иглы обиды вонзаются во внутренние органы, крича об одном: ты же знаешь, зачем ты здесь! Ему хочется узнать о Хенджине, выяснить всё до мельчайших деталей: где он, в каком состоянии и спрашивал ли что-нибудь о Сынмине, хоть и очевидно, что Феликс не имеет обо всем этом никакого понятия, и выдать свой больной интерес — значит, показать, что ему не все равно. Ведь Сынмину на Хенджина по-прежнему не все равно. Слабости едят его гордость на завтрак, обед и ужин. Наверное, когда-нибудь они будут ею отравлены. — Ну, раз хочешь сразу к делу, так и быть, — Феликс расправляет плечи и, разбиваясь кусочками пазла, меняется до неузнаваемости. — Я хочу дисквалифицировать Хвана из отборочных. Замолкает, позволяя фразе ударить хлыстом и сбить с ритма сердце. — Чанбин мне помогать не стал, — продолжает он, как ни в чем не бывало, словно разменивается на ненужную безделушку. — Но сказал, что, возможно, поможешь ты. — Что? Что за бред?— оборонительно выплёвывает Сынмин, и вдруг осознает, что защищает вовсе не себя. — Хенджин ничего не делал, не лезь в это. — Не лезть? То есть вам можно, а мне нельзя. Круто, — от солнечного мальчика не остаётся ничего; голос гремит, ударяя по ослабевшим перепонкам. — Тоже мне, Бонни и Клайд, блин. Я в курсе, что он тебя использовал, чтобы получить место в команде. Его слова колотят по опустевшим ребрам. «Использовал». Так вот как Хван заставил его выглядеть в глазах других — какой-то вещью, щенком на привязи. — Некрасиво же, согласись? — лицо Феликса меняется всего на секунду, выдавая личную неприязнь. — Так еще драка… Неужели нам всем просто закрыть на это глаза? — Погоди, — тревога спотыкается о недоумение. — Какая еще драка? Ли смотрит на него в упор, оценивая правдоподобность, и щурится одной из своих догадок: — А-а, так ты не в курсе… Хван тебе даже не сказал, да? — зрачки сверкают так, словно готовы ударить током; голос обвивает тугие нити вокруг шеи. — Он вчера на Чанбина накинулся. Просто взял и накинулся на него, Сынмин. Не знаю, может быть, для твоего дружка это и норма, но, по-моему, такое поведение может быть опасным для команды. Внутренний голос Кима шепчет ему о чем-то, что разобрать не выходит. Свято-белоснежный слепит глаза, но он заставляет себя смотреть. — С чего мне вдруг тебе верить? Ли усмехается и, звеня наручными часами, достает из кармана брюк телефон. — Мне — ни с чего, но, надеюсь, видео будет для тебя достаточно убедительным доказательством. Ким опускает взгляд в размытые тени лиц на экране. Видит знакомые краски подъезда, в котором вчера разменивал доверие, а потом погибал. Среди них тот, кого Сынмин уже выучил наизусть, — его ошибка, облаченная в пылающе-красный, агрессия, скопленная во внезапный удар. В руках Феликса — разгром всего, чем Хенджин дорожит. В пяти секундах — то, во что Сынмину приходится поверить. — И? Что ты хочешь от меня? — бесцветно, в попытке скрыть нахлынувшее волнение. — Не думай, что я прошу об услуге, — подхватывает игру Ли. — Просто помоги мне восстановить справедливость. Сынмин на это лишь закатывает глаза и усмехается. — Справедливость? Да если бы Хенджин тебя не использовал, — намеренно выделяет последнее слово. — Это сделал бы твой дружок. Так что на этом видео, поверь мне, все друг друга стоят. Впервые лицо Феликса кусает замешательство — такая непривычная эмоция для его уверенных черт, но оно тут же размывается снисходительностью. — Дай угадаю, тебе все это Хван сказал? — посмеивается, театрально искажая голос. — Наверняка там ещё было что-нибудь про то, какой Чанбин плохой и что он готов пойти по головам ради места в команде? — Можно вопрос? — бесцеремонно обрывает его Ким, не желая слушать. Последняя шлюпка на тонущем корабле. Последний шанс на спасение Хенджина. — Тебе парни нравятся? Улыбка вновь заражает лицо напротив, а глаза цепляются, режут и жгут насквозь. Феликс грохочет смехом и больше не скрывает своего превосходства. Внутри водоворот отвращения, к себе, к Хенджину, к надоедливому солнцу. Если бы он только мог просто вычеркнуть свое имя из этой истории, если бы только повернул назад, стоя вчера перед входной дверью лофта. Если бы он только мог никогда не сталкиваться с Хван Хенджином и жить, не зная, как больно бывает падать. Ким сжимает края стула до боли в пальцах и горит в закипающей злости. — Если бы Хван меньше верил слухам или удосужился их хотя бы проверять, мы бы сейчас с тобой здесь не сидели. В нос ударяет запах шиповника и уже знакомой едкой клубники. — Ваш чай. Сынмин вдруг ощущает тяжесть век, опухшие щеки и скопившийся внутри балласт чувств. Он просто не может поверить в такие совпадения. Держится из последних сил, чтобы не поднимать голову, но любопытство берет над ним верх — взгляд упирается в бейджик, обозначенный безусловно красивым именем. «Юци». Та самая мечта, увековеченная руками Хвана в зеркальном коридоре. Перед ним — начало его конца. Лицо девушки переливается милой беспечностью, на языке Сынмина цветет привкус желчи и потери контроля. Он с грохотом срывается с места, готовый разразиться ливнем по еще не ослабевшим привязанностям. Пузырь обиды вот-вот лопнет, затопив в нем последние островки суши. Он снова сбегает. Как трус. Ким стоит на тротуаре и в шуме проезжающих мимо машин глотает стянутое удушьем небо. Челюсть сходится под давлением несправедливости. Неужели он заслужил такого унижения? Неужели его чувства к Хенджину оказались настолько безобразными, что он должен быть наказан за них вот так? Если бы он только мог больше никогда не оглядываться на прошлое... За его спиной звенят пугливые колокольчики.

***

Квартира погрузилась во мрак разгневанными тучами. Темно повсюду — снаружи и внутри, и Сынмин просто не знает, можно ли найти выход наощупь. Ему так хочется выбраться — забыться, снять с себя тяжесть чувств, сделать так, чтобы кто-то другой вынашивал их последствия. По сжатым кулакам бьет мелкая дрожь, ветер поднимает занавески с приоткрытого окна и рассевает тревогу. Ким глотает ее вместо воздуха. Он больше не будет слабым. Никогда. Только не для Хенджина. Пустоту звуков разбивает телефон, протяжно вибрируя безразличным «мама». Когда-то, только уловив нотки ее голоса, Сынмин вприпрыжку бежал к ней со всех ног, теперь же от одного упоминания о ней парень невольно сжимает губы, пряча голову в коленях. Как же все это не вовремя. Он просто ждет, когда она устанет звонить. Но телефон все жужжит и жужжит, не останавливаясь, и Сынмину ничего не остается, кроме как, раздраженно выдохнув, все-таки снять трубку. — Ало, — вымученно и вяло. На другом конце провода тяжело дышат, прислушиваясь. — Ало? Сынмин, ты меня слышишь? — Слышу, мама. Что ты хотела? — слова теряются в вынужденном безразличии. Пытается слушать ее, но собственные мысли звучат гораздо громче. — Ничего такого… Хотела сказать, что пришлю тебе в этом месяце только половину суммы. Голос пустеет, как если бы по ту сторону говорил автоответчик. — Ладно, — отвечает Ким, заламывая костяшки пальцев — ведь свои ему никогда не было жалко. Небо гремит, заполняя комнату безысходностью. В тени вздымающихся занавесок сомнения точат клыки. — У тебя все хорошо? — спрашивает мама, паразитируя официальностью. — Да, все отлично, — почти правдоподобно. Это «почти» не имеет никакого значения. Он слезает с кровати и подходит к окну, ощущая на коже языки вечернего холода. Вдалеке белым вспыхивает небосвод и разрывается раскатами грома. Тяжёлые капли ранят лужи. Оба молчат: Сынмин — потому что говорить ему не о чем, мама — потому что момент, когда ее слова для Сынмина что-то значили, упущен давным-давно. — Поговорим потом, мам, я занят. Горло сковывает невысказанная надежда, что его не услышали — что мама останется, если не рядом, то хотя бы на том конце провода, спросит, в порядке ли он, еще один раз. Но трубка обрывается коротким согласием и оставляет парня в гулком одиночестве. Минуты мнимого спокойствия под озлобленную ругань неба. Тревога ласковой рукой сдавила грудь. Под ее пытливым взором Ким обещает себе больше никогда не быть таким слабым.

***

— Не знаю, мне кажется, тебе подойдет какой-нибудь хомяк или крыска. Прошлое лето. Сынмин лежит на садовых качелях, укрываясь в их навесе от салочек непоседливого солнца, пока Хван в беседке неподалеку жарит мясо. На участке тишина: высокий забор прячет их от внешнего мира и создает иллюзию маленького рая. Родители Хенджина уехали в двухнедельный отпуск и оставили дом под ответственность сына, выдав провокационное «мы тебе доверяем». Вот только если бы он и правда решил закатить вечеринку или нечто подобное, они бы все равно никогда не узнали — это Хван уже проверял. В последний раз он все утро в одиночку собирал коробки из-под пиццы и до блеска намывал полы, а после заключил, что полученное веселье и вовсе того не стоило. Хенджин не боялся родителей. Просто понимал, что от его развлечений они страдать не обязаны, поэтому единственным гостем в их доме за прошедшую неделю был только Сынмин, и такая компания Хвана более чем устраивала. — Думаешь? А что если игуану купить? — Нафига она тебе? — Ким рассматривает цветные клеточки на ткани навеса. — Я вообще не понимаю, что ты паришься. Заведи котенка. — Да я ж говорю, у матушки аллергия. А отец собак не переваривает, потому что его в детстве какая-то дворняга укусила. Вот они и сказали, заводи кого хочешь, если оно мешаться не будет. Может, черепаху? Сынмин принимает положение сидя и смотрит на Хвана, страдающего в жаре гриля — спасается маминым журналом в качестве веера и бутылкой лимонной газировки, принесенной из холодильника. — Там долго еще? — Минут десять, пока внутри не прожарится. Ким вздыхает — в третий раз считать клеточки уже не так увлекательно. Хотя и в первый было не то чтобы веселее. — А у тебя есть, во что поиграть? — Ну, мама обычно цветы ходит рассматривает, — тянет Хван, нарочито вплетая сарказм в голос. — Хочешь, ее любимые фиалки покажу? Закачаешься. — Да ну блин, я серьезно, — смеется Сынмин. — Чем мне заниматься, если ты помочь не даёшь? Хенджин улыбается, еще раз проверяет железными щипцами кусочки мяса и, бросив короткое «щас», направляется в дом. Через пару минут он появляется на крыльце с улыбкой, достойной английской королевы, и Сынмин не сразу улавливает ее причину: Хван спрыгивает со ступеней, на ходу подносит к губам фигурную палочку и выпускает на волю десятки маленьких мыльных пузырей. Ким, жмурясь, отмахивается от внезапной атаки, и Хенджин прыскает со смеху. — На, играйся, — выдает он невинно. — Ты прикалываешься? Может, еще машинку на веревочке мне притащишь? — возмущается Сынмин и смиряет друга снизу вверх осуждающим взглядом. — Когда я сказал «вынеси что-нибудь поиграть», я имел в виду настолку или типа того. Не. Пузыри. Хван успокаивается, пряча за кулаком остатки смеха. — А что такого? Весело же, — по-хозяйски размещается на качелях рядом с другом. — Спокойно, Минни, обещаю, что за пределами этих стен никто о наших тайных наклонностях не узнает. Иначе я пойду, как соучастник. И снова выдувает в вышину кучу радужных шариков, в которых отражается голубое ясное небо. — Твоя очередь. Сынмин косится на баночку в руках Хвана, уже немного испачканную мыльной водой, и стена серьезности дает трещину. Он забирает игрушку, вытягивает палочку из пены и аккуратно дует вверх. Пузырей получается меньше, чем у Хенджина, но зато они в разы крупнее: далеко от земли не улетают, только кружат над искусственным газоном и исчезают один за другим, превращаясь в миллиарды невидимых брызг. Что-то теплое щекочет и без того распаренную кожу, возвращая давно забытые ощущения. — Ну как? — Ким Сынми-ин, — восторженно пропевает Хван и улыбается. — Да ты профессионал! А я, дурак, тебя к футболу пытался пристрастить… Но у меня их было больше. Получается, по правилам, этот раунд за мной. Сынмин недоумевающе выгибает бровь. — По каким ещё правилам? А-а, по тем, которые ты придумал, пока обувался? Хван потуже затягивает хвостик на затылке — вовсе ненужный на такую длину волос — и откидывается на спинку качелей. — У кого пузырей больше, тот и выиграл. Это любой ребенок знает: в играх речь всегда о количестве. — Это в твоих играх так. А в моих — речь о качестве, — Сынмин недовольно возвращает другу замыленную баночку и пытается стряхнуть остатки жидкости с рук. — Дуй. Посмотрим, насколько ты хорош в моих правилах. Солнце помещает под мыльную пленку пузырей своих солнечных зайчиков, позволяя им прожить там целый миг — всего несколько секунд между началом и концом. Но разве они о чем-то сожалеют? Слишком красиво, чтобы грустить. Слишком по-настоящему, чтобы пытаться выжать для себя ещё хотя бы пару мгновений. В конце концов пузырики лопаются.

***

В дверь раздается резкий размашистый стук. Ким натягивается струной и в оцепенении смотрит во тьму коридора, как на ступени своего эшафота. К горлу подбирается что-то мокрое и уязвимое, тянет назад — в ядовитую красоту. Врывается обратно под кожу и поднимает там шторм, крушит рациональные «против» и топит их в безудержном страхе. — Минни! — бушует за дверью в несмолкающем стуке. — Минни, открой! Падение в реальность. Удар о бетонные плиты чувств. Не до конца забыл. Не до конца возненавидел. И Ким за секунду — до краев: жмурится, чтобы не разлиться, сжимает в кулаках покрывало, чтобы без вести не пропасть. За окном буря вслушивается в крики тех, кого еще не успела уничтожить. — Минни, я знаю, что ты там! Ты мне очень нужен! Сынмин уводит затопленные глаза к потолку, не понимая, как в нем может существовать столько чувств одновременно: искренняя любовь и болезненная привязанность, вина и клокочущая обида, неуправляемый страх и желание вернуть все по своим местам. За какую нить ухватиться? Во что из этого поверить, чтобы вновь не наткнуться на ловушку самообмана? Что из этого настоящий Сынмин? А настоящий Сынмин беззвучно опускается на коврик у входной двери, спиной ощущая непрекращающиеся по ней удары, и слышит, как голос Хвана дрожит, не выдерживая натиска эмоций. А когда тот умоляет впустить, кажется, почти искренне прося за что-то прощения, парень зажимает ладонями рот и заходится ливнями. — Кто-то написал на меня жалобу! Они исключили меня! Сынмин! Через соленую пелену Ким смотрит на экран телефона, открывает забытый во вчерашнем дне диалог и дрожащими от истерики пальцами выносит свой приговор. Спустя пару мгновений его драгоценный страх вдруг затихает, и мир вокруг, кажется, замолкает вместе с ним. Секунды тишины кажутся прислужниками вечности. Сквозь них можно услышать шарканье мокрых кед по подъездным ступеням и узреть дыру, оставленную в отравленном сердце. Все кратеры в теле Сынмина всегда были названы одним единственным именем. Хван Хенджин. «Это я тебя сдал».