Верен будь себе

После отъезда Джейсона отец круто поменялся, что Зейн частенько подмечал. Каждый вечер, подготовившись к парам назавтра, он робко стучался к сыну в комнату и так же несмело интересовался, может ли ненадолго позаимствовать его компьютер, а потом, получив утвердительный кивок, до ночи сидел и общался с Джейсоном через почту. Выглядело со стороны даже забавно, как Салим мостится на табуретке, щурится в темноте, в попытке прочитать сообщение, вытянутым пальцем тыкает по клавиатуре, медленно набирая сообщение. Он низко посмеивался (может, не так громко, как тогда, когда Джейсон сидел рядом), любовался фотографиями, которые иногда выбивал из Джейсона, отчего тот отправлял себя и иногда старую собаку; каждый день Салим с нетерпением ждал наступления вечера, чтобы ненадолго, на пару часов, списаться с ним, — в общем, глупо отрицать, что эти вечерние переписки осчастливили его. — Знаешь, Джейсон мне историю одну рассказал, дай-ка вспомнить… — У него дворняга такая забавная. Как я понял, он к родителям ездил недавно… — Анекдот смешной рассказал, тебе понравится… Отец не мог расстаться с Джейсоном, постоянно говорил о нем, строил нерушимую для себя иллюзию, будто он с ними, просто ушёл ненадолго, и Зейн дивился, как человека может поменять окрыляющая любовь. Ведь отец сильно сдал после развода с матерью — и ладно, если бы только развод способствовал образованию новых ниточек морщин, но мама давала надежду на счастливое будущее долгое время, многообещающе улыбалась, говорила, что с окончанием войны все вернётся на круги своя, и отец верил. Возвращался с патрулей на короткие отпуска, горячо любил её в спальне, всячески доставлял ей удовольствие, — не только в постели — жил, думая о ней; а потом, в один из обычных дней, когда его отпустили домой на месяц, она поставила перед фактом развода. Он, конечно, не стал противиться, и они быстро разошлись, но отец отходил долго. С трудом возвращался домой, с непереносимым отвращением ложился в постель; со временем тоска пошла на спад, но оказалось слишком поздно: Зейн уже связался не с той компанией. И Салима затянуло в другой омут переживаний, к тому же деструктивное поведение сына выпало на его активное половое созревание; а когда он узнал, что Зейн близко общается с альфами, его воспаленный разум мгновенно сформировал тысячу ужасных исходов общения в группах, где воруют и принимают наркотики. Сейчас Зейну стыдно за свое поведение, доводившее отца до горячки, однако в пятнадцать он, не скрывая, плевал на отца и его правила. После того, как Салим заметно поседел, Зейн почему-то подумал, что прежний отец не вернётся, — на его место придёт старик, сломанный войной и дорогими ему людьми. Джейсон Колчек нарушил ход закостенелой жизни, ведший к неизбежно-плохому концу. Отцу всего сорок два, вспоминает Зейн, когда проходит мимо комнаты во время его гона и слышит настолько концентрированный запах альфы, что брезгливо ведёт носом в сторону. Не будь они родственниками, аромат бы, наверное, разбудил интерес и у Зейна. Однако же он, в то время как отец с невообразимым трепетом относится к каждому сообщению Джейсона, любой новости, сказанной им, и ради него едва ли ни с азов осваивает компьютер, вынужден терпеть переписку с Тариком, что невзначай грозился приехать, если не увидит ответ хотя бы на одно из своих писем. Зейн начал получать последующие ответы, после того рокового, которое пришло, ещё когда Джейсон гостил у них, с заметной частотой, но с каждым присланным конвертом смысла в их переписке становилось все меньше. Сперва Тарик хотя бы имел совесть справляться о состоянии Салима, учёбе Зейна, его возможных друзьях, но через пару писем забыл и об этом: писал лишь о своих невыносимо страстных желаниях и просил в обязательном порядке выслать фотографию, чтобы он мог насладиться им издалека. От таких подробностей Зейна передернуло и он уверенно решил, что пора этот спектакль заканчивать. Нечего Тарику его запугивать — тот и минуты не простоит против отца. Разорвав в клочья листок, от которого как будто до сих пор несло потом и чем-то солёным от грязных рук, писавших это, Зейн окончательно настроился забыть то, что было между ними два года назад. *** Декабрь искрится неожиданно выпавшим снегом на дорогах и деревьях, отдаёт витающим в воздухе ароматом приближающейся сессии. В университете студенты беспокойно мельтешат друг перед другом — каждый думает о предстоящем Рождестве и каникулах у родных. Зейн, уже знающий атмосферу праздника, по пути в университет привычно жмурится от медленно падающих снежинок на нос, фырчит и вжимается шеей в высокий воротник куртки, защищаясь от колючего холода. Салим, к тому времени, как Зейн только приходит, сидит уже около часа на кафедре и активно дописывает план сегодняшних лекций в тетради. — Пап, привет ещё раз, — Зейн юрко прошмыгивает внутрь. — Ты забыл обед. Не отрываясь от рукописей, отец тепло улыбается, Зейн чувствует, будто согревается от улыбки после проморзглой улицы. Когда уже собирается уходить, его резко окликивают: — Зейн, погоди, — Салим поднимается, мимоходом хватает чью-то тетрадь со стола и начинает говорить то, что волновало его все утро: — Помощь твоя нужна. Скоро сессия, и я хотел бы попросить, если тебе хватит времени, немного подтянуть одну девушку в произношении арабского. Ей чудесно даётся грамматика, но звуки… Айрин Мервин — ты её хорошо знаешь. Волнительно сглотнув вязкую слюну и постыдно обтерев вспотевшие ладони о джинсы, Зейн медленно кивает. — А если все пойдёт хорошо, её можно будет и на Рождество позвать, — заговорчески подмигивает отец, и Зейн кивает во второй раз. Они не особо праздновали Рождество ввиду закоренелой привычки, но у Салима появились коллеги, — ярые противники всего, что связано с либеральными Штатами, — с которыми он довольно быстро сблизился, чтобы считать их хорошими знакомыми, и те навязались прийти. Салим не стал отказывать, подумав, что в их доме и так бывает мало радостей. — Зейн! — издалека ему машет утонченная фигура, сияющая от отбрасывавшего блеск снега на одежде и распущенных волосах. — Привет. Айрин поровнялась с ним, остро глянула из-под спадавших на глаза прядей и спросила, когда ему будет удобно встречаться с ней. — Я не уверен, но вроде как у меня меньше всего пар в среду, а ещё на выходных смогу — пару часов точно, — Зейн старается припомнить новое расписание до конца декабря, что получалось до постыдного плохо: Айрин, ее духи, цепкий взгляд, обращенный лишь на него, сбивают с мыслей. — Класс, — довольно ухмыльнулась. — До среды тогда. И ушла. Растворилась в падающем снеге, вновь оставив Зейна одного. Немного посмотрев ей вслед, наблюдая, как фигура теряет чёткие очертания, он уже собирался уходить, как рядом оказалась чья-то тень. Испуганно обернувшись, Зейн узнал Хайдара. — Чего тебе? — без прелюдий спрашивает на арабском. — Все волнуются за тебя, брат, интересуются, как твои дела, — отвечают ему. На лице непробиваемое безразличие, глаза пугающе обезоруживают своим холодом. Хайдар смотрит будто сквозь, а не на него. — Нормально у меня, — отрезает Зейн, гулко сглатывая: ему совсем не нравится эта искусственная беседа. Хайдар воровито оглядывается и, убедившись в пустоте местности вокруг, кивком указывает следовать за ним. Но Зейн упорно остаётся стоять на месте; Хайдар, заметив это, тоже останавливается. — Ты мусульманин? — А что? — Зейн щетинится, щерится, дерзит в ответ на бестактность. — Ответь, — настаивает. — Да пошёл ты, — он сплевывает и отворачивается, чтобы уйти, как вдруг чужие слова прибивают к земле: Хайдар воинственно надвигается и останавливается только в непосредственной близости, что их носы едва не соприкасаются. — Ты родился на земле Аллаха, твой отец поклоняется Аллаху, исполняет все его законы, а ты… — глухо шепчет Хайдар, почти рычит на слове «Аллах». — А я — нет! Отвали! — психует наконец Зейн, отталкивает от себя Хайдара, на что тот почти испуганно вопит. — Ты что товришь?! О, идиот! Зачем ты коснулся меня, альфы?! — трёт нервно плечо, будто в попытке очистить себя от грязи. Смотрит на Зейна, что спешно уходит прочь, показав на прощание средний палец. — Бесстыдник! Прелюбодей! Надень хотя бы платок на голову — уменьши свой грех перед Аллахом! Сегодня Зейн убежал от Хайдара, но на следующий день его вновь прожигает насквозь внимательный взгляд через весь холл на первом этаже. Зейн медленно отстраняется от стены, чуть косит глазом, следя за стоящей фигурой в противоположной стороне, идёт прочь, вглубь коридора, — спешит скрыться в толпе. И больно ударяется лбом о чье-то грузное плечо. — Куда пре… Здравствуй, Зейн, — ласкающий слух голос, секунду назад готовый в клочья порвать оборванца. Зейн шало поднимает взгляд, дёргается — крупная дрожь пробивает все тело, но он списывает это на мороз. Снова смуглая кожа, роскосый взгляд. Арабов Зейн узнает издалека: от них всегда исходит настолько мускусный запах, будто они всегда в преддверии гона. — Прошу прощения, — спешит уйти прочь, случайно задевает и этого альфу плечом. Вслед ему недовольно шипят. Как же хотелось сбежать от всех альф, их оценивающих взглядов и порицающих фраз. Вспоминается, как отец однажды сказал, что ему совсем необязательно выходить замуж, покидать родной дом… Дома всегда было хорошо, безопасно. Папин запах был, пожалуй, единственным, от которого не воротило и который успокаивал, действовал так, как нужно было по природной методичке. Вечером механически проверяет ящик. Сердце ухает, стремительно падает в пятки — он чувствует на дне письмо. «Зейн, милый, так и не дождался от тебя письма, не знаю, может, ты писал, а оно затерялось где-то… Верю, верю, что ты не способен забыть нашу любовь… По правде, она единственная, кто помогает мне жить.» Следующее, о чем пишет Тарик, его вынужденный брак с дочерью близкого друга отца. Сперва Зейн даже не верит в свое счастье, жадно впивается вниманием в строчки, перечитывает их несколько раз и только потом, удостоверившись в догадках, принимается писать ответ. Он с радостью отпускает Тарика в свободное плавание, спешит объяснить позицию в каждом предложении и чуть ли не летит тем же вечером отправлять письмо, неловко встретившись с отцом на выходе из подъезда. Салима, безусловно, интересует судьба их с Тариком переписок, и он задумчиво провожает взглядом убегающего на почту сына, скрывающегося в тени сумерек. Были догадки, что дело личное, не требующее внешних вмешательств. Заваривая чай, Салим прокручивает навязчивые мысли, старается удержаться от расспросов. Когда Зейн, розовощекий, радостный, возвращается домой, Салим не выдерживает и всё-таки аккуратно задаёт вопрос: — Как с Тариком дела? — Уже все хорошо, — Зейн проходит на кухню и приветственно целует отца в щеку. — Все обошлось. Салим настороженно замирает, следит взглядом за снующим Зейном. — В каком смысле «обошлось»? — Он женится, — просто отвечают ему и счастливо улыбаются, светятся радужкой глаз, смотрят прямо на него. — Я рад, пап. Очень. — Почему-то я был уверен, что у вас все хорошо складывается… В любом случае мне важнее твоё счастье, — Салим в задумчивости кивает, поворачивая в ладонях тёплую чашку чая, и как бы между делом добавляет: — Зейн, ты влюблен в кого-то другого? Не ожидая, что Зейн мгновенно поменяется в лице, что глаза его зло почернеют, Салим удивлённо вскидывает брови. Уточняюще интересуется, все ли в порядке. — Ну, да. У меня, в отличие от тебя, нет желания присунуть американцу! — сплевывает и скрывается в ванной. — Он тебе писал уже сегодня, кстати! — Зейн! Что ты такое говоришь?! — поражается Салим и спешит догнать сына, но тот запирает дверь, выражая свою нерасположенность к разговору. Настойчиво постучав в дверь и не увидя никакой последующей реакции со стороны, утыкается лбом в дверь, примиряюще шепчет: — Ты незаслуженно оскорбил Джейсона, Зейн, он очень хороший человек, которого, признаюсь, я полюбил. Но сейчас мы общаемся с ним как хорошие друзья, между нами нет близости — у Джейсона есть другой альфа… Понимаю, тебе неинтересно это слушать, возможно, неловко, непривычно после мамы, но я прошу уважения с твоей стороны, Зейн. Ответа не последовало. Глубоко вздохнув, Салим, больше не пытаясь вывести сына на разговор, скрывается в его комнате, где садится за компьютер. Общаться таким образом неудобно, медленно, неполноценно, но это максимум, который они с Джейсоном могут себе позволить. Джейсон пишет, как съездил к родителям, отправляет фотографию со своей обожаемой собакой. Салим, придвигаясь близко к монитору, детально изучает её, разглядывает лучистые Джейсоновы глаза, взгляд которых устремлен на огромную дворнягу, заломанные в искренней улыбке губы, очаровательную ямочку на щеке… Случайно замечает двух стоящих на фоне мужчин, жарящих на гриле сосиски, наслаждающихся свежестью техасской зимы: один заметно старше, — Салим принимает его за отца Джейсона — другой — молодой горбоносый мужчина, может, даже младше Джейсона. «Люси чудесно получилась на фото. Ты тоже ничего. Сзади твой супруг с отцом?» — пишет Салим, едва справляясь с трясучкой в руках. «Мы не женаты», — без промедлений отвечают ему. Не женаты. Слова будто выжигаются у Салима на груди, отрезвляют, дают шанс, потому что кажется, надень Джейсон кольцо на палец, невидимая борьба оказалась бы бессмысленной. Неумело отшучивается, пытается перевести тему, но волнующий душу вопрос все равно вырывается: «С Феликсом все наладилось? Вместе к твоим родителям ездите.» Джейсон признается, что его семейная жизнь, если её можно вообще таковой назвать, немного улучшилась. Салим ревностно заламывает пальцы, читая это, а потом вдруг громко ударяет ладонью по столу — Джейсон в конце пишет, что его последнюю течку они вновь провели вместе. Обида расплывается по всему телу, прожигает внутри каждую живую часть; Салим снова и снова изучает фотографию, наслаждается веснушчатым лицом американца и с болью для себя представляет, как тот делит постель с другим альфой. Он думает об этом постоянно, до подступающей к горлу тошноты, до полного отвращения к себе — и все равно продолжает списываться с Джейсоном ежедневно. Потому что без него жить уже совсем не выходит. Салим с ужасом вспоминает то время, когда был заперт в Ираке, когда не было даже мизерного шанса встретиться, — потому что теперь он окончательно избалован обилием Джейсона в своей жизни и не готов соглашаться на меньшее, чем переписка с фотографиями. От тяжёлых мыслей его отвлекает лишь сын, мирно существующий в одной из комнат и в последнее время водящий подругу в гости. Они, правда, не пьют чай и не обсуждают альф, как этого хотел Салим в глубине души, но спокойно занимаются за стенкой, даже порой шутят и после заливисто смеются. — Останешься на чай? Зейн в последний момент невесомо хватает Айрин за плечо, предлагая угостить её лёгким перекусом. Салим в этом время работает на кухне, но, чуть заслышав о предложении, начинает спешно собирать тетради со стола. Видит, с какой осторожностью сын держит девушку, как неловко зазывает остаться… Хочется верить, что сейчас у него получится найти друга. Айрин соглашается, присыпает окончание вечера пудрой очаровательной улыбки. А потом приходит каждый раз, когда её позовут, — и необязательно, чтобы заняться арабским. 25 декабря подкрадывается письмом от Джейсона: он красноречиво поздравляет Салима и Зейна с Рождеством, мельком упоминает, что сам празднует у родителей, сетует на бесснежную погоду в родном Лаббоке и предупреждает, что ответить теперь сможет скорее всего только утром. Дни перед Рождеством были для Салима на редкость хороши и легки: блестящий снежок, радостный Зейн, прыгающий от новости Айрин, что она успешно закрыла сессию, предпраздничное настроение в целом, которым его наделили услужливые коллеги. А в сам праздник, получив долгожданное сообщение от Джейсона, Салим уже не мог спрятать сытой от радости улыбки. Особенно после приписки в конце: «И Люси тоже поздравляет.». И отправленной фотографии довольной дворняги. Салим отправляет не менее длинный ответ, хочет добавить в конце короткое, может, даже незаметное «люблю», но в последний момент передумывает. После — долго смотрит, не моргая на монитор, на переписку; изнутри рвётся желание написать что-то хрупко-интимное вдогонку, безнадёжно намекнуть… Салим выключает компьютер, решает заняться подготовкой к сегодняшнему вечеру — все же придут гости, не хотелось бы перед ними оплошаться. К семи приходят трое коллег, и Салим радушно принимает их, зазывает в кухню, где на столе красуются различные блюда, сделанные им самостоятельно. — Поверить не могу, Вы сами сделали это? — изумленно охает Томми, попробовав предложенные Салимом ширини. — Приятно слышать, — отзывается смущенный Салим, отрезает гостям ещё по кусочку. — Не всем нравится тыква. Вы голодные, наверное? Зря сладкое первым предложил. — Нет-нет! Вы просто показали нам свои способности с самого начала, — одушевляюще заверяет Томми за всех и заговорчески подмигивает. Салим удивлённо перехватывает его взгляд, когда раскладывает тарелки, и несколько раз вопросительно оглядывается, будто не веря, что на него так реагирует двадцатипятилетний омега. А Томми, русоволосому парню с частыми борашистыми кудряшками, действительно было двадцать пять — он недавно окончил магистратуру и всего пару лет работает в Хайгейтском университете. Без отношений, с антиамериканскими взглядами он не привлекает практически никакого внимания, серой мышью проводит лекции, сидит на кафедре, иногда только позволяет взгляду гулять по не женатым альфам. Со школы его не прельщали легкомысленные ровесники — хотелось серьёзней, многозначительней, оттого он и позволил завязаться сомнительным отношениям в выпускном классе с альфой, которой было далеко за двадцать. Они встречались недолго: девушка его бросила, и он оставался в каждую течку один вплоть до двадцати пяти. Как только на горизонте холла университета замаячил Салим, цеплявший взгляд своей грузной фигурой, Томми ударили в голову возбужденные фантазии и он попыл. Незамедлительно следовало познакомиться, что Томми и сделал, — и обомлел. Потому что Салим был именно тем альфой, которого он искал всю жизнь: в нем не было ханжества, чрезмерной набожности, — Томми хотел бы днями не отходить от него, пропахнуть им полностью, отдаться, чтобы узнать, каково это, когда Салим Осман говорит не только о хорошей погоде или преуспевающих учениках, но и шепчет на ухо возбуждающую чушь. Остальные два гостя — обычное прикрытие, чтобы Томми не испытывал стыд, что навязался на вечер. — Черт, Салим, Вы идеально готовите, — он мычит от удовольствия, закатывает глаза, выразительно прикусывает губу. Салим собирается ответить сдержанным «спасибо», но в дверь звонят. Извиняясь, он с облегчением покидает кухню: после готовки с закрытыми окнами в квартире невыносимо жарко, и Салим, решивший в честь праздника надеть белую, плотно обтягивающую торс рубашку, теперь сильно жалеет об этом. Ещё и Томми-плут, так явно заигрывающий с ним… Исправить положение Салим попытался закатыванием рукавов, но таким образом он только усугубил положение: омегу это движение ещё больше привлекло, поэтому теперь с Салимом он сидит ещё ближе, чем раньше. И плевать бы было на Томми и его понятный всем недотрах, но Салим ведь тоже не железный. — Здравствуй, Айрин! — Салим пропускает её внутрь, помогает снять пальто и кивком указывает, что Зейн спрятался в комнате. — Это Вам, с Рождеством, — протягивает Айрин умело запакованный подарок, на её лице светится улыбка. — Ну, я пойду к Зейну. Заправляет прядь за ухо и неловко стучится в дверь комнаты. Зейн открывает незамедлительно. — Ты такая красивая сегодня… — первое, что произносит он завороженно. Айрин заливается искренним смехом и утягивает Зейна вглубь комнаты. На столе очищает место от тетрадей и учебников, уверенно ставит тяжёлую сумку — бутылки внутри характерно звенят. — Будешь? — протягивает первую попавшуюся Зейну, который критически её осматривает, но все же принимает в руки. — Супер. Айрин плюхается на заправленную кровать и широко разводит ноги, одетые в кожаные брюки, чтобы уменьшить гудяющую боль после каблуков. Зейн скормно подсаживается рядом и пробует банановое пиво. Жмурится от вкуса ароматизаторов, прокашливается от непривычки, но глотает. — У вас на кухне у какой-то омеги течка, — Айрин срать хотела на приличия, оттого гаденько ухмыляется, глядя, как пунцовеет Зейн. — Не в бровь, а в глаз, м? — Одному преподу, похоже, папа очень понравился, вот он и припёрся… предтечный, — почему-то Зейну совсем не хочется обсуждать, как омега, едва старше него, течёт от его отца. — Ну, я искренне считаю, что этот препод оправдан, — громко и непонятно из-за акцента, перемешанного с пивом, заявляет Айрин. — Почему? — не понимает. Наивно вперяется взглядом в её ярко накрашенное лицо, подведенные подводкой глаза и ищет ответ. — Ты отца своего видел? Ему любая омега даст. — Даже ты? Она молчит в раздумье, не торопится с ответом. Зейн нетерпеливо поддаётся вперёд, нервно залпом осушает бутылку. Айрин в удивлении уставляется на него, едва ли у виска не крутит. — Нихуя, — присвистывает она. Зейн повторяет вопрос. — Не знаю. Нет, наверное, нет. За окном давно стемнело, кто-то пускает салют и звонко смеётся. Комнату освещают многочисленные гирлядны, фары с улицы, создают ощущение вакуума в квартире, что вот-вот разорвется и пропустит всепоглощающее веселье в дом. Зейн чувствует, что Айрин хочет сказать что-то серьёзное, не смешное, но она надолго замолкает, слушает звуки улицы и, кажется, медленно забывает про изначально меланхоличный настрой. С кухни доносится задорный визг, глухой хлопок, как будто кого-то шлепнули, и общий низкий, пьяненький смех. Зейн и Айрин, чьи лисьи накрашенные глаза красиво блестят в ночном свете, одновременно поворачиваются на звук, и их лица искривляются в брезгливости. — Никогда не нравилось, как взрослые празднуют Рождество, — говорит она в пустоту, уставившись равнодушным взглядом в потолок. Они лежат на кровати, у подножия которой скопилась далеко не одна пустая бутылка. Зейн поворачивается, вопросительно хлопает ресницами. — Папа всегда любил кутежничать. Особенно на Рождество, — поясняет она. — Всегда напивался, приставал к маме, если никого больше не было, а так мог и к омегам друзей начать лезть. Она переворачивается набок. Зейн прочерчивает взглядом её сжатые губы в матовой фиолетовой помаде, блестящие в темноте глаза, смотрит на сбившуюся причёску, слабо отдающую запахом лака. Айрин невероятна в чарующе-волшебной ночи, одновременно невинна и грешна — Зейн уверен, эти глаза всегда что-то промышляют. — Но я все равно его очень любила. И люблю, если честно, — выдыхает тихо она. — Мне очень папы не хватает… Сколько помню себя, он всегда был в армии. Даже вопросом задавалась, зачем ему мы с мамой, если война и так ему семью заменяет. Забавно, кстати, что он в Ираке себе действительно чуть семью не завёл, — голос на мгновение надрывается, — у него там был один, не помню… папа его то Хосе, то Джоуи называл, короче, роман завёл за спиной у мамы. Я тайком от неё с папой переписывалась, и он рассказал, что этот Джоуи забеременел. Зейн едва не давится от возмущения. — Он даже не развёлся с твоей матерью! — В последнем отправленном письме, он говорил, что хочет подать на развод, просил даже маме рассказать об этом, потому что твёрдо намерен жить со своим любовником. Уверял, что тот залетел не случайно, — тёмная, окрашенная тушью слеза катится вниз по щеке, Зейн осторожно вытирает её. — Я тогда много гадостей ему наговорила, а потом, через какое-то время, пришло извещение о его смерти. До сих пор не верю, что он так резко ушёл… Мне его очень не хватает, Зейн… Может, он и был отвратительным альфой, бежавшим от собственной семьи и обязанностей, но он любил меня, я знаю. Наверное, не стоило так на него срываться, следовало просто принять это как должное, а я… дура! Зейн слепо льнет к ней, обнимая. Айрин придвигается ближе, так, что кажется, будто её аромат приобретает физическую форму, маслится мылом на руках, стискавающих хрупкие плечи под цветастой кофточкой. У него перехватывает дыхание от навязчивых мыслей, въевшихся под кожу, в голове глухими ударами даёт знать о себе выпитый алкоголь, ночь пленительно совращает, заводит на дорогу искушения, и Зейн не сдерживается — поддаётся вперёд и робко целует Айрин в губы. Она ошарашенно отшатывается, пораженно смотрит из-под пушистых ресниц. — Ты че творишь?! — низко рычит она и брезгливо подрывается с кровати. — Гей, что ли?! — Нет! Я просто… это так… по-пьяне, — Зейн вяло оправдывается и почти стонет от досады, когда Айрин подскакивает с места, торопливо хватает вещи и хлопает дверью. В коридоре она смешивается в толпе уходящих гостей, натянуто им улыбается и первая выскакивает на улицу, где морозный воздух обдает лицо свежестью, немного отрезвляет. Айрин не понимает до конца, что произошло: ей неясно свое постыдное желание сбежать, забыть запах этого дома, комнаты, кровати, на которой они с Зейном долго лежали в обнимку. Все путано потому, что с отвращением стало зарождаться — ещё там, в комнате — зернышко влечения, отдававшего в паху приятной истомой. — Не стоило, — говорит Салим старательно намывающему посуду Томми. — Мне несложно, — отмахивается он и, прищурив глаз, довольно почесал веко. На нем осталась влажная пена. — У тебя вот тут, — Салим указывает на глаз, но Томми будто не понимает его. — Где? Черт, не понимаю, помоги, а? Без задних мыслей Салим пожимает плечами и подходит ближе, чтобы вытереть с глаза воду. Однако у Томми были совсем другие планы: отпускать от себя стоящего рядом Салима он точно не собирается, потому прогибается в талии, льнет ближе к опешевшему мужчине и недвусмысленно ведёт рукой вниз — к чужому паху. — Когда у тебя в последний раз была омега? — Томми горячо вышептывает прямо в губы, медленно потирает Салимов пах. Салим пораженно замирает под натиском, сперва даже не осознает, где его оглаживают. Томми давал намеки на желанное продолжение вечера наедине, однако встретился с полным безразличием с его стороны. Но когда что-то останавливало полную животной страсти омегу от доступного счастья? Томми игнорирует вопрос, по-лисьи зыркает и падает на колени перед Салимом; шало трется щекой о черную ткань брюк, через которую начинают проступать очертания пениса. Салим низко охает, завороженно следит, как Томми в ногах балдеет и норовит шаловливо расстегнуть его ширинку зубами — удариться в пошлый отсос. Предпринимает слабую попытку отказаться, уверяя самого себя в первую очередь, что ему плевать на запах почти течной омеги, но затем на секунду забывает обо всем, что его окружает. «Ночью буду занят. Напишу утром», — почему-то вспоминается утреннее сообщение Джейсона. Салиму знать не хочется, чем тот будет заниматься ночью, но он чувствует, понимает. Потому что все они, в конце концов, обычные животные, с редкими проблесками разума, и поэтическая, трагическая любовь просто не для них. Невозможно, думает Салим, когда Томми добирается ртом до его трусов и через них принимается ласкать член, вечно невзаимно любить; забыть о своих желаниях, собственном удовлетворении. Может, действительно стоит начать жизнь с чистого листа? — Сын… увидит… давай в комнату, — хрипит и подло утаскивает за собой омегу. Дверь запрета, Томми сидит на полу, потираясь промежностью о гладкий пол, и каждый раз, когда он привстаёт на коленях, становится видно, что под ним натекла ароматная лужица смазки. С благоговением смотрит на толстый почти чёрный член, губами накрывает тёмную головку с узлом и насаживается горлом глубже. На затылок перемещается широкая ладонь, сверху слышится частое удовлетворительное дыхание, и Томми уверенно продолжает: у основания размашисто дрочит, а ртом неустанно продолжает обсасывать верх. Кажется, что кислород не поступает, — Салим тяжело дышит, задранным взглядом к потолку старается уловить связь с происходящим, но перед глазами лишь пляшут чёрные облака, переливаются золотым. Снизу гортанно стонут от каждого сильного толчка вглубь себя; Салим дрожит от забытой теплоты рта на члене, стягивает кудрявые волосы в кулаке и вжимает омегу в себя — входит до основания и ждёт, пока волна эйфории сплывет. Томми послушно принимает все в себя и продолжает нетерпеливо ерзать, вызывающе смотреть на альфу, когда рот пустеет. Салим нелепо стоит без штанов посреди комнаты, тупо глядит на возбужденного омегу перед ним; медленно соображает, что тот ждёт продолжения. — Если у тебя есть презерватив… — Есть. Томми шустро достаёт из карман брюк припрятанный презерватив. Чудесным образом Салима увлекают за собой на кровать, где полностью раздевают: нетерпеливо рвут пуговицы на белой рубашке и тут же присасываются поцелуями к волосатой груди. Призывно, словно в порно, мычат, когда Салим проделывает то же самое и сажает к себе на колени, так, чтобы пенис терся о бледные ягодицы. — Ч-черт, кажется, я уже, — Томми не договаривает — увлекает Салима в глубокий поцелуй и поступательными движениями приподнимает бедра, наслаждаясь тем, как задница пачкается от чужой смазки. Его дыхание учащается, когда Салим неожиданно перетягивает стремя инициативы на себя: опрокидывает Томми на спину, наваливается сверху, не прекращая ласк призывно пахнущей шеи. Под ним улыбаются так, будто этого от него и ждали: ласково, расплаляюще томительное желание сильней; проводят влажным пальчиком по сильной груди, спускаясь прямо к паху, не сдерживаются — и вновь проводят рукой по члену, выглядящему в презервативе даже сочнее, толще и тем самым притягательнее. Салим снимает руку с себя и с готовностью пристраивается меж раскинутых в сторону ног. Неторопливо водит головкой по мокрому отверстию, как бы невзначай соскальзывая к яичкам, а затем, душой замерев и уставившись в стену, входит. Лодыжка Томми тут же взметнулась и обвила некрепко Салима за пояс. Удивительно, как получилось забыть, что есть секс: Салим на пробу входит и выходит несколько раз, — даже не заостряя внимания на ноющего от удовольствия омегу — вспоминает, каково это — проникать в ее сокровенное место, гореть от щекочущего бархата внутри и пылать самому от восторга к любимому существу и их общей близости. Под синеватой мглой ночи прячется все — и искривленное от переполняющего удовольствия лицо Томми тоже. Он поворачивает голову так, что серебристый блеск звезд освещает лишь подпрыгивающие кудряшками. И Салим, закрыв глаза, снова припадает к его шее и думает совсем не о том, кого сейчас грубо любит на своей кровати. Воспаленные мысли вспоминают Джейсона. Его тело, так удобно помещавшееся в руках, природный запах… Салим с особенной деликатностью держит в памяти его высокий в минуты вскриков, вздохов голос, звучавший в пещерах. Усиливая толчки, чувствует, как ноги Томми обвивают его крепче, как его сладенький голосок отвлекает от важных мыслей. К черту этого омегу, его маленькие ладони и детские кудряшки. Салим грубо цепляет зубами бледную кожу на шее, вжимается в неё лбом и думает о Джейсоне, который бы хрипло постанывал, говорил бы неуместные глупости… — Блять, блять, блять, — на одном дыхании скороговоркой матерится Томми, когда Салим каждым движением проникает в него до основания. В какой-то момент особого удовольствия кажется, что это максимум, на который способен его анус растянутся, и от этого-то Томми заводится сильнее: хочет проверить, сколько ещё он выдержит, и сам начинает смело двигаться на члене. — Не мешай, — говорит Салим. — Стой, стой, — сипит Томми, кладя съезжающую ладонь ему на влажную грудь. — Я снова хочу отсосать. Он завороженно следит за тем, как из него медленно выходит член. Из-за сильного возбуждения на головке формируется крупный узел, презерватив натянут до максимума. Салим из интереса вставляет в Томми два пальца и с удовольствием замечает, как легко они исчезают внутри. — Нет, дай мне его, — омега в недовольстве сжимает фаланги изнутри, и Салим, понимая, убирает руку. Водит головкой по распухшим и влажным от слюны губам, играется, пока Томми сам не заглатывает всю длину разом. Он снова энергично сосет, кайфует от идеальной ширины, чтобы даже губы не получалось сомкнуть, и часто-часто надрачивает себе одной рукой. Его кудряшки прыгают на лбу так же, как он сам, по всей видимости, представляя альфу ещё и снизу. Салим грубо хватает его за шею и насаживает на себя таким образом, что он утыкается носом в жёсткие кучерявые волосы в паху. Горло вяжет сперма, неторопливо стекая вниз. Салима слепят звезды перед глазами, туманные круги. Он медленно переводит взгляд на Томми. Тот довольной улыбкой от уха до уха показывает, что ему понравилось. Поэтому он, счастливый, ложится рядом, под одеялом прижимается голым бедром к альфе и, мурлыча, пристраивает голову на плечо. Салим машинально перехватывает ладонь, наглаживающую ему грудь и некрепко сжимает. Отчего-то послеоргазменная истома не наступает; ему противно от себя, действий, которые он совершал с чужим омегой, самого Томаса, так открыто желающего получить порцию ласки. — Это ошибка, — доносится от Салима, вперившего взгляд в ночную пустоту. — Я не люблю тебя. Томми долго не отвечает. Притирается щекой к плечу, пустынными глазами смотрит в стену перед собой. — А я люблю, — тоскливо вздыхает он. — Спасибо за ночь, но, прошу, забудем об этом. Вернёмся в официально-деловое русло отношений, хорошо? Несмотря на оседающую обиду, Томми кивает и отворачивается в сторону. А наутро исчезает из его жизни, словно и не было никогда горячей любви, боязненного обожания. Он не подходит к Салиму за обедом, не перехватывает его на кафедре; порой заметен его тяжёлый взгляд украдкой, пересекающий толпу и въедающийся в фигуру ледяными лапами одиночества. Но Салима он не интересует. Салим по-прежнему работает, встречает долгожданное потепление в апреле печальными новостями об изнасиловании и убийстве четырнадцатилетней Абир Джанаби американскими военнослужащими. Весь арабский пласт учащихся начинает негодовать, стоит только кому-то донести информацию в узкие круга. Никто уже не следит за новостями по телевизору, наоборот, стараются выловить крупицу сплетен от тех, у кого родственники по-прежнему живут в Ираке, чтобы потом передать её другому и взрастить зернышко ненависти, пускающее корни глубоко в почву религиозного, национального конфликта. Салим с тяжестью переживает каждую новость. Он-то до сих пор надеется повидать хоть раз родную землю без орошающих её дождей из пуль, походить по знакомым рынкам, навестить старых соседей… Между ним и Зейном вырастает невидимая стена, причиной которой, кажется, становится роковая ночь в Рождество. Конечно, его взрослый сын все слышал и понял. Однако Зейн не только презрительно смотрит на отца, переступившего свои ценности, но и меняется душой. Салим реже видит в сыне человека, выросшего в Ираке, ему думается, что с Зейном потерялась та отечественная связь, что держала их ещё год назад. — Что произошло? Ты стал совсем другим, Зейн, — спрашивает Салим за ужином, вместо того, чтобы молиться. — Не знаю, — холодно отвечает Зейн и переводит внимание на еду. Утром ему пришло письмо от Тарика, и в нем заключалось самое страшное, что могло прийти — Тарик приедет. Он бросит жену, работу, страну на неопределённое время, чтобы навестить Зейна. Зейна, который зажил другой жизнью. «Я до сих предан тебе душой, Зейн. Сплю с женой, но вижу перед собой только тебя. Близость между мной и Аминой происходит каждый вечер, но мы предохраняемся, клянусь. Я не хочу детей от нелюбимой омеги.» Айрин молчит, игнорирует его, отец пытается наладить отношения, но встречается с непробиваемым равнодушием с его стороны и потому погружается с головой в переписку с Джейсоном, который… А что, собственно говоря, с ним случилось? *** Дом встречает Джейсона неприветливо: Феликс выходит из запоя, трясётся от накатывающего иррационального страха, блюет в тазик возле кровати; в комнатах воняет чем-то кислым, протухшим, туалет в буквальном смысле загажен — Феликсу было не добежать до унитаза. Дымку оставшейся после Лондона гармонии мгновенно смывает. Джейсон перестаёт улыбаться, с брезгливостью осматривает дом, находит лежачего в собственной рвоте Феликса на их общей кровати и не сдерживается — матерится от вида «чудесной» картины. — Блять, ты чем вообще думал, — цидит Джейсон, мокрым полотенцем обтирая Феликсу губы и подбородок. — Фел, сука, скажи! Мужчина испуганно промаргивается, лопочет что-то и дрожащими руками притягивает Джейсона к себе за некогда возбуждающие его бёдра. Теперь они ему нравятся лишь потому, что за них удобно хвататься, когда выходишь из запоя. — Джейс, прости. Прости, мне так страшно… Когда я стал выходить, понял, что тебя нет рядом. Испугался… Без тебя так жутко… — завывает, уткнувшись Джейсону в бедро. Джейсон не двигается. Осматривает их спальню и будто откатывается на пять лет назад, когда на него обрушивалась ломка, и он отдавал себя дилерам, чтобы получить хоть грамм дозы. Черт, да в нем за все время беспробудного блядства альф побывало больше, чем в любом порноактере. И вот сейчас, когда, кажется, все наладилось, он вновь видит эту удручающую картину перед собой. Феликс жмется к нему, словно ребёнок, просит защиты, ухода. А у Джейсона за спиной четыре аборта, сотни убийств на войне — он разучился быть нежной размазней с теми, кто выглядит жалко в его глазах. Намывает Феликса в ванной, заваривает ему зелёный чай и идёт убираться в комнатах с мыслью, что как же хорошо, что у них нет детей. Если бы и его ребёнок видел бухающего до белой горячки отца, то можно считать, что он, Джейсон, провалил задачу своей жизни — не повторять ошибок матери. Месяцом позже, когда единственное, что держит Джейсона на плаву, — это переписка с Салимом, погрузиться в которую он позволяет себе на несколько часов после работы, Феликс решительно заявляет о желании лечиться. Он ездит по врачам, почти не бывает дома, а в редкие дни единения с Джейсоном признается, что делает это в первую очередь для него. Джейсон натянуто улыбается и возвращается к переписке. С продолжением лечения секс становится приятнее: у Феликса как минимум стоит, и Джейсон даже подпускает к себе в течку, впервые за полгода проводя горячую неделю с альфой. Феликс с нетерпением ждёт результатов совместно проведённой течки: следит, не сделает ли Джейсон тайком тест на беременность и не скроет ли правду от него. Он не знает, что Джейсон пьёт противозачаточные с тех самых пор, как вернулся из Лондона. У Фела жизнь бьёт красками: он учится заново существовать без алкоголя, вкушает плоды трезвой жизни, в то время как Джейсон едва терпит окружающее его месиво из всего, что ему безразлично: война, работа, альфа, секс с ним. Он хочет Феликса только раз в четыре месяца, в остальное же время переступает через себя, подавляет рвотный ком в горле, когда альфа намекающе обнимает сзади, пока он готовит ужин. Джейсон знает, ему необходимо рассказать Феликсу правду. Но пока дом стоит, а Фел вроде как завязал, складывается впечатление, будто все в порядке, будто он не прозябает в жизни. С Салимом они ведут постоянную переписку, которая к началу декабря впервые цепляет внимание Феликса. Стоя у холодильника, до его слуха доносится приглушенный смех Джейсона, не планирующий утихать. — У тебя все нормально? — уточняет Феликс у раскрасневшегося Джейсона. — Да, да — он даже не поворачивает головы, отвечает показным безразличием, принимаясь воодушевленно строчить по выпуклой клавиатуре ответ. Феликса, конечно же, такое отношение не устраивает. — Джей, может, ты хоть посмотришь на меня? — локтями упирается в стол, на них кладёт голову и щурится, вычитывая подробности переписки Джейсона с какими-то мужиком. Театрально вздохнув, Джейсон раздражённо поворачивает голову и нетерпеливо спрашивает. — Это все, что ты хотел? Если да, то съеби. Я занят. Феликс понимает, что в этой переписке хранится тайна, недоступная ему. Он мажет по ней напоследок взглядом, целомудренно целует Джейсона в губы и выходит из комнаты. Отныне крепкими путами стягивается внутри ощущение предательства. Феликс не способен удержаться от любительского расследования в виде прочтения тайком переписки, перерывания вещей в личном ящике Джейсона. Вот так однажды он и замирает над разбросанными трусами и майками в которых умело спрятана пачка противозачаточных. — Объяснишь? — тем же вечером бросает на стол таблетки прямо перед лицом Джейсона. — Ты рылся в моих вещах?! — его словно окатывает ледяной водой, внутри сжимается в нервный комок, порождая в руках неконтролируемую дрожь. Он тянется за пачкой, но Феликс уводит её из-под носа и до характерного скрежета сжимает в руке. Таблетки, одна за другой, разбегаются по полу, закатываются за диван и под кухонную гарнитуру. — Думал, обведешь меня? Джей, ты, блять, серьёзно? Крутишь шашни у меня за спиной, уверенный, что я не пойму? Тот ебарек не хочет презик надевать, но и папочкой становиться не собирается, угадал? Сильная пощёчина обжигает бритую щеку, Феликс замолкает. — За-ва-ли, — у Джейсона с трудом выходит себя сдерживать: руки так и чешутся врезать сильнее, затоптать в грязь, а горло разрывает от досады и рвущегося наружу утробного вопля. Когда же это кончится? — А ещё что? Понимающе кивнуть и дать разрешение на привод твоего нового альфы к нам домой? — едко, больно, унизительно. — Я не изменял тебе, перестань оскорблять человека, о котором ты ничего не знаешь, — опасно шепчет Джейсон. Ему до безобразия насрать, что все таблетки, от которых, возможно, зависит его благополучие, рассыпались, а значит, нарушена и цикличность их приёма. Он готов сейчас язык вырвать человеку, которого некогда любил, за то, что тот позволил себе обозвать Салима так уничижительно, как «ебарек». — Джейс, я бы очень хотел тебе поверить, но сам посуди: ты ездил на неделю к какому-то другу, а после приезда домой начинаешь пить противозачаточные. Факты говорят об обратном. Не в Англию ты же летал, да? Он живёт где-то на соседней улице, и после работы ты к нему забегаешь на часок. — Я не поэтому таблетки пью, Салим здесь ни при чем, — последнее, что остаётся — признаться. Хотелось Джейсону потянуть время, подождать чудесного знака свыше, который бы раз и навсегда решил дилемму, а пока терпеть. Но если сейчас он не сознается во всем, произойдёт ужасное — честное имя Салима незаслуженно осквернят, захотят именно ему набить морду, а Джейсона бы оставили ждать в сторонке, ссылаясь на природу разборок. Не омежье это дело — встревать в драки. Даже если омега добился звания первого лейтенанта. — Объясни, — нервно переспрашивает Феликс, раздражающе притоптывая ногой. — Не хочу детей. — Врешь. Ты сам предлагал, забыл, что ли? — он продолжает гнуть свое, не замечая, как Джейсон тяжело оседает и нервно трёт в уголках глаз. На подушечках пальцев блестят капли слез. — Прошло слишком мало времени, я не могу. — Прошёл год, Джей. Его не вернёшь, — Феликс правда старается понять, каково это — оставаться внутри пустым, но едва ли на это способен. — Я не конвейер, чтобы относиться к рождению ребёнка механически. Ты че, совсем не понимаешь, как мне тяжело? Этим же туманным вечером Джейсон не выдерживает и пишет долгое сообщение, дрожа пальцами над клавиатурой. Он знает, у Салима уже предрассветный час, и не ждёт ответа, но не может заставить себя перестать набирать письмо. На удивление, ответ приходит через десять минут, оповещая громким щелчком. «Джейсон, случилось что-то серьёзное? Вы поссорились с Феликсом?» — обеспокоенно отвечает Салим, и Джейсон представляет его фирменный участливый взгляд, сухую ладонь на своём плече, следующие за ней крепкие объятия. На вопрос, почему он не спит, Салим объясняет, что Зейн ушёл ночевать к подруге, а его самого подкосила бессонница. Джейсон с понимаем дела советует хорошие таблетки, на что Салим неловко отмалчивается. Из приоткрытой форточки пробивается свежий ветерок, холодит вылезшее из-под спальной футболки плечо; над чернью обихоженного сада свысока сияет ущербленный месяц, освещает рассеянными лучами потонувшую в потемках комнату, падающими ровно в угол комнаты, где навалены подранные обои и сумки с вещами. Когда Джейсон неосознанно прослеживает глазами путь лунного света, его крупно передергивает. Они так и не выбросили истерично сорванные со стен детские обои, крохотную одежку, которую прихотливо выбирал осчастливенный Джейсон на вторую неделю после того, как узнал, что ждёт ребёнка. «Устал пиздец как. Фел устроил истерику, потому что думает, я ему изменяю.» «А ты?..» «Semper Fi, забыл?» Им необходимо разойтись, иначе сосредоточенные в воздухе намёки начнут разъедать изнутри. Но вместо обещанного расставания Джейсон едет с Феликсом к родителям в Лаббок праздновать Рождество. — Сынок, — тяжело вздыхает мать, прокашливаясь, и порывисто обнимает его. — Котенок мой, я так соскучилась по вам двоим. Джейсон в ответ аккуратно сжимает её хрупкие плечи. Мимо проходит Феликс, держа в руках пакет с едой. — Добрый день, — кивает он Фелиции и пожимает дряхлую ладонь Майкла. Из глубины участка слышится громкий лай, и Джейсон с готовностью присаживается на одно колено, чтобы поймать в объятия несущуюся к нему Люси. — Девочка моя славная, привет, — воркует над ней, наглаживая жиденькую шерсть с проседью. Люси следует за ним в дом и остаётся лежать в ногах во время продолжительного чаепития. 24 декабря в Лаббоке, как и в другие времена года, жарко, но это не мешает витать праздничной атмосфере в доме: родители счастливы и одарены самым лучшим образом — сын снова навестил их. — Как там Нью-Йорк? — воодушевленно-умело заводит разговор Фелиция, отпивая заварной чай. — Как сказать, по-прежнему, мам. Ничего нового не замечал — работаю в основном. — Да, у Джея сейчас вся работа с компьютером связана, не вылезает из него совсем, — звучит от Феликса очевидно вызывающее. Джейсон смиряет его многозначительным взглядом, однако никаких попыток восстановить справедливость не предпринимает. Хотя бы в родительском доме он найдёт покой или нет? — Фел, — вскидывает в раздражении голову, предупреждающее щурит глаза. Его будто не слышат. Хлопают по карманам в поисках сигарет, потом предлагают одну мистеру Колчеку, который только рад затянуться. Джейсон, пронизывая его взглядом, напряжённо смотрит, комкая в руках салфетку. Феликс щёлкает зажигалкой, закуривает под ладонью, чуть отвернувшись от стола, от характерного запаха Фелиция ощутимо кашляет, торопится стыдливо прикрыть рот рукавом вязаного свитера. — Выйди, маме плохо, — понижая голос, требует Джейсон и заботливо протирает выступивший пот со лба. — Мам, ну что ты, не кофтой же. Майкл делает Феликсу знак бровями, приглашая покурить на заднем дворе. — Что у вас произошло? — сухо интересуется Колчек, кося взглядом на дверь, за которой шебуршатся омеги. — Честно? Сам не понимаю, — глаза обжигает яркий солнечный свет. Феликс затягивается и неловко переступает с ноги на ногу. Его отчего-то ужасно смущалает мысль личного разговора с отцом своей омеги. — Джейсон весь взъелся на тебя. Темпераментный он у нас с Фелицией, что уж скрывать. Феликс ерошит пятерней волосы, подставляет лицо под порыв техасского ветра. — Майкл, Вы простите меня за нескромность в какой-то степени, но я устал скрывать это, продолжать отношения, делая вид, что ничего не было. — Так что ж? — Я так думаю, Джейсон изменяет мне. — Вот как, — Колчек, чего врать, расстраивается: сводит сурово брови, фирменно, как и сын, сжимает в тонкую полоску губы и гундит себе что-то под нос. Он-то надеялся, что Джейсон нашёл наконец альфу, — остепенится, осядет в домике с детишками да успокоится. Мечты почти претворились в жизнь, как случилось то, что случилось. — Джейсон правда сложный, непредсказуемый омега, но я и подумать не мог, что настолько… Феликс заметно расслабляется, когда не находит в реакции мистера Колчека неодобрения в свою сторону. — Не хочу выглядеть нагло, но, может, вы посоветуете что-то? Я ему не мамашка, чтоб, — он резко осекается, услышав, как сзади хлопает дверь. Джейсон поправляет козырек красной, типично-фермерской кепки, непонимающим взглядом обводя фигуры отца и Феликсом. — Что? — омега пружинисто спускается по небольшой лесенке, зазывает за собой Люси. Не поворачивается к ним, чувствуя, что очень не вовремя появился на веранде и ему сейчас совсем не рады. Феликс продолжает размеренным тоном говорить, только когда убеждается, что Джейсон с собакой скрылся за поворотом. — Не муж даже, чтобы указывать, понимаете? Да и какой к черту брак, когда он так со мной поступает. — Понимаю, — Колчек смахивает с пальцев пепел и придирчиво обнюхивает их. Фелиция снова будет ворчать, а вместе с ней и приехавший сын. — Могу сказать одно, Феликс: в мое время либо связывали себя узами брака, несмотря ни на что, либо молча расходились и не портили жизнь друг другу. С Джейсоном у вас детей нет, у него, как ты говоришь, другой альфа, поэтому выбор очевиден. Выбор очевиден для всех, кроме самого Феликса. Он натуженно смеживает веки, трёт устало виски. Джейсон, конечно, поступил отвратительнейшим образом с ним, и прощать такое было тяжело, но он понимал, что надо. Кроме блядской натуры, в его омеге идеально всё: тело, лояльное отношение к пристрастию к алкоголю, ежедневный секс. Если Феликс бросит его, какова вероятность, что он найдёт такого же омегу? Чтоб и задница и мозги после войны на месте. Пожалуй, нулевая. В голове начинает медленно формироваться мысль о необходимости предложения, а после заключения брака просто на законном основании заняться наконец воспитанием омеги, ведь раз у него есть силы ходить налево, значит, нужно сделать все возможное, чтобы природные желания удовлетворялись по полной дома. Мужчина, довольный появившейся идеей, ничего не говорит Колчеку и молча уходит в отведенную для него и Джейсона комнату. Завтра Рождество, праздник. Сама судьба ему благоволит. Вечер покрывает Лаббок густой синевой, чёрное небо блекло освещает декабрьскую улицу крапинками звезд. Джейсон неспешно умывается, чисит зубы, попутно думая о том, что не писал сегодня Салиму. У него, конечно, были причины, но ведь Салим ждал. Джейсон точно знал, что он сидел на табуретке в комнате Зейна и гипнотизировал взглядом часы. Благо, у родителей был на ходу рабочий ноутбук, и завтра письмо Салиму будет доставлено. — Сынок, — манит к себе отец, вынырнувший из кухни, и неразборчиво шепчет на ухо: — У тебя обезбола не найдётся? — Случилось что-то? — настораживается Джейсон, покидая пучины приятных дум. Он даже не замечает, как ласково обращается к нему отец. — Маму горло беспокоит. — Черт, пап, ты как обычно! — Джейсон только глаза не закатывает от возмущения. Не понимает он, насколько халатно можно относиться к здоровью своей омеги, чтобы дом обезболом снабжать только по приезде сына в гости. В комнате Джейсон перерывает весь чемодан и достаёт с самого дна небольшую аптечку, с которой идёт в родительскую спальню. — Котёнок, что такое? — женщина лучисто улыбается, называя сына детским прозвищем и будто не понимая, почему никто так больше не делает, а на неё наоборот — только косо посматривают. — Мам, ты почему не сказала? — из аптечки достаёт нужную таблетку и отламывает ровно половину. — Это антибиотик, пей. Вы к врачу не ходили, да? Ладно отец, но ты, мам! Мы же про твоё здоровье говорим. — Сынок, мне совсем не нужен врач, — оправдывается она, через силу глотая воду с таблеткой. — И антибиотики тоже: обезболивающее помогает. — Согласись, что если болит, то нужно лечить, — мягко поглаживает морщинистые ладони, расселины меж длинных, некогда красиво-изящных пальцев, что ласкали его в детстве и, казалось, спасали от всех невзгод. — Нужно, — печально вздыхает она, следя за тем, как Джейсон греет её руки в своих. — Именно. Внуков же надо кому-то нянчить. — Будут ли они у вас… — слабо, не веряще произносит Фелиция и, не выдерживая подавленного вида сына, отворачивается к стене. — Когда-нибудь будут, — целует её в макушку так же, как это делала она много лет назад, и говорит, что сделает укол, если станет хуже. По возвращении в свою комнату Джейсон бросает безразличный взгляд на читающего Феликса, раздевается и осторожно ложится под уголок одеяла. Его передергивает от отвращения, когда горько-табачный запах обволакивает спину, дрожащие руки оглаживают сокровенное место, спрятанное под тонкой тканью боксеров. — Нет. — Нет? — переспрашивает Феликс, от удивления приподнимаясь на локтях, в попытке заглянуть ему в глаза. — Я не в настроении, — бурчит Джейсон, накрываясь одеялом с головой. Феликс его знатно раздражает непонятно откуда взявшимся сальным стояком, намекающе потирающимся о бедро. — Фел, я реально не хочу. — Не неси чушь, я слышу твой запах, — наигранно-ласково бодает Джейсона в плечо и хитро улыбается, укладывая острый подбородок на его усыпанное в родинках плечо. — Это обычные выделения. Если вдруг ты не заметил, я всегда немного пахну. Все, отъебись. Феликс не находится с ответом, потому отворачивается, машинально дёргая одеяло на себя, тем самым оставляя Джейсона мёрзнуть от прохладного ночного воздуха. Он недовольно косит на Фела глаза, вздыхает и поднимается, чтобы вытащить из-под кровати старое покрывало. Феликс на это никак не реагирует. В пять утра его вырывает из сна странная тревожность: он распахивает глаза, будто не было семи часов сна, и тяжёлым взглядом обводит комнату, ощущая прерывистое покалывание в кончиках пальцев. В один момент лежать рядом с грузно дышащим Феликсом в одной кровати становится невозможно, и Джейсон поднимается, садится за рабочий стол, открывая крышку ноутбука. Сообщение Салиму набирается само. Писать о приятном, сердечно поздравлять с праздником — значит, забыть ненадолго о собственных проблемах. Джейсон трёт вспотевшее после сна лицо, смотрит через расселины пальцев на отправленное письмо и, не выдреживая, отправляет следом ещё одно, более походящее на правду. «Салим, понимаю, задрал тебя уже этим вопросом, но скажи, ты точно прилетишь ко мне этим летом? Прости, мне тебя очень не хватает.» До ночи он отвлечен, не находит времени даже мельком заглянуть на почту и увидеть, какой проникновенный ответ написал ему Салим. «Джейсон, ас-саляму алейкум, брат, нам с Зейном очень приятно слышать эти слова от тебя, мы благодарны за поздравления и спешим ответить тем же, — неторопливо проходится по всему Джейсону, омывает каждую частичку комплиментами, в конце коротко приписав: — Я приеду, будь спокоен. Мне тоже тяжело переживать эту разлуку. Сложнее, чем в прошлый раз, когда никто не знал, увидимся ли мы вновь, а теперь… Как только мне скажут точные даты отпуска, я отпишусь. Не страдай зря, Джейсон.» Сообщение Джейсон читает уже глубокой ночью, смертельно замученный и опустошенный. Феликс просыпается ближе к восьми, когда Джейсон уже отстаивает очередь в продуктовом, чтобы порадовать маму её любимым пирогом. — Где Джейсон? — спрашивает Феликс, потирая спросонья глаза. Фелиция с Майклом неторопливо смакуют завтрак. — Ушёл в магазин. — Ясно. В комнате он вытаскивает заначку из кошелька, пересчитывает ещё раз деньги и кладёт их обратно. Ловко подхватывает со стола, забрасывая бутерброд в рот, умывается и скоро одевается. На выходе из дома сталкивается с вернувшимся Джейсоном, что несёт в руках огромные пакеты с продуктами, болезненно потирает ноющую поясницу. — Ты куда? — разувается, с затруднением поднимает пакеты и несёт их в кухню. Феликс смотрит ему в спину, ничего не делая. — Сходить надо в одно место. — Ладно. Дверь закрывается за спиной, прячет неловкий смех Джейсона от замечания матери, что Феликс даже не удосужился предложить свою помощь. Джейсон дергано отмахивается, пытается замять разговор. Потому что он знает это и без маминых слов. Под ее недовольные бурчания готовит индейку, торопливо нарезает бутерброды. Дом молча решают не украшать — не для кого. Детей нет, Джейсону с Феликсом не до светящихся побрякушек на стенах, а Майкл с Фелицией уже давно разучились праздновать Рождество как полагается. Только музыка струится из старенького отцовского радио, с улиц доносятся восторженные писки детворы, не упавшей духом из-за отсутствия снега. Джейсон неторопливо двигается под музыку, слабо пританцовывая бёдрами в пустой кухне. Он вспоминает Салима, думает, справляет ли тот Рождество. Позволяет себе крохотную слабость: представляет, как они бы вместе копошились на кухне перед волшебной ночью, понимали друг друга с полуслова, смело шутили, обнимались, позволяли себе большее, чем просто переглядки. Джейсон столбенеет, когда Феликс накрывает его бедра со спины. — Как двигаешься… Давно я тебя таким не видел, — целует в затылок, многозначительно вжимается пахом меж ягодиц. — Фел, у тебя на постоянке гон? Отвали и не веди себя как подросток в пубертате, — из своеобразных объятий Джейсон вырывается и отходит на другую сторону стола, где принимается раскладывать посуду. Феликс оскорбленно ведёт бровью, прослеживая безразличные движения Джейсона, смотрит в глубь дома и зовёт родителей к столу. — Фелиция, Майкл, идём ужинать! — Что за цирк? — не понимает Джейсон, удивлённым взглядом вперивается в опустившегося на одно колено Феликса. Миссис Колчек удивлённо охает, выпученными глазами смотрит прямо на сына, а отец недовольно хмурится, но продолжает молча наблюдать за происходящим. Обстановка совсем не та, которую бы хотелось видеть в столь важный момент в жизни. — Джейсон, за время наших отношений я понял, что желаю видеть тебя чем-то большим, чем просто постоянным сожителем. Мне хочется подарить тебе это кольцо и спросить, согласен ли ты стать моим мужем? Атмосфера наколяется до невозможного. Феликс стоит посреди комнаты, в тени, что на него едва попадает фонарный свет из окон; у Джейсона, обрамленного серебряным ореолом холодного лунного свечения, подрагивают от гнева губы. Отчего-то именно теперь он ощущает мерзость их бессмысленно развивающихся отношений. Сказать да — обречь себя на несчастное будущее, полное выцвевших красок былой жизни, но если он откажется, и так не молодые родители окончательно поникнут в неверии, что их сын когда-нибудь создаст свою семью. — Не согласен, — дрожит голосом Джейсон, но душой чувствует, что поступает правильно. — Нет? — переспрашивает опешевший Феликс. Глаза беспокойно бегают по уверенно держащей себя фигуре напротив. Джейсон не намерен отступать. — Тысячу раз нет, ясно? Меньше всего мне хочется испортить свою жизнь в тридцать два, — громоголасно, что дышать становится легче, свободнее. Феликс ощеривается в кислой ухмылке, спешит стыдливо спрятать её в плечо. Обескураженные взгляды Колчеков мешают сосредоточиться, из-за них к горлу подступает тошнотворный ком. — Майкл, Фелиция, не могли бы вы выйти? — натянуто улыбаясь, просит Феликс. Он уже встаёт с колена, готовясь по-другому поговорить с Джейсоном, как в разговор встревает третье лицо. Никто не ожидает, что говорить будет Майкл Колчек. — Тебе же сказали, сукин ты сын, что с тобой не намерены иметь никаких общих дел. Непонятно что-то? Я прямо говорю: отошёл от моего сына и не смей подходить к нему даже на километр! — рявкает он, грудью надвигаясь на Феликса, загораживая сына собой. — Перечеркнешь два года отношений? Вот так, за раз? — предпринимает последнюю попытку Феликс. — Ты меня недооцениваешь, — отзывается Джейсон. Затем показательно отворачивается к окну, глаза прорезает яркий лунный свет, но он не оборачивается: ждёт, пока Феликс заберёт свои вещи и уйдёт к чертям. К полуночи изначально планировали скромное угощение в виде индейки; теперь же попивают зелёный чай в попытке унять эмоции. — Ты молодец, что прогнал его. Мне Феликс сразу не понравился, я все ждал, когда он нормальным станет, а тот только ныть и умеет, — Майкл громко ударяет кулаком по столу перед Джейсоном и довольно щерится в гордости за сына. Подавив на лице рвущуюся наружу улыбку, Джейсон косит взгляд вниз, с искренней признательностью говорит. — Спасибо, пап. Майкл отмахивает со старческой резкостью в движениях, припадает к кружке с чаем. Фелиция, прежде молчавшая, вдруг обеспокоенно подаёт голос. — А дом? Что с ним делать? — Дом куплен на мои сбережения, записан на меня. Я Феликса спокойно выселю, — равнодушно пожимает плечами Джейсон. За чашкой чая он немного успокоился после неожиданного предложения и был способен мыслить яснее. Но что-то продолжает зудить внутри, прогрызать под кожей тоненький туннель. — Думаешь, сейчас он отправился к вам? — уточняет женщина. — Ага. Я и не против — пусть попрощается с домом, вещички свои соберёт… — Джейсон замолкает на полуслове. Перед глазами стоит образ Феликса, медленно рассыпающийся на миллионы частиц и собирающийся заново в другой: вместо бледного, с впалыми глазницами американца появляется Салим. В старой изгвазданной в грязи зелёной форме, облепляющей грузную фигуру так, чтобы Джейсон млеял в её объятиях. До сих пор помнит те недолгие минуты после затмения, когда выбежал из домика на освещенную солнцем улицу и несдержанно прощался с Салимом, сжавшись в его руках, уткнувшись лицом в раненое плечо… Тогда показалось, что произошло что-то фантастическое между ними, необъяснимое, природное: их запахи будто слились в единое целое, и никто из них отныне не мог ощутить полное удовлетворение от самого себя, потому что казалось, всегда чего-то не хватало. — Устал я. Пойду отдохну. С праздником. Джейсон отодвигает с трещанием ножек по полу стул, качаясь от усталости, идёт к себе. Родители в один голос отвечают тем же и, дожидаясь, пока дверь в комнату сына хлопнет, одновременно поворачивают головы друг к другу. — Я не говорил тебе, Фелиция, но Феликс был уверен, что Джейсон ему изменял, — прочищает горло Майкл, вытирая проступивший пот со лба. — Джейсон не мог так поступить, не этому я его учила… — лепечет женщина, от усталости трёт веки. — Но, знаешь, мне тоже кажется, что он влюблен. Мужчина в ответ неоднозначно жмёт плечами, уверенный, что сын носит тайну, о которой никто не знает. Возможно, даже он сам. *** «Салим, ты не поверишь, что произошло сегодня,» — печатает Джейсон этой же ночью. Рассказывает о Феликсе, его идиотской выходке и наконец признается, что они расстались. Салим, прочитав утром сообщение, так и присел. Сжимает на груди футболку, по многу раз, нервно, перечитывает рваные предложения с метко употребленной бранью, убеждаясь, что Джейсон не смеётся над ним. В улыбке обнажает широкие сероватые зубы и набирает ответ, в котором уточняет у Джейсона, как он себя чувствует. В ожидании сообщения Салим вдруг пристыженно горбится, разочаровываясь в себе, и смеживает веки. Он вспоминает, в каком ключе думал о Джейсоне этой ночью, был уверен, что тот веселится похлеще него. А оказывается, Джейсон обрывал связь со своим прошлым, которое кое-как держало его на плаву. В то время как именно Салим, позволив взять вверх животному началу, отодрал малознакомую омегу у себя на кровати. И, насколько он помнит, использованный презерватив до сих пор лежит в мусорном ведре. В тот день Салим долго молится, лихорадочно бухаясь лбом о пол, стирая ладони друг о друга. Он произносит молитвы безостановочно, что к концу язык уже едва двигается — напоминает сплошную мозоль. Салим зарекается интимно любить омег. Но мысленно скрещивает пальцы за спиной, когда вспоминает о Джейсоне. *** Конец весны приходит с информированием Салима о точной дате отпуска. Тем же вечером он осчастливенно пишет, что сможет приехать двадцать второго июля. Джейсон, сидя дома в полном одиночестве, замученно усмехается — несмотря ни на что, Салим подарит ему самый лучший подарок на день рождения. Феликс съехал только в конце февраля — два месяца после расставания они жили под одной крышей, потому что ему банально было некуда идти. Начало весны Джейсон встретил заказанной на дом пиццей и банкой пива, бесцельным просмотром телека перед сном. Маломальский смысл эволюции пропадает с уходом Фела — нет кривой, почти прозрачной иллюзии семьи, которой они пытались стать. Джейсон больше не напрягает мозг лишней информацией, например, что приготовить на ужин, не старается быть «омегой 60-хх», которая и дом в порядке держит, и альфу ублажает безоговорочно. Теперь питается чем придётся, порой вообще забывая о такой потребности, как еда; коротает длинные вечера за перепиской с Салимом с удовольствием подмечая, насколько хорошо жить одному и не переживать, что кому-то может не понравиться твоё «хобби». За три месяца Джейсон узнает о себе много нового. Например, что ему абсолютно не чуждо мечтать и визуализировать долгожданные планы, потому в переписке не чурается поддаваться влиянию фантазий, утягивая за собой и Салима. «Уже представляю, как охуенно мы с тобой обойдём весь Нью-Йорк, зайдём в мой любимый паб, где крутят самые лучшие футбольные матчи… Ты же любишь футбол?» «Хахаха, Джейсон, ты веселишь меня каждый раз. Футбол люблю, Зейн увлекался им в детстве… — и уходит в пространственное рассуждение о спорте, потом возвращается к истокам: — Не могу дождаться, когда же наконец увидимся… Но обещаю, если все состоится, город мы обойдём вдоль и поперёк, Semper fi!» «Если состоится?..» — беспокойно переспрашивает Джейсон. Он не готов к такому. У него в голове уже выстроен идеальный план, в который включена даже культурная программа, — Салим обязан обоссаться кипятком. Салим терпеливо объясняет, что не имел в виду ничего такого, что так напугало Джейсона. Колчек вытягивает из него далеко не первое по счету обещание приехать ровно в июле, как они и договаривались. В мае Джейсон понимает, насколько он устал от одиночества. Себе странно объяснить это: дом вроде обжит, относительно уютен широкой кроватью с матрасом средней жёсткости, недавно сделанным ремонтом кухонной гарнитуры, покрашенными стенами в нейтральный белый… Но жизнь давит, он прогибается под неё, дрожит от холодного, липкого страха, обволакивающего его с пустой стороны кровати по ночам, замечает на светлых стенах темные разводы, неясно, откуда взявшиеся. Комната, где стоит компьютер, служит ему своеборазным платком Фриды. Сидеть там хочется — общаться с Салимом, но видеть каждый раз сваленные в небрежный комок детские вещи невыносимо. Нужно всего лишь вынести хлам на помойку, однако у Джейсона не поднимается рука выбросить все это. Чтобы хоть немного отвлечься, навещает родителей, которые быстро, чутко понимают состояние сына — не лезут с расспросами. Только единожды упоминают Феликса и уточняют, не мешает ли он жить. — Я его с февраля не видел, — говорит Джейсон. Он подолгу гуляет с Люси, таким образом обходит с ней практически весь Лаббок за недельный отпуск у родителей. По вечерам, когда жара спадает и небо окрашивается в розовое золото, ветер играется со свежей зелёной листвой, Джейсон оттягивает возвращение домой, обычно делая лишний крюк по улицам, чтобы подумать на свежем воздухе подольше. Нередко случается, что он начинает говорить вслух. — Так, ладно, успокаиваемся, ничего страшного не происходит. Скоро Салим приедет, и тогда я с ним обязательно поговорю… — резко замолкает, когда встречается с прохожим взглядами. Отойдя подальше, натягивает поводок, чтобы Люси не убежала на проезжую часть, и продолжает: — Бля, вот накрутил себя херней и мучаюсь теперь. Все же живы — всё исправимо. Не, ну вот правда: могло же случиться так, что мы с Салимом вообще бы не связались, и тогда было бы плохо… Люси, девочка, ко мне! Извините, — женщина проходит мимо, не приняв во внимание извинений. Проследив за ней взглядом, Джейсон подзывает к себе тяжело дышащую собаку и ласково берет её за передние лапы, присаживаясь на корточки. — Салиму ты очень нравишься, знаешь об этом? Люси довольно скулит, когда Джейсон приступает к её любимой тактике — вдоль лап проходится рукой несколько раз, а потом подставляет лицо под щедрый на слюну язык. — Как думаешь, а я ему нравлюсь? Собака звонко лает в ответ, царапает асфальт когтями и бухается в восторге на Джейсона. Мужчина смеётся, на время забывая о своих невзгодах, и чешет довольную Люси за ухом. Однажды ночью, в конце июня, когда сессия подходит к концу и ожидания скорой встречи становятся совсем невыносимыми, Салим спрашивает Джейсона, как бы представляя, что сидит рядом с ним и они могут в любой момент найти ответ на вопрос на практике, что такое Нью-Йорк после заката. «Оу, знаешь, я не силен в лирике, чтобы пускать сопли на пейзажи… Да и признаться, по ночам я обычно сплю, тем более у нас в районе соседи не очень любят устраивать дискотеки, но вот на Манхэттене… Да, чувак, там определённо стоит побывать, — Салим читает первый ответ на свой вопрос и замечает, как у него на глазах рождается второй: — Последний раз я там был ещё до всей этой херни, и знаешь, иногда даже трезвым. Манхэттен — это такое место, где ты чувствуешь себя на двадцать, даже когда тебе полтинник. Бля, Салим, на кой ты спросил об этом? Теперь мне не терпится сходить туда с тобой как в старые добрые…» «Обязательно сходим,» — уже не сомневается Салим. И Джейсон, читая ответ, чувствует это тоже. Месяц перед встречей проходит так, словно Джейсона ежедневно колят миллионами иголок, достающих до самих нервов, отчего он заметнее переживает, на работе теряется, не замечает элементарных ошибок новобранцев, но ему, как омеге, спускают это с рук. Накануне встречи перемывает весь дом, обустраивает комнату, в которую планирует поселить Салима, и с трудом заставляет себя закрыть глаза. Но долго поспать не удаётся: к восьми утра сон проходит сам, и Джейсон, как бы ни пытался, не может успокоить неровно бьющееся сердце. Салим прибудет к трём — вылет у него без десяти семь. До двенадцати Джейсон возится на кухне, готовит киббе-батата — тушенную говядину с картофелем. Правда, лицо искривляет гримаса, когда он пробует итог: где-то все же переборщил со специями, но надеется, что Салим оценит хотя бы попытку. В десять пришлось прерваться — позвонили родители по скайпу поздравить с днем рождения. — Мам, пап, привет, — проступившие к тридцати трём годам лёгкие морщинки на глазах и в уголках рта разглаживаются при виде родителей. После расставания с Феликсом наладились даже отношения с отцом — Джейсон считал, что ему наконец стало стыдно от того, каким он сделал детство сына, потому теперь старался всячески сгладить свою вину. — Вас в первую очередь с праздником, ведь без меня вам было бы так скучно жить. Фелиция звонко смеётся, прихлопывая в ладоши от восторга. Какой же у неё чудесный сын, думает она. Будучи матерью, она не способна забыть, как он уехал в девятнадцать поступать в нью-йоркский колледж и связался не с той компанией, что мучила, доводила его до состояния практически трупного, особенно заметного, когда глазки-бусинки совсем ещё юного Джейсона обрели серый оттенок равнодушия ко всему, при этом безостановочно бегали, выискивая везде опасность; а улыбка, так красиво украшавшая здоровое, розовое, округлое лицо, навсегда стерлась с бесцветных губ. Несколько раз Джейсон находил в себе силы и навещал родителей — тогда он был либо слегка под дозой, либо пытался соскочить, скрываясь от «друзей» в Лаббоке. От отца всегда прилетала оплеуха, мать надрывно рыдала в ногах сына, обнимая мокрыми от слез руками и вжимаясь красным лицом ему в колени. В один из таких редких дней, когда Джейсон неожиданно заваливался в родительский дом, сразу стало понятно, что в этом раз все совсем не так, как было раньше. — Мам, — он даже не смотрит на отца — идёт мимо него, подходит к женщине и падает в её объятия тюфяком и произносит глухо, где из-под её тёплого плеча: — я беременный. Это был 1995 год. За спиной у Джейсона — три года зависимости и столько же безуспешных попыток бросить. За время, проведённое Джейсоном вдали от родного дома, у него появился альфа, Мэйсон, с которым он случайно познакомился на одной из тусовок в 1993. Мэйсон оказывается заядлым любителем героина и молодых омег (Джейсону было всего двадцать, тогда как Мэйсону уже за тридцать). Сложно сказать, любил ли Джейсон его. Из их недолгой истории любви запомнились лишь секс, — бесчувственный, грубый, продажный — которым Джейсон зарабатывал себе на дозу, и две беременности, каждая — нежелательная. Может быть, Мэйсон и трахался с ним дольше, чем с остальными омегами, потому, что Джейсону было кристаллически поебать на их неродившихся детей, в отличие от других его бывших, которые только после большого скандала делали аборт. Из-за Мэйсона Джейсон не мог соскочить. Долго страдал, порой терялся в собственном самосознании; громко смеялся после новой дозы, а потом дрожал, плакал, боялся, визжал под альфой, просил ещё раз уколоть, в ответ получая успокаивающее: «Сперва заплатишь, а потом я кольну. Нельзя же всё получать бесплатно, да?». В 1997 Мэйсона за долги припрут к стенке, надругаются и забьют до смерти — Джейсон останется совсем один на улице, без связей с теми, кто помог бы не сгнить от ломки. Тогда начался период беспробудного блядства — попытка выжить в одиночку. Через себя Джейсон пропускал с десяток альф за день, видел столько стоячих членов, что под конец девяностых от них натурально тошнило, хотя он продолжал брать в рот. Кто-то дурил и не давал после себя ничего, кто-то действительно делился крохой, за которую бы пришлось отвалить денег больше, чем было у Джейсона в сбережениях. Он отчаялся считать, сколько раз подхватывал молочницу от дешёвых презервативов, которые приносили с собой альфы, страдал от цистита, и тогда приходилось изнывать не только от ломки, но и от невыносимой боли при попытке сходить в туалет. Бывало, ему пиздецки везло: забывали надеть презерватив, и Джейсон цеплял «подарочек» от альфы в виде гонореи, хламидий или лобковых вшей — но он так и не заразился ВИЧ. От одной красивой девушки с огромным голубыми глазами и белыми волосами в 2000-ом снова понёс, а она даже не знала об этом. Понятное дело, что все разрешилось очередным абортом. Потом были башни, армия, Ирак, Феликс — мужчина, от которого, как думал Джейсон, можно родить и смириться с тем, что твоя жизнь, в общем-то, кончена. Их малышом Джейсон был беременен всего месяц; ему было плевать, что говорил Феликс, был ли он счастлив, что станет отцом. Для Джейсона это был, пожалуй, лучший месяц в его жизни, когда он уединялся в детской, уже неплохо обустроенной по его же инициативе, и проводил там долгие часы, зачарованно перебирая маленькие костюмчики для новорождённых, наивно прикладывая их к своему животу. Он действительно хотел стать родителем, что Фелиция разглядела ещё когда ей только сказали, что она станет бабушкой. Теперь её сын снова один, что не может не расстраивать. — Ты светишься, Джейсон, — говорит женщина, и он отводит взгляд в сторону — улыбка прячется от наблюдательных родителей. — Что-то случилось, да? — Я не приеду к вам на следующих выходных, потому что меня навестит очень хороший друг, — глаза горят блестящим огнём; спустя пару секунд Джейсон не выдерживает и его пробивает низкий дрожащий хохот. — Я очень рад этому, с ним мне… так, как надо. Словно я дома, рядом с вами. — Значит, он действительно хороший. Сынок, не упусти его, — наставляет Фелиция, её руки тянутся погладить сына по ежовому загривку, но она быстро одергивает себя, видимо, вспоминая, что он не сидит рядом, а с нетерпением ждет альфу в далёком Нью-Йорке. — Но ты многого все равно ему не позволяй! — подмечает отец. — А то любят альфы напридумывать себе херни, извини за выражение, и катать кое-что к омегам. — Майкл! — Да я так, что ты сразу взъелась… — бурчит он пристыженно. — Салим не такой, он бы никогда не стал пользоваться омегой, — произносит Джейсон с полной уверенностью в своей правоте и неким благоговением, когда вспоминает портрет души Салима. — Имя-то какое красивое, — замечает Фелиция, и Майкл молча кивает, стоя за её спиной. — Он иракец, — поясняет Джейсон и тотчас начинает внимательно отслеживать реакцию родителей. — Носитель такой древней культуры! Чудесно! Ты же познакомишь нас, сынок? — Конечно, мам, — обещает. Заканчивать разговор всегда было трудно. Теперь же как будто совсем не хотелось: они проговорили час, до двенадцати готовился обед, поэтому оставался лишний час до вызова такси. В это время Джейсон ничем определённым не занимается: привередливо разглаживает складки на кровати Салима, снова переставляет вещи из угла в угол, садится и сразу же подскакивает с постели, начиная всю кутерьму заново. — Блять, я не верю, что он приедет, — голос дрожит, когда Джейсон говорит вслух, уже одеваясь для выхода. — Боже, как охуенно жить, зная, что Салим рядом. На улицу в знойный летний день выскакивает в одной голубой футболке, красиво обтягивающей его неплохо сложенное тело, и бежевых шортах ниже колен. Солнцезащитные очки приятно затемняют голубое небо без единого облачка и яркое желто-белое солнце, какое бывает в самые светлые дни. В такси трясётся около полутора часов — прибывает в аэропорт за полчаса до самолёта. Он выглядит до смешного нелепо, стоя в одиночестве у дальнего столба, чтобы угол обзора выходящих был шире. Ломает пальцы, успокаивающе бормочет себе под нос, что с Салимом они виделись совсем недавно и переживать за смену настроений их отношений не стоит. А может, Джейсон дрожит не из-за боязни потерять ту нерушимую связь с Салимом, образовавшуюся ещё в храмах Аккад, а потому, что ясно для себя понимает, — он хочет большего и не знает, как с этим справиться. Сердце захолонуло. Из здания начинает выходить толпа с наполненными доверху чемоданами и подушками для сна. Джейсон выпрямляется, выглядывая в людях знакомое, с бронзовой позолотой лицо. Он едва не срывается с места, когда видит в конце толпы уставшего до смерти Салима, с точно такой же, как у всех дугообразной подушкой, чемоданом и рюкзаком на плечах. — Салим! — сложив руки рупором, кричит Джейсон, возможно громче, чем следовало. — Салим, я тут! На всякий случай срывает с глаз очки, но Салим узнает его и так. Вымученно-счастливо улыбается и идёт прямо к нему. — Джейсон, здравствуй, — бросает к чертям чемодан под ноги и крепко обнимает друга за лопатки, притираясь к нему гладко выбритой щекой. Американец притирается к нему плотнее, забывая, что так долго хотел сказать. Оказалось, всё, о чем он мечтал, — это ощутить ласку Салимовых рук на спине и его припухлую щеку на своей. От заметного кислого запаха пота Джейсона ведёт — он прижимается ещё ближе и не замечает, как подобрался телом Салим. С трудом сдерживается, чтобы не прикоснуться к плечу омеги губами, не заласкать его на людях, не прокружить на руках от восторга — хотя, Салим уверен, Джейсон не разделил бы такого проявления чувств: оно слишком невинное, стариковское даже, что американца, конечно же, не по душе. Джейсон делится своим запахом, образуя между ними некий вакуум их ароматов, не пропускающий ничего из вне. — Короче, я подумал, ты захочешь сперва отдохнуть, — запальчивым шёпотом продолжает Джейсон внутренний монолог уже вслух, но срывается и прижимается вновь. — Блять, я просто пиздецки скучал. — Я тоже, Джейсон, я тоже, — медленно поглаживая его по спине, отвечает Салим. Через несколько минут, все же готовые двигаться дальше, они расцепляют объятия. — Давай сюда рюкзак, щас отойдем маленько от аэропорта и поймаем такси, — командует Джейсон и манит к себе, чтобы отойти в сторону от нескончаемого потока туристов. — Я хотел бы поменять валюту, — Салим неуверенно поглядывает на удаляющийся вход аэровокзала. — Тебя тут только надурят, — отмахивается Джейсон. — Я потом отведу тебя в проверенное место. Салим усмехается его неизменной простоте и искренности в общении. Джейсон ни капли не изменился за эти полгода — может, виной тому многочисленные фотографии, к получению которых Салим бесстыдно пристрастился, но как итог — для него взбалмошный американец остался прежним. Только слегка похудел, отчего его скулы красиво заострились, и всё. — Служивый, до Флорал Парк подкинешь? — обращается к таксисту в приоткрытое тонированное окно машины. — Сто. — Пойдёт, — щёлкает языком Джейсон и зовёт Салима: — Прыгай. Таксист помогает Салиму убрать рюкзак с чемоданом в багажник, в то время как Джейсон придирчиво оглядывает себя в маленьком машинном зеркале на переднем сидении и решает оставить очки на глазах, чтобы синяки с недавней пьянки никого не пугали. Неужели он стареет, раз после пива тело приходит в себя несколько дней? — Я немного соврал, когда сказал, что живу в Нью-Йорке. Скажем так, тут буквально тридцать километров, зато какие там виды, чувак! А главное: спокойствие и умиротворение, — перегибаясь через сидение, вещает Джейсон смотрящему во все глаза по сторонам Салиму. — Да, Нью-Йорк тоже красивый, мы обязательно по нему пройдёмся. — Зейну бы очень понравилось, — выдыхает нежное Салим, и Джейсон, из понимания, замолкает. — А знаешь, — несмело шепчет он в проёме между окном и сидением, и Салим с интересом поддаётся вперёд, — ты мог бы в следующий раз взять его с собой. — Правда? Спасибо, друг, мне очень приятно об этом слышать. Джейсон замолкает, теперь уже до конца поездки. Водитель подвозит их чуть ли не к порогу одноэтажного домика, Джейсон расплачивается с ним, выгружает багаж Салима и указывает рукой на дом. — Моя обитель, проходи. Салим неспешно проходит вперед и замирает, не смея пошевелиться: отовсюду в доме сочится сладость омежьего запаха. Сзади Джейсон хлопает дверью. — Все нормально? Справа кухня, слева, сразу же, гостиная; напротив нас, как ты видишь, выход на задний двор, по бокам комнаты и ванная с туалетом. Дом небольшой, но я такой и хотел. — У тебя американский рай. Моя квартирка даже рядом не стояла. — Махнемся? — Обязательно, — кивает Салим и проходит дальше с чемоданом в руке. — Куда я могу поставить его? — Пойдём, — манит за собой Джейсон и открывает дверь в одну из комнат. — Вот. Здесь можешь делать, что хочешь. В принципе, мне некого сюда поселить, так что считай, она будет всегда твоей. Одноместная кровать, рабочий стол с компьютером рядом, широкий шкаф приятно-пастельного цвета и выбеленные на скорую руку стены. Салим поворачивается, чтобы сказать слова благодарности в лицо хозяину, и случайно замечает, как нервно Джейсон перебирает пальцы, осматривая комнату. Наверное, решает он, это то, о чем ему пока знать не надо, но рано или поздно придётся. — Устал? Или голодный? — допытывается Джейсон, видя, как подозрительно-тяжело прикрыл веки Салим. — Все сразу, — честно признается Салим. — Пообедаем, м? Я как раз приготовил киб… кабе… — Джейсон спотыкается о незнакомое слово, продолжат насиловать его на языке. — Иисусе, забыл! Что-то из вашего, короче. Салим одаривает тёплым взглядом, думая про себя, насколько Джейсон очарователен в повседневности. — Я сейчас подойду, только переоденусь… Джейсон беспрекословно удаляется на кухню, где раскладывает на столе посуду с порциями и принимается смиренно ждать. Не выдержав, включает телевизор, чтобы создать хоть какой-то шум в доме. Иначе мысли загрызут изнутри. Салим в это время снимает с себя пропитавшуюся потом одежду, складывает её на стуле возле кровати и надевает широкие домашние штаны с футболкой. Выйдя из комнаты, замечает, как Джейсон залипает с ложкой мороженого во рту на футбольный матч. — Интересно? — Салим присаживается на соседнее место за столом и придвигает тарелку к себе. — Киббе-батата? Аллах, Джейсон, это моё любимое блюдо! Джейсону так приятно слышать, что он вслепую попал в цель, забывая предупредить о небольшом недочете со специями. — Только специй можно чуть меньше. Ты, наверное, хотел сделать как в Ираке… — Нет, я просто переборщил. Они заливисто смеются, не отводя друг от друга взгляда. В какой-то момент Джейсон замолкает и принимается елозить ложкой по мороженому в ведерке, а потом неожиданно режет правдой, от которой у Салима слезятся глаза. — Ты сейчас сидишь и думаешь, как у меня прикольно и вот бы кататься сюда раз в год, да? — Джейсон, о чем ты говоришь? — искренне не понимает Салим. Он сводит густые брови, морщит крупный нос так, что образуется небольшая горбинка. — Да не о чем, в принципе, — произносит тише, жмёт в судороге плечами. — Просто, для меня наша встреча — нечто большее, чем отпуск с другом, сечешь? Ну, без тебя мне очень плохо. Я имею в виду, прям хуево, и у меня не получается чувствовать себя полноценно, как это было до нашей встречи осенью. — Я понимаю, — неожиданно серьёзно отзывается Салим, и Джейсон сразу же вперяется в него удивлённо. — После той встречи у меня не выходит жить прежним распорядком: день и ночь я думаю о нашей переписке и хочу большего — видеть тебя каждый день. Джейсон, ты феномен моей жизни… Я не знаю… Ты лучший человек, которого я встречал. У меня никогда не было близких друзей, а ты… Джейсон, ты благословение мне свыше, клянусь. Стол скрипит, когда Салим тянется, чтобы накрыть ладонь Джейсона своей. Джейсон, правда, с чего-то решает, что щеку сейчас обожжет поцелуй, и в итоге очень расстраивается, когда этого не происходит. Друг. Ну конечно. Салим настолько охуителен, что даже не хочет омегу. — Как ты относишься к вину? — спрашивает Джейсон, складируя грязную посуду в раковину после непродолжительного обеда. — За встречу? — Ага. — Отношусь положительно. — Ништяк, я — в магазин, а ты пока отдохни, если хочешь, или телек глянь, — Джейсон скрывается в спальне, где хватает оставленные очки и кошелек. — Джейсон, постой! Я с тобой прогуляюсь. Американец терпеливо ждёт, пока Салим снова переоденется, и открывает перед ним дверь. Когда Салим выходит на улицу, они встречаются долгими, многозначительными взглядами, но друг другу вслух ничего не говорят. До ближайшего алкомаркета их общение превращается в несерьёзное соревнование «кто кого перешутит» и длинную справку о том, как провели полгода порознь. *** После захода солнца дом Джейсона заметно меняется: в кухне, неограниченной дверью, загорается тёплый свет — в остальных же комнатах царствует кромешная тьма. Джейсон раскупоривает бутылку вина, щедро разливает по бокалам, пока Салим на скорую руку нарезает закуски. — Я все хотел спросить, — Джейсон смотрит на бокал в своей руке и на плескающуюся в ней красную жидкость, — что случилось с твоей женой? Салим на секунду замирает, вытирая лоб, и Джейсон думает, что перешёл границу дозволенного, спросил о том, о чем говорят только самыми близкими. Не исключено, что о судьбе жены известно лишь Зейну и непосредственно Салиму. Но иракец отвечает как ни в чем не бывало. — Она не хотела, чтобы её муж был убийцей. Война забрала Акылю у меня, но я надеюсь, она сейчас счастлива. — Ушла, потому что ты воевал? — задаёт риторический вопрос Джейсон и сам же на него отвечает: — Понимаю. — Я не виню её за это. Может, стоило бы, ведь она бросила своего ребёнка и почти не писала ему, но и сохранять брак лишь из-за сына мы не видели нужным. Ребёнок будет счастлив только тогда, когда родители любят друг друга, — между нами же этого не было. Джейсон неторопливо отхлебывает. Салим ритмично нарезает ломтики хлеба и размазывает по ним плавленый сыр. Его широкая спина, облепленная футболкой, вздымается от тяжелого дыхания, демонстрируя мышцы; Джейсон думает, что его семейная сага чертовски трагична, но он сейчас безмерно благодарен Акыле за то, что та освободила настолько охрененного альфу. — Она была мусульманкой? — озвучивает свои мысли Джейсон. — И да и нет — пожимает большими плечами Салим, отчего Джейсона передергивает. — Акыля, как и все люди в принципе, боялась чего-то свыше, но не верила тому, что написано в Коране. Думаю, родись она на твоей родине, то же самое можно было бы сказал про Библию. Поставив закуски на стол, Салим берёт свой стакан и смакует из него вино. Он, как и Джейсон, не садится за стол, а встаёт рядом, облокачиваясь бедром о стул. — Феликс начал ненавидеть меня из-за того, что я воевал в Ираке, — решает и Джейсон рассказать о своей жизни. — Он, бля, фанат иракцев. Жаль, вы не знакомы Джейсон хрюкает в бокал, забывает, как Феликс отзывался о Салиме. — Ничуть. Мне бы не хотелось иметь общих дел с альфой, неспособным уважительно относиться к своей омеге, — слышится уверенное от Салима. Он осушивает бокал в два глотка и наливает себе ещё. Джейсон, не отрываясь, смотрит на его влажные от вина губы, — такие сочные, красные, красивые — блестящее в свете лампы лицо с ранками от бритвы и чёрными точками пробивающейся щетины. — Бля, Салим, тебе говорил кто-нибудь, насколько ты идеален? У тебя джекпот пойман в детстве на хорошую семью? В ответ Салим заговорчески, чуть пьяно подмигает. Джейсон, не желая отставать, льёт себе ещё вина и выпивает за один присест до дна. — Так что? — основание бокала звенит, ударяясь об стол. — У меня было не самое счастливое детство, — коротко отвечает Салим. Он набирается сил, чтобы рассказать то, о чем полностью не знает даже Зейн, ребёнок, которого Салим не хотел травмировать тяжёлым рассказами о своём прошлом. — Отец по профессии был парикмахером, а папа окончил только школу. Их довольно рано поженили и даже после заключения брака не оставляли в покое — настаивали, чтобы родились скорее дети. У меня есть две старшие сестры, — обе альфы — хотя не знаю, что с ним сейчас: после окончания университета они ушли из дома строить свои семьи. Я был довольно поздним ребёнком и, наверное, самым желанным, поэтому плохо помню их обеих. Знаю только, что у самой старшей, Сабины, одна из жён христианка, что и послужило раздору в их отношениях с отцом. Он долго не мог забыть этого خيانة,мучился от разлуки с детьми; а потом, когда наконец победил в себе гордыню и решился на извинения, его убила одна из миллионных пуль, пускавшихся в войну с Ираном. — Ты был ребёнком? — очевидно, Джейсон понятия не имеет, когда была ирано-иракская война. — Мне было восемнадцать. Я помню стеклянные глаза папы, когда в наш дом пришла весть о смерти отца. Тогда я бросил учёбу и поступил в ряды добровольцев, чтобы прокормить семью. Но меня надолго не хватило, и я ушёл. Потом встретил Акылю, у нас родился Зейн, и я вновь был вынужден пойти воевать. Папа застал внука всего на десять месяцев — у него отказали почки. Гипнотизируя стену напротив, Джейсон слышит, как Салим с надрывным вздохом замолкает. Становится неловко оттого, что твои убеждения не соответствуют реалиям: Джейсон был уверен, что Салим выиграл семейную лотерею, где все любят друг друга и живут душа в душу, а оказывается, теперь у Салима нет никого дороже Зейна. — Мне жаль, я не знал… — пытается извиниться, но выходит слабо, будто даже вяло. — Но ты стал хорошим человеком — родители смогли воспитать в тебе стержень. Салим неоднозначно кивает, то ли принимая в безысходности эту мысль, то ли незаметно уходя от темы: он не любил делиться печальной историей о семье, возможно, стыдясь гордыни отца или молчания сестёр, которые не побеспокоились даже о судьбе папы; к тому же рассказывал он её нечасто, и теперь видеть перед собой человека, посвященного в эту тайну, было необычно, ведь Джейсон не был частью его семьи. — Ты тоже достойный человек, не принижайся, — во рту вяжет после вина — Салим говорит размеренно, смакуя каждое слово. Джейсон несдержанно прыскает от смеха. — Я что-то смешное сказал? — хмурится Салим, искренне не понимая его реакцию. — Да? Думаю, да. Я просто хочу напомнить, что лет десять упарывался героином и другой хуйней, — Джейсон смеётся, в пьяной эйфории действительно находя в этой истории долю забавного. — А отец, вместо помощи, бил меня каждую нашу встречу, весело, правда? Салим тушуется. Иногда он забывает, что Джейсон — бывший наркоман, и делает это скорее всего потому, что всегда относился к таким людям с предубеждением, а теперь… Теперь он влюблен в одного из них. — Каждый сходит с правильного пути хотя бы раз за свою жизнь. Никто не в праве винить человека за ошибки. — Как-то многовато у меня ошибок, не находишь? Свет красиво опоясывает расслабленную фигуру Джейсона: его непослушные отросшие волосы смешивают каштановый цвет с тёплым жёлтым, плечи и бедра светятся золотым — его тёмный силуэт нимбом окружает ласковый свет лампы. Салим не может оторвать взгляда; чёрные глаза маленькими чертятами впиваются в идеальную фигуру напротив и неопределённое время просто наслаждаются её уязвимым видом. Вдруг о входную дверь несколько раз тяжело ударяется чей-то кулак. Оба человека в кухне дёргаются от неожиданности, избавляясь от коварных пут вина и близости друг друга. — Ты ждёшь кого-то? — Салим настороженно ставит бокал на стол и следует за тихо крадущимся к двери Джейсоном. Увидев в глазке знакомую фигуру, Джейсон шумно выдыхает. — Нет, но я его знаю. Постой тут пока. Перед лицом Салима захлопывается дверь — Джейсон выскакивает на улицу, даже не задумываясь набросить на плечи ветровку. Салим, не желая оставлять Джейсона наедине с каким-то знакомым, припадает к глазку. На улице говорят громко, потому он всё прекрасно слышит. — Только быстро: что хотел? — сложив руки на поясе, чеканит Джейсон. — С днем рождения поздравить, — Феликс протягивает букет роз и смятые купюры. — И извиниться тоже. Мы давно не виделись, я не знаю, что тебе сейчас надо, но вот все деньги, которые я берёг к этому дню… Он едва стоит на ногах: снова пьян. Щёки изборождены жёсткой, неухоженной щетиной, под глазом желтеет синяк, стекло очках треснуто. Джейсон не сдвигается ни на миллиметр, чтобы принять подарки. — Феликс, между нами всё кон-че-но, — с расстановкой выговаривает он и уже поворачивается, чтобы вернуться в дом, как его отчаянно окрикивают. — Джей, пожалуйста! Умоляю — впусти! Один вечер с тобой! Мне без тебя никак… — падает ему в ноги, разбрасывая деньги с цветами по земле, широко разводит руки по сторонам, бьёт ими себе в грудь, а затем обхватывает ими колени Джейсона. На короткий промежуток времени это выводит Колчека из строя. Он нерешительно смотрит сверху-вниз на это слабое, сопливое нечто и не знает, что делать дальше. Можно ощутимо встряхнуть, а затем ударить, но Феликс слабее, а Джейсон не привык применять силу к тем, кто не способен дать отпор — правило, от которого он так и не отступился после армии. Недолгая заминка разрешается появлением Салима на веранде. Он с определённым намерением открывает дверь и подлетает к сцепленным. С яростью тигра хватает опешевшего Феликса за грудки, ощутимо встряхивает его и утробно рычит в его напуганное лицо. — Если ты ещё хоть раз подойдёшь к омеге, которая не хочет тебя видеть, и начнёшь приставать к ней, я клянусь, ты очень пожалеешь об этом. Теперь забирай всё, что принёс, и забудь дорогу к этому дому, понял меня? Салиму отвечают слабым кивком, и он, тряхнув напоследок худое тело, опускает Феликса на землю. Тот принимается собирать подарки и, смерив их взглядом, решает сказать. — Я оставлю: букет с любовью выбирал. Салим хочет послать его с букетом куда подальше, но случайно встречается со спокойным взглядом Джейсона, так и говорящим: «Всё нормально. Если он хочет, пусть оставляет.» Поднявшись на ноги, Феликс задаёт главный вопрос, волновавший его все это время. — Почему ты не сказал, что нашёл другого? — Салим, иди-ка в дом, — просит Джейсон, а потом, не дождавшись, пока иракец исполнит его просьбу, обращается к Феликсу: — Потому что тебя моя жизнь больше не касается. — Салим? Это тот альфа, с которым ты мне изменял? — промаргивается, поправляет очки и как будто забывает, что происходило всего пару минут назад. — Так ты реальная шалава, Джей. Мужик, ты особо не надейся на что-то, он и тебе замену быстро… Тяжёлый кулак Салима встречает с челюстью Феликса. Раздаётся характерный хруст, американец отлетает на метр, шало глядит на ударившего. — Бляха, Салим! — подскакивает с места Джейсон. — Он же щас копов вызовет. Жить надоело? Тряся кистью руки, Салим упорно молчит. Хмуро глядит на до усрачки перепуганного Феликса, который, кажется, о копах даже не задумывался. — Прости, Джейсон, я не мог смотреть на это неуважение, — наконец произносит он, потирая ноющую ладонь. Не двадцать ему уже, чтобы так лихо вступаться за честь омеги… — Фел, обойдёмся без копов, окей? Щас я тебе медичку вынесу… — не успевает договорить Джейсон, как его перебивает решительное от Феликса. — Не надо. Я пойду. Он неловко отряхивается, поднимает с земли букет, который выбросит в помойку соседнего у дома, и порванные купюры. Прихрамывая, отдаляется прочь от рокового дома; его силуэт растворяется в кромешной тьме. — Идём в дом, — предлагает Джейсон, зябко потирая плечи, когда сгорбившуюся спину Феликса становится невозможно рассмотреть. В кухне он открывает один из верхних ящиков, откуда достаёт аптечку, а затем просит показать руку. — Зачем? Все нормально, не переживай, — храбрится Салим, но вся его напускная гордость перед омегой разбивается в дребезги, стоит только Джейсону мягко прикоснуться к ладони. Придирчиво осматрев запекшуюся на костяшках кровь, он обводит большими пальцами ранки, проделывая таким образом странный, в теории успокаивающий, ритуал, но от которого Салиму действительно становится легче: грудь перестаёт тяжело вздыматься, а боль в руке не беспокоит так заметно. — Я обработаю, — говорит Джейсон и, взяв перекись, щедро льёт её на ранки. Вся таинственность момента тут же испаряется: Салим, словно он опять был ребёнком, разбившим коленки, мычит от неприятных ощущений и норовит вырвать ладонь. — Знаешь, разбивать Феликсу нос было необязательно, но мне понравилось, — невозмутимо протирает кровь спиртовой салфеткой, накладывает пластырь. Салим, наблюдая за этим, вылавливает одну безобидную мысль из тысячи щебечащих заметно вызывающее ему на ухо, гласящую, что он постарается как можно дольше хранить этот пластырь. — Этот засранец слишком много себе позволяет. — Да, он думает, что я дорожу им. Салим хочет спросить, правда ли это, но Джейсон вдруг наклоняется губами к его руке и коротко целует костяшки пальцев, обдавая каждую горячим дыханием. Его волнение выдаёт лёгкая дрожь губ, но она не сопоставима с тем, как пробивает Салима: он сглатывает комок в горле и протягивает свободную руку вперёд, чтобы дотронуться до Джейсона, его жёстких волос, тёплой кожи… Когда Джейсон поднимает взгляд, становится видно, насколько черны его дьявольски-хитрые и возбужденные глаза. Он выпрямляется и приближается вплотную к Салиму — так, чтобы их носы соприкасались друг с другом. — Хочешь поцеловаться? — его тон искушает, не даёт даже допустить мысль о чем-то, кроме долгожданного поцелуя. Манящим шёпотом Джейсон обезоруживает и так сомневающегося в своём здравомыслии Салима, вынуждает согласиться на всё. Салим хочет этого не из-за будоражащего сознание запаха омеги, успевшего окружить их двоих, а просто так. Потому что мечтает о Джейсоне уже три года. — Больше всего на свете. У Джейсона рисуется ямочка на щеке, прежде чем он поддаётся вперёд и наконец ощущает, каковы мягкие, ровные губы Салима на вкус. Неторопливо углубляет поцелуй, встречаясь с чужим языком, и наваливается всем телом на Салима, с готовностью поймавшего его в свои объятия. Они не целуются пошло, предпочитая знакомиться губами целомудренными прикосновениями, которые иногда разбавляются игривыми покусываниями со стороны Джейсона. — Ты предатель, — с трудом отстраняясь, шепчет он прямо в губы, не поднимая с них томного взгляда. — Почему? Салим искренне не понимает. Но его это сейчас мало заботит, ведь теперь он может в любой момент прикоснуться к омежьей талии, бедрам, заласкать их досмерти. Что он и делает, сильно, но безболезненно обхватывая Джейсона за пояс и поднимая его в воздух. Колчек, смекнув, опоясывает Салима ногами, доверительно держась в его объятиях. Он ощутимо притирается пахом к альфе и заговорчески подмигивает. — Ты молчал все это время, — улыбка так и рвётся наружу, украшая его лицо глубокими ямочками. Салим несдержанно припадает к ним губами, щекотя обладателя чудесных впадинок. — Ты тоже молчал, — с сокрушительным спокойствием отзывается Салим, хотя у самого улыбка играет от уха до уха. Он вновь неглубоко целует Джейсона, сцепившего на его шее руки в замок и расслаблаяюще поглаживающего его по затылку. — Я запутался в себе, — признается Джейсон и чувствует, как легче становится на душе с каждой секундой. — А теперь? — Распутался. Прижимается к мягкой Салимовой щеке и нежно-нежно трётся об неё носом, целует морщинки у глаз и рта, вновь соединяет воедино губы. Салим вжимается в его твердую спину пальцами так, что те белеют, и вдруг, сильно зажмурив глаза, начинает безудержно плакать. Джейсон быстро приходит в себя, когда чувствует, как ему на губы попадаются солёные слезы. Он опускается на пол и осторожно берет Салима за щёки, вынуждая посмотреть на себя. — Салим, эй, что такое? — беспокойным взглядом пробегается по его прикрытым глазам. Салим мотает головой, на лице расцветает улыбка, и он вытягивает шею, что поцеловать бледную кожу рук, обнимающих его щеки, голубоватые венки, крохотные родинки. — Я не смел мечтать об этом, — говорит он между поцелуями, и Джейсон, не решаясь отстраниться, дрожит от нежной щекотки. — Ты занимал мои мысли все эти три года, Джейсон, и я думал, что сидеть рядом с тобой и пить вино — единственная награда, которая была дарована мне. Он не упоминает Аллаха, но Джейсон чувствует, что этой ночью Салим будет неустанно молиться. — Блять, Салим, с самого начала? — не верит Джейсон и горячо целует, стоит только ему неуверенно кивнуть. — Если бы ты признался мне ещё тогда, я бы нашёл способ остаться в Ираке и не было бы тех двух лет, этого полугода… Бегал бы к тебе по ночам, а ты… струсил, — под наплывом эмоций Салим не очень понимает, говорит ли Джейсон всерьёз или просто шутит по-своему обвинительно. — Не вороши прошлое — все случилось так, как было нужно, — просит Салим, целует омегу в лоб. Хочется ещё поплакать, но он сдерживается, уверенный в том, что Джейсону будет неприятно с этого. Хотя Джейсон, на самом деле, не прочь прижать его к груди и терпеливо поглаживать, успокаивая. Переплетенные в объятиях и любви друг к другу они стоят ещё некоторое время, пока Джейсон не начинает пьяно покачиваться из стороны в сторону, обезьянкой хватаясь за Салима. — Наверное, пора спать, — промаргивается он и, хитро улыбнувшись, наклоняется к Салиму, шепчет заманчивое ему в ухо: — Ляжешь со мной? Места хватит: у меня двухспалка. Разве Салим, мечтающий об этом уже как три года, способен отказать? В спальне темно: лунный свет не пробивается через занавешенное шторами окно. Мужчины, отвернувшись друг от друга, снимают с себя штаны, оставаясь в одних трусах и футболках, и ложатся на кровать. Руки Джейсона, словно змейки, опоясывают чужую грудь, а он сам с наслаждением пристривается к альфе под бок, не ощущая и толики стеснения близости с мужчиной, которого ещё не видел нагим, и тотчас засыпая, окруженный терпким запахом Салима. Иракец, возится чуть дольше: устраивается так, чтобы не разбудить Джейсона, но и самому не проснуться наутро с больной шеей, несколько минут молча водит губами по ежику волос на его голове и только потом засыпает, ощущая наконец себя счастливым.