Верен будь себе

— Доброе утро. Салим, готовящий с полчаса завтрак в полной тишине, вдруг чувствует, как его нежно окружили объятиями. Знал ли он, насколько Джейсон бывает ласков? Да, наверное, догадался ещё в логове вампиров, стоя на краю пропасти и выслушывая душераздирающую исповедь. Пожалуй, самое необычное в Джейсоне то, как он пользуется своей силой. Способный вдарить сильнее любого альфы, он не спешит ранить кулаком, предпочитая влиятельность слов; а если рядом окажется тот, кто может потягаться с Джейсоном физически, но не кичится этим, есть шанс, что американец поплывет. И Салим хотел верить, что он один из тех, перед кем Джейсон действительно не боялся показать себя настоящего. — Доброе. Как спалось? — с улыбкой на лице отвечает Салим и шуточно щёлкает по носу положившего подбородок на его плечо Джейсона, норовившего узнать, откуда идёт вкусный запах. — Нормально, — промаргиваясь после приятного движения по носу, отзывается Джейсон, и Салим чувствует, как крепнут объятия. По его плечу несколько раз поскреблись щекой и довольно уложились там же. — Я выспался. Джейсон жмурится от удовольствия, когда его целуют в макушку. Он тянется вперёд и невинно дотрагивается до чужих губ. Кажется, такого сладкого утра у него не было никогда. — А тебе как? — уже за столом, задаёт странный вопрос Джейсон, накалывая яичницу на вилку. — Мне? — не понимает Салим. — Спалось, — Джейсон тушуется, поникает плечами. Решается замять неловкость новой темой, но его твёрдо берут за руку и просят объяснить. — Ты вставал утром и надолго уходил. Тебе неудобно спать со мной? Обеспокоенный взгляд Салима мгновенно теплеет: глаза украшают глубокие паутинки морщин, и так не большие губы превращаются в узенькую полоску. — Я читал фаджр. Предрассветную молитву в исламе. Лицо Джейсона прорезает секундная полуулыбка. Затем она истончается, блекнет и пропадает. Вопрос ислама волновал и одновременно возбуждал интерес с самого начала: когда Салим, не стесняясь, брал его под локоть, уводил рукой от града пуль или защищал от вампиров. А потом ещё крепко обнял на прощание и исчез на несколько лет в блеске пустынного золота. — И тебе не унизительно со мной спать? — Джейсон боится услышать ответ, разочароваться в человеке, которого ждал столько лет. — Джейсон, я мусульманин, но такой же человек, как и ты, — встаёт из-за стола, резанув ножками стула по полу, и садится перед американцем на колени. У его ног пахнет характерно-сладко омегой, но Салим даже носом не дёргает, хотя хорошо чувствует приторность, струящуюся от Джейсона. — Нарушаю ли я тем самым законы, прописанные исламом? Да. Но я понимаю, что чувствую к тебе, Джейсон, и насколько оно сильно. Я люблю тебя, надеюсь, ты уже понял это, и не могу представить, чтобы наши с тобой чувства посчитались кем-то порочными. В конце концов, между нами ещё не было близости, мы ещё даже не полноценно согрешили. В кухню свет попадает из одного окна у входной двери — Салим раздвинул на нем шторы после пробуждения, чтобы не готовить в полной темноте, остальные же места, откуда мог падать свет, были до сих пор плотно занавешаны, потому в кухне сгущались краски вокруг деревянного стола с тёмным покрытием, коричневой гарнитуры. Салим прильнул лбом к коленям Джейсона, игриво боднув их. Сверху донесся тяжёлый стон, не понравившийся Салиму от слова совсем. — А ты хочешь? — наконец озвучивает тяжёлую мысль Джейсон. — Что хочу? — Секса. Салим едва сдерживается, чтобы не хлопнуть себя по голове. Джейсон как обычно переработал всё в голове, надумал себе лишнего и сидел, мучился. Эта странная, внутренне-взбалмошная привычка всегда удивляла Салима самим фактом своего существования — ведь можно же просто спросить, озвучить вопрос до того, как это станет неконтролируемой проблемой внутри. — Нет, не так быстро. Я понимаю и вижу, что нам необходимо время, чтобы привыкнуть друг к другу как омеге и альфе, — терпеливо объясняет, успокаивающе поглаживая крупные колени и тем самым давая понять, что не вкладывает в каждое свое прикосновение однозначно пошлый подтекст. Джейсон отчего-то продолжает жаться, прятать от Салима взгляд. Что-то скрывает. — Эй, Джейсон, — тёплая рука ложится ему на щеку, просит посмотреть вниз, — что такое? Если боишься сказать, что поторопился в признании, то не беспокойся: я понимаю, в таких делах можно запутаться. Только не мучь, скажи сейчас. От этих слов Джейсон даже пугается, мгновенно менясь в лице: от пресной потерянности не остается и намёка. В глазах зарождается огонёк, так и кричащий заветное «люблю!», который Салим замечает и как будто успокаивается, хотя по-прежнему остаётся напряжен от недосказанности. — Проблемы у меня есть в постели, — стыдясь, буркает Джейсон, обдавая Салима своим южным акцентом, съедающим практически всё последнее слово. — Какие? — осторожно допытывается Салим, никак не ожидающий, что Джейсон резко вскочит на ноги и отойдёт к дальней стене. Если он хочет держать дистанцию, пусть. — Ну, ты только скажи, если тебя это совсем не устроит, сразу, окей? — Джейсон дёргается, изрезает лицо в кривой усмешке, но быстро серьёзнеет. — Если это ВИЧ, то ничего страшного, есть презервативы… — Не ВИЧ, — обрывает догадку. Несколько секунд нервно выстукивает пальцами ритм по барной стойке, а потом начинает безостановочно говорить: — Я секс не люблю. То есть люблю, но не так сильно, как альфы. Не думаю, что таким родился, просто, знаешь, ко мне в школе одна девочка приставала — я рассказал родителям и получил охуенный совет от отца: начать вилять задницей первым, чтобы альфы потеряли к тебе интерес. Джейсон запинается. До этого момента ему казалось, что конфликт с отцом пошёл на спад. Но сейчас, у подробностях воспоминая тот травмирующий разговор, думает, что, скорее всего, ошибся. Салим чернеет от услышанного: посоветовать своему ребёнку практически предлагать себя первым, вместо того, чтобы защитить его. Он не мог не провести параллель с Зейном: если бы кто-то хоть пальцем тронул его сына, пожалуй, у него не осталось бы не только пальца, но и чего-нибудь ещё. — Бля, потом там ещё веселее получилось, — напускная усмешка секундно уродует беспокойное лицо Джейсона. — Когда я начал употреблять, деньги кончались пиздецки быстро и мне пришлось трахаться за дозу. У Салима немеет сердце от мыслей, каким образом это происходило. Едва ли секс в наркотическом угаре мог представлять из себя любовное стоитие альфы с омегой. Джейсон, уловив перемену настроений в Салиме, не торопится говорить дальше, в глубине души со страхом ожидая, как ему плюнут в отвращении в лицо и уйдут. Покинут его дом навсегда. — Ты любил кого-нибудь, с кем у тебя была близость? — единственное, что спрашивает Салим. — Только одного. Но это было самое начало, я тогда ещё не понимал, что ему было глубоко насрать на меня: он трахал, потому что давали. Джейсон врезается взглядом в растерянное лицо стоящего напротив мужчины. Он не спешит убегать, и Джейсон решается закончить своеобразную исповедь. — Короче, через меня прошло столько женщин и мужчин, что я уже видеть не могу члены. — Ужасно, что тебе пришлось пережить этот ад, — голос Салима ровен, тих, лишь чуть слышно надрывается от переполняющейся печали. — Только… ты не подумай, что мне доставляет особое удовольствие спрашивать об этом… зачем ты вступал в отношения с Феликсом, если так страдаешь от близости с альфами? — Не, ну, оргазм я получаю. Физическое удовольствие испытываю, но во время процесса всегда ощущаю себя потасканным, — по старой привычке Джейсон мимолетным прикосновением дотрагивается до сгиба локтя, слабо почесывает, а потом резко осознает непреодолимое желание расчесать место до крови. Заметив это, Салим в два шага подходит нему и убирает ладонь от места, в которое лет десять назад ежедневно кололи наркотик, пряча его ладонь в две свои. — Я просто не хотел быть один, — в конце концов признается Джейсон, как он допустил отношения с Феликсом, и утягивает Салима в некрепкие объятия. — После храма мне стало так страшно от одиночества и блядских слежек в первое время, что я решил не отталкивать альфу, если такой появится. Салим, я боюсь, что с тобой буду чувствовать себя так же грязно, как с другими. Кяфир. Джейсон — кяфир, прелюбодей; Салим — мусульманин, убивавший не один год людей, но молившийся сегодняшним утром так усердно, что губы после окончания намаза некоторое время ещё нашептывали заветную молитву; Салим был тем, кто позволил случиться близости с Томми, разрешил себе влюбиться в иноверца, интимно прикасаться к нему до никяха. В успокоительных для Джейсона объятиях Салим на мгновение ощущает противное самому себе помутнение: в рой мыслей просачивается одна — способная убедить Салима оттолкнуть омегу от себя и уйти замаливать грех в слепой надежде, что его простят. Иракец гадает, сколько рук трогали Джейсона за талию, похабно спускались ниже, уговаривали раздвинуть ноги — открыть, показать самое сокровенное. Возможно, Джейсон сношался одновременно с несколькими альфами. Салим не знает, но думает с такой пылкостью об этом, что кажется, хотел бы знать. Выходит, он слепо боготворил Джейсона всё это время, который прямо сейчас своими татуированными руками поглаживает его по шее. И тут же, ощутив мягкие движения, Салим пугается самого себя. Ему доверяют, не услышав ответа, открыто жмутся ближе, а он способен только на душевные страдания вдали от объекта любви и долгую мастурбацию в гон? Салим расправляет плечи, целует Джейсона в висок. Если за любовь придётся страдать после смерти, Салим понимает: он готов. Появление Джейсона преобразило его жизнь: в сорок лет стало наконец понятно, как можно опьянеть от чистой, всеобъемлющей привязанности к одному человеку. — Ты не останешься один, клянусь. И прошу, не считай себя падшим человеком — мы все ошибаемся. Если не будешь готов к близости, не стесняйся говорить мне об этом. Я люблю омегу не за её способность заниматься сексом. За усталым, безразличным, из-за страха быть отвергнутым, видом внутри всё трепыхает от сказанных Салимом слов. То, чего Джейсон так боялся, не случилось: его не попрекнули за многочисленные связи, наркотики и формальные отношения с Феликсом. Наверное, думает Джейсон, Салим молчал, формулируя свои мысли. — Я дно пробил своими ошибками, — вздыхает и крупно дрожит под сильными руками. — Не забывай, мы не встретились бы, не принимай ты наркотиков, — слышится глухое из-под ершистого затылка, и Джейсон несдержанно всхлипывает, несмотря на сочащуюся наружу улыбку. — И то, что я был со многими до тебя?.. — Это твое прошлое, на которое ты имел полное право. У меня тоже были омеги, кроме жены, — добавляет невзначай Салим и чувствует плечами, сжатыми в чужих руках, как слова подействовали в нужном русле: Джейсон отстраняется и проникновенно смотрит, выискивая искорки лжи в чернеющей склере глаз. — Гонишь, — не верит, приоткрывает рот, складывая губы в широкое О, что так и притягивает внимание Салима к себе. — Ты… — он прокашливается, продолжает бесстыдно глазеть на губы и хрипло заканчивает мысль, — хочешь обсудить наших бывших или заняться чем-то более полезным? Джейсон, видимо, понимает это по-своему. — Ты недоговариваешь. Проницательности ему не занимать. Салим, прикусив щеку изнутри, устремляет взгляд вниз: посмотреть в глаза Джейсону стыдно, ведь тогда придётся рассказать про Томми. Но и утаивание своего прошлого с начала отношений ни к чему хорошему не приведет. — В это Рождество, когда ты написал, что будешь занят весь день и… ночь, мне стало невыносимо от того, что ты проведёшь это время с Феликсом, — хотя я был уверен, что вы довольно часто делите постель, слышать прямой намёк оказалось больнее — и я уединился с одним омегой, навещавшим меня тогда, — на одном дыхании признается Салим и замечает, как тускнеет Джейсон. — Если вас больше ничего не связывает, то… ладно? Я имею в виду, ты хорошо провел время, знаешь, это круто — иногда заниматься сексом, даже полезно, и… Салим не даёт закончить нервное оправдание своей блудной душе и припечатывает Джейсона поцелуем к верхнему шкафчику, который несильно стукается головой, но все равно шипит. С необузданным желанием углубляет поцелуй, спускает руки Салиму на пояс и тянет его на себя, тем самым запечатываясь в своеобразно ловушке между телом и кухонной стойкой. Пожалуй, он вовсе не против закончить бессмысленный разговор столь приятным образом. — Можно? — туповато звучит однозначный вопрос у Джейсона, не желающего открывать глаза после поцелуя, перед носом. — Можно что? — смакуя каждый слог, облизывая губы после сладкого соития, уточняет он. — Целовать тебя. Когда в голову взбредет. — Можно, если ты больше не будешь заглядываться на других омег, — Салима вновь преданно обнимают за шею и серьёзно добавляют: — Правда не считаешь меня грязным? Ответом Джейсону служит тёплое поглаживание по спине и проникновенный взгляд глаза в глаза, что тот даже успевает напрячься, прежде чем Салим с расстановкой ответит. — Ты убивал людей — я убивал людей; ты делил постель с людьми, не находясь в браке, — и я делал то же самое. Мы одинаково нагрешили с тобой, но по себе я знаю, что сейчас проживаю свое лучшее время, и если это расценивается грехом, то я готов ответить за него после. Даже за тебя — лишь бы ты не страдал из-за меня. Джейсон всегда считал, что где-то в жизни проебался, родившись не в то время, не в том месте; но почему, когда Салим оказывается рядом, он вынужден пересматривать свои взгляды на жизнь? Иначе как объяснить непонятно откуда взявшуюся уверенность в счастливом детстве, необходимости ошибок прошлого и… осознании, что ты наконец нашёл себя в чужом отражении? В этот день они единогласно решают остаться дома, заказать пиццу и завалиться на диван смотреть фильмы. Как подростки на первом свидании, честное слово. Салим только и рад провести с Джейсоном больше времени наедине, но не так, чтобы тот надумал себе лишнего: фильмы ещё никогда не портили людям отношения. — Смотрел «Властелин колец»? — из тумбочки слышится приглушенный голос Джейсона, полезшего искать диск. Салим бросает удивлённый взгляд сквозь прозрачный стакан, наполненный апельсиновым соком, что шипит на мелких ранках губ, кислится во рту, опадая на язык вязким полотном. — Нет. А ты? — Спрашиваешь. Мой любимый фильм. Когда он только вышел… боже, — Джейсон плюхается рядом, согнутую ногу положив под зад, и беззаботно смеётся при воспоминании о две тысячи первом. — Я смотрел первую часть в таком дерьмовом качестве, но просил показать ещё и ещё. Имей в виду, если тебе не понравится, ты полетишь в свою Англию тут же. Салим не сдерживает вырвавшийся смешок. Со стола цепляет внушительных размеров кусок пиццы и расслабленно откидывается на спинку дивана. Фильм начался. К тому времени, как Фродо добирается до Ривенделла, у Салима с Джейсоном за окном золотится закат. Богатые блеском лучи падают на небольшой телевизор, красиво играются сиянием на волосах Леголаса, утопают в голубых озерцах глаз Фродо; Джейсон доверительно укладывает голову на плечо Салиму, но мелко дёргается, когда тот, осмелев, приобнимает его одной рукой. — Пиппин миловидный. Ему бы в самую пору быть омегой, — в какой-то момент говорит Салим. — В этом и прикол: в фильме все альфы такие разные, но одинаково сильные. — Кто тебе больше всего нравится? — спрашивает Салим, когда его внимание рассеивается во время битвы в Мории. Сражений в своей жизни он видел предостаточно. Джейсон не отвечает сразу — подходит к ответу с небывалой серьёзностью; Салим видит, каким горячим блеском светятся его глаза. Пожалуй, Джейсон действительно очень любил этот фильм. — Все, — тужится от вскипающих голову мыслей, выдаёт самое очевидное. — Ладно, может, хоббиты чуть больше. Сэм? Да, Сэм… Хотя Мерри тоже ничего так… Со временем голова Джейсона наклоняется все ниже, сначала приятной тяжестью придавив Салимову грудь, а после — удобно умостившись у него на коленях. Несмотря на очевидную близость к паху, Джейсон не ощущает давления в свою сторону — единственное, что напоминает ему о том, что Салим — альфа, терпкий аромат, сочащийся от ширинки. Салим проходится лёгким прикосновением руки по его плечу, невинно плывёт к талии и останавливается над бедром, затем убирает руку и начинает движение заново. Джейсон млеет под ладонью и, к чему врать, давно теряет нить повествования, думая лишь о горячей ладони, так и не доходящей до бедра. Наконец, когда терпение иссякает, а Салим вновь замирает на талии, Джейсон переплетает пальцы их рук и несмело ведёт вдоль тела вниз. Он не видит Салима, — фактически, они оба ещё смотрят фильм — но мелкую дрожь его руки чутко прощупывает. — Ты дрожишь. Тебе не нравится? — не поднимая головы, уточняет Джейсон и напрягается, когда ответ не доносится сразу. — Салим? — Зачем ты делаешь это? — низко, с прорезающимся акцентом после долгого молчания спрашивает он. — Делаю что? — безразличным тоном уточняет Джейсон, хотя понимает, о чем ему говорят. — Пытаешься сделать наш с тобой вечер более сексуальным. Мы хорошо проводим время и без моих чрезмерно интимных прикосновений к твоему телу. Если это попытка защититься от меня, то прошу, не надо. Я никогда бы и пальцем не тронул тебя, как бы близко ты ко мне не находился. Не нужно делать так, как учил тебя отец. Салим встречается глазами с поднявшимся Джейсоном, что непрерывно смотрит на него, будучи совсем растерянным, и вдруг понимает, отчего у иракец так медленно, слабо говорил. — Нет, я не боюсь… Салим, нет, я никогда бы тебя… — бадает его щеку лбом и тяжело, будто устало, прижимается всем телом, — не заподозрил в этом. Бля, прости. Клянусь, не хотел. — Зачем ты так? Мы же только утром говорили о том, что тебе неприятен телесный флирт. — Потому что мне действительно захотелось. И замолкает, смотря выжидающе в самый центр карих озерцов. Салим мерно качает головой, как бы говоря, что обиды не держит, и тянется за невинным поцелуем к губам Джейсона, преследуя очевидную цель — доказать действием свой мирный настрой. Джейсон ласково улыбается в поцелуй; дрожь пробивает тело, стоит Салиму углубить прикосновение и пустить в дело юркий язык. Горячая ладонь иракца опускается ему на затылок и притягивает к себе ещё ближе, что Джейсон, за неимением других возможностей, опрокидывает Салима на спину, навалившись всем телом. До этого момента Салим считал себя опытным мужчиной, едва ли готовым дрожать от возбуждения, завидев рядом с собой омегу. Но Джейсон, оседлавший его бедра, — это недосягаемый верх красоты. И Салим, с трудом проглатывая комок слюны, уставляется на американца, что явно почувствовал собственную власть над отчаянно любящим альфой. — Нет, Джейсон, — вдруг говорит Салим, когда его руки перекладывают себе на бедра, а на паху зачинают медленный танец. — Нет? — замирает, удивлённо уставляется на разморенного от близости Салима. — Почему? — Мы не виделись полгода и только вчера решили начать отношения. Неужели ты действительно думаешь, что наша духовная близость достаточно крепка, чтобы разделить супружеское ложе? — с каждым сказанным Салимом словом Джейсон горбится, будто старается уменьшиться в размерах. Под конец он совсем темнеет глазами и поднимается с бёдер иракца. — Ты же говорил, что любил меня все эти три года, — доносится невеселое с противоположной стороны дивана. Салим едва сдерживается от усталого вздоха: почему Джейсон не понимает таких простых вещей? — И сейчас люблю. Люблю так, как не любил никого. Но давай посмотрим правде в глаза: всем нужно время, чтобы осознать, что они переступили определённый порог взаимоотношений. Я понимаю, ты привык начинать и заканчивать отношения хаотично, но мне это не по душе, — щеку Джейсона ласкает тёплая Салимова рука, которая, не заметив сопротивления, наконец притягивает американца к груди. — Если между нами что-то произойдёт, то это не будет супружеское ложе, Салим, — печально вздыхает Джейсон, окутанный широкими объятиями. Ему отчего-то больше не хочется плотски флиртовать с Салимом, сально тереться об него; приятный зуд уже ушёл, на смену которому пришло чувство безысходной меланхолии. Джейсон, наверное, каждый раз будет гадать, как Салиму удаётся так чётко предугадать его настрой. Теперь снова не хочется интимной близости — лишь мягких поцелуев, которые точно не перерастут во что-то большее. — Я знаю. И пойду на этот грех, если он подарит мне тебя. Оставшееся время до сна тратится на вялый просмотр фильма. Один раз Салим покидает ненадолго гостиную, чтобы помолиться, а после, ещё более молчаливо, досматривает час. Джейсон сразу после разговора привалился к его плечу и так и сидел до конца, иногда поднимая внимательный взгляд, чтобы узнать, как Салим реагирует на тот или иной момент. В ответ его обычно мягко целовали в загривок и пришептывали монотонное «очень интересно». Ни в какую другую плоскость их близость не переросла в тот вечер. После окончания первого фильма Салим смотрит, как Джейсон трепетно убирает диск в чехол, кладёт его на место и, громко зевая, уходит в душ. — Ты идёшь? — окликает он у двери в спальню опешевшего Салима. — А ты хочешь? — не верит иракец, готовый было уже лечь в отведенной ему комнате. — Зову же. Иди ко мне. Слова действуют на Салима поистине удивительным образом: он, не отводя взгляда от фигуры напротив, уверенно идёт за ней и, когда Джейсон на секунду отворачивается, чтобы снять домашние шорты, дерзко притягивает его к себе и требовательно целует. — Не думай, что ты не интересен мне. Я просто не хочу торопиться. Ради твоего же блага. — Ага, да… — после поцелуя Джейсон растерянно-забавным образом раскрывает губы, наблюдая за тем, как Салим с невозмутимым видом принимается раздеваться. — Доброй ночи, — уже в кровати говорит Салим и целует повернувшегося к нему спиной Джейсона в висок. Сон, окутывающий его, странен: он, помещенный в узкую тёмную пещеру с неровно вырезанным проемом в стене, откуда сочится неяркий свет, будто его источник находится за километры отсюда; и жуткие стоны боли, доносящиеся со всех сторон, проникающие под кожу. Салим, не способный вынести звуки ада, тянется закрыть уши, как вдруг среди тысячи голосов узнает один — самый важный. Проклятия на незнакомом языке выстанывает сам Джейсон. Его голос меняется: от болезненных криков до красивых выстанываний, становится все отчётливее. Салим дёргается и просыпается: резко открывает глаза, несколько секунд не моргая смотрит в одну точку на стене и только потом приходит в себя. Первое, что он осознает, — Джейсона нет рядом. Вытирая пот со лба, Салим взволнованно оглядывается по сторонам. Из окна пробивается рассеянный лунный свет, полосой осыпаясь на пол, — стоит глубокая ночь. Когда Салим в решительном порыве свешивает ноги с кровати, дверь, ведущая на задний двор, громко хлопает; затем скрипит дверь спальни и Джейсон, ещё не заметивший, что Салим проснулся, стараясь не шуметь, юркает внутрь. — Что-то случилось? — Салим перегибается всем телом через кровать и хмурится, услышав характерный запах сигарет. — Ты куришь? — Спи давай, — отмахивается Джейсон и укрывается одеялом с головой, под которым промолчит до самого утра. Салим никогда не считал себя любопытным человеком — предпочитал жить таким образом, чтобы его близкие не были в опасности, а остальное, не касавшееся его, всегда проходило мимо. Но следующим днем, переодеваясь на прогулку по музеям в Нью-Йорке, замечает подозрительно приоткрытую дверцу шкафа. В любой другой ситуации он бы и не заметил этого, но после случившегося ночью что-то ощутимо изменилось и не могло не расстраивать: Джейсон проигнорировал заданный Салимом вопрос за завтраком и не торопился нежничать после этого. Салим с тоской думал, что не успели они начать отношения, как уже поссорились. Оставив бессмысленные попытки застегнуть пуговицы на голубой рубашке, Салим с интересом заглядывает внутрь шкафа. Ничего не увидя из-за недостатка света, открывает широко дверцу и просовывает руку, что мгновенно натыкается на какой-то предмет одежды. Салим подозрительно хмурится; в душе рождается мысль, твердящая, что он уже видел и трогал в своей жизни не один раз такую ткань. Доставая её из глубин, чертыхается, сам не понимая, отчего. Крохотное, предназначенное на первые недели жизни, детское боди. Салима пробирает. За дверью звучно копошится Джейсон, гудит включённый телевизор; а здесь, в маленькой комнате с занавкшанными окнами, Салим понимает, что нашёл случайно что-то очень личное. Возможно, Джейсон хотел рассказать ему об этом потом и точно не ожидал, что Салим узнает все раньше срока. Об этом? ужасается Салим. О чем может намекать спрятанное боди омеги, недавно расставшегося с альфой? Поддаваясь неясному порыву злости, что от него пытались скрыть что-то настолько важное, Салим снова ныряет рукой в шкаф. И находит ещё детские вещи. В голову сразу ударяет мысль, к которой пока Салим не знает, как относиться: Джейсон остался в положении после расставания и сейчас боится признаться ему в этом. С другой же стороны, с Феликсом он расстался уже довольно давно, и вряд ли они состояли в каких-либо интимных отношениях после этого, соответственно, даже если бы беременность и была, то скрывать ее оказалось бы действием невозможным. — Ты идёшь? — неожиданно звучит голос выглядывающего из-за двери Джейсона. Но он тут же настороженно замолкает, видя, где находятся руки Салима. — Что-то нашёл? — Нет, нет. Просто решил убрать свои вещи в шкаф, — врёт Салим и даже предпринимает слабую попытку убедить американца неловкими движениями рук на полке, будто складывает одежду. — А, ладно. Только, может, закончишь потом? Сходим сначала в музей, а потом и в кино, если захочешь… Салим, конечно же, соглашается. Дозастегивает рубашку и на выходе из комнаты по-детски восторженно прижимает к себе Джейсона, утягивая в поцелуй, от которого тот довольно щурится, багровеет и отчаянно хватается за иракца руками, как будто боится не устоять на ватных ногах. Салим, сам того не осознавая, осторожно удерживает его за талию во время поцелуя и вдруг понимает, что делает это не просто так: он боится крепкими руками, некогда державшими оружие, навредить Джейсону, который, возможно, ждёт ребёнка. Сам факт, что малыш, так вульгарно сказано, чужой, Салима не тревожит: он же полюбил Джейсона, а значит, должен принимать его таким, какой он есть. До Нью-Йорка добираются на автобусе с единственным свободным местом, которое Салим сразу же запримечивает и ревностно ведёт к нему Джейсона. Тот подтрунивает, мол, он не сахарный — постоять полчаса может, но на место все же садится. — Вот когда мне было десять лет, мама накопила с зарплаты на мою поездку с классом в Нью-Йорк. Именно после этого я твёрдо решил, что поеду туда учиться, и вплоть до своих… девятнадцати, вроде, не выбрасывал из головы эти места, — без умолку рассказывает Джейсон по пути в город; на его лицо играют солнечные зайчики, прискакавшие от противоположного окна, и Салим, поглощенный историей, способен лишь рабски кивать и посмеиваться в нужных местах. — Нас водили на экскурсию в Башни, — Близнецы, которые, я имею в виду — и рот у меня от восторга не закрывался… Садитесь, пожалуйста, — уступает место старушка, вошедшей на последней остановке. Они оказываются стоящими вплотную друг к другу: Джейсон облокачивается на перила у окна, а Салим, придавленный несколькими людьми по бокам, стоит прямо перед ним. Джейсон продолжает рассказывать историю, ловя губами близкое дыхание Салима, и на особенно эмоциональных моментах украдкой дотрагивается до его губ своими. Когда автобус резко тормозит, Салим, вместо того, чтобы лететь вправо, наклоняется вперёд и целомудренно целует американца. — Что творишь? — посмеивается Джейсон над его очевидно подростковой выходкой. — Автобус так тормозил — я падал куда и все, — оправдывается он. — На мои губы? — В самое удобное место. Джейсон тихо прыскает в руку смехом, кладёт голову Салиму на плечо, чуть приобнимая его. В то время как американец думает о том, насколько Салим искренен в своих желаниях, сам Салим гадает, как в таком чуднОм американце когда-то умещалось столько злобы, а сейчас — ласки и нежности. После душного автобуса находиться в городе — хоть и мегаполисе — оказывается приятно. Салим глубоко дышит, приходит в себя после поездки, в то время как Джейсон держится увереннее — он не скован незнанием города и стоянием с полчаса на ногах в непробиваемом кислородом автобусе, потому энергично утягивает Салима в глубь города, бегло болтая о Нью-Йорке и, естественно, дополняя рассказ воспоминаниями из своего детства. — Ещё помню, когда мы сюда приехали, нам дали часа полтора свободного времени на прогулку в Центральном парке, и я тогда оббегал его вдоль и поперёк в одиночестве, потому что ребята не очень хотели со мной водиться, — посмеивается над своим несуразным, ободранным видом десятилетнего мальчика без друзей, с которыми тот день мог бы стать ещё более памятным. Но глубоко в душе, что трепещет от одного лишь робкого прикосновения Салима к дрожащей руке, вызванного сочувствующим волнением, думает, что, пожалуй, не так уж это и смешно — бегать, визжа (обязательно негромко) от восторга, по асфальтированным дорожкам парка и радоваться тому, что ты хотя бы поехал, а мысль о друзьях отгонять куда подальше. Джейсон пресно смеётся, отворачивает голову так, чтобы Салим не видел его резко затуманившийся взгляд. Перед глазами выстраивается миражом образ Ника, каким Джейсон успел его запомнить — всегда чуть заторможенный, чрезмерно вдумчивый и склонный к эмпатии. Они ведь, как их развела судьба, так и не виделись — даже не пытались найти друг друга в бесконечном водовороте событий. — А потом у тебя появились друзья? — интересуется Салим, несильно держа Джейсона за руку таким образом, что они соприкасаются лишь пальцами. — Не свезло мне по этой части, — криво усмехается, дёргается, высвобождая ладонь, но Салим не отпускает — продолжает связь. — Только Никки, но после пещер мы потеряли друг друга. — И ты не пытался найти его? Джейсон останавливается; щёки горят, жаром спускаясь к шее, где вот-вот расцветут красные круги. И что ответить? Салим замедляет шаг следом, вставая рядом скалой. — Скажи, что ты хочешь от меня услышать? — в бессилии вздыхает Джейсон. — Не пытался. Да, не прав. Что могу сказать в оправдание? Ничего. Кроме того, что все три года у меня в груди что-то зудело не переставая и я пытался отыскать причину. И нашёл, ясно? Так что не надо меня обвинять в том, что я плохой друг. — Ничего из этого я не говорил, — подмечает Салим, чем вызывает у Джейсона ещё более недовольный грудной рык: он, в отличие от желающего больше узнать о своём омеге иракца, слышит открытую насмешку над собой и осуждение. — Но имел в виду, — упорно настаивает Джейсон. Отвернувшись от Салима, он продолжает чувствовать его бархатный, заботливый взгляд, который, по всей видимости, незаметно охватывает физически его ладонь, пряча ее в своеобразном коконе своих рук. Под ощутимым напором ласки Джейсон сдаётся с тихим стоном возмущения. — Ну что ты? — Ничего. Просто, ты так быстрее успокаиваешься, — беззвучный смех, карие глаза, отражающие солнечный блеск. — Когда ты руки мои лапаешь? — Нет, — в какой-то момент невозмутимость Салима показалась Джейсону настолько каменной, истинно-серьёзной, будто он участвовал в дискуссии вселенского масштаба. — Когда тебя трогают. В твоих глазах злость пропадает, стоит только нужному человеку до тебя дотронуться. — Неправда, — мямлят в ответ ему, озираются странно-волнительно по сторонам, недовольство замечая снующих прохожих, и незаметно отступают вглубь, сходя с основной дороги, прячась в глубине широких теней, лохмотьями спадающих с деревьев на землю. Салим, принимая правила игры, следует за ним. Смущение Джейсоном собственных эмоций давно перестало быть загадкой, алые щёки, подрагивающие губы, нашептывающие разного рода ругательства, нервные жесты, движения, которыми он будто пытается спрятать себя от того, кто увидел его другим, — все это лишь малая часть того, что выдаёт происходящее в душе у Джейсона, когда он встречает странных людей. Под странными людьми он привык считать тех, кто участливо относился к нему, но не имел цели найти для себя выгоду в этом. Такой была его мать, Ник, чью искренность Джейсон по глупости своей увидел слишком поздно, и потому теперь боялся писать, предугадывая не слишком радушный приём; Салим, полностью сломавший все хрупкие стены, воздвигнутые Джейсоном в попытке защититься от опасности извне. И теперь Салим идёт вперёд, надвигается на него, с нежностью обхватывает кисть руки двумя пальцами и просяще тянет на себя, смотря так трепетно, что Джейсон, хоть и шугающийся людей, не стремящийся им раскрывать все волнующие его истерзанную душу тайны, все равно ведётся на ласки, поддаётся слепо вперёд, находя носом Салимово плечо. — Не говори об этом никому, — просит он, хотя знает, что Салим бы и так молчал. По плечам проходятся нежным поглаживанием, отчего Джейсон прерывисто вздыхает. — Мне тяжело признать это, но если тебе важно, то… — Я не о себе думаю. Мне хочется, чтобы ты стал спокойнее относиться к своим чувствам, — произносит негромко, а сам неизбежно возвращается мыслями к беременности Джейсона — руки сам собой осторожно опускаются ниже, на талию, и в защищающем жесте остаются там до тех пор, пока Джейсон не изъявляет желание разорвать объятия. — Мы так никогда не дойдём, — говорит и, махнув рукой в нужную сторону, зовёт Салима за собой. Тот, в свою очередь, с готовностью следует, пытаясь уйти от навязчивых мыслей, беспрестанно твердящих странное: «зачем гладил, защищал его?». В Метрополитен-музее у Салима ненадолго получается забыться — он увлекается картинами Пикассо, ван Гога, подолгу разглядывая каждое произведение искусства, и несказанно жалеет, что забыл попросить у Зейна фотоаппарат. Некогда же бывавший здесь Джейсон, да и в принципе не испытывающий ничего особенного при виде детищ художников, квело плетется сзади, изредка останавливаясь у того полотна, где изображена оголенная фигура, и несдержанно-глупо посмеиваясь, идет дальше. — Почти ничего американского нет, — не выдерживая долгого молчания, говорит Джейсон Салиму, когда тот останавливается напротив очередной картины. Изначально хотел сказать «нихуя» вместо «ничего», но что-то внутри екнуло, предостерегая от фатальной ошибки. — Искусство не имеет нации. Это всемирное достижение, — подмечает Салим и подходит к другой стене, где замирает ещё на несколько минут теперь уже у портрета во всю стену. Джейсон сокрушенно понимает, что их поход закончится только тогда, когда истечет время пребывания на билете, и садится на ближайшую скамейку. В музее и правда душнее, чем он предполагал, оттого, наверное, и лёгкая одежда не помогает избежать тяжёлой одышки, будто после бега, тёмных кругов, заполоняющих собой всё пространство перед глазами. Украдкой подняв на Салима рассеянный взгляд и убедившись, что он стоит на прежнем месте, Джейсон вновь опускает глаза в пол и вдруг с ужасом понимает, что не может вновь посмотреть наверх. Трёт нервно глаза, но темнота никогда не исчезает — только сильнее сверкают кривым, уродливым блеском разноцветные звёздочки в синеве век; Джейсон, как можно незаметнее, чтобы не привлекать к себе излишнее внимание, на ощупь находит находит подлокотник и опирается на него одной рукой, вторая — судорожно сжимает в кулаке комок футболки. Джейсон дёргается, слепо, ориентируясь на звук, вскидывает голову, когда слышит обеспокоенный тембр. — Джейсон?! — Салим бухается на колени, обхватывает его щёки, просит посмотреть на себя. — Кто-нибудь, дайте воды или… — Бля, Салим, не ори, — стонет Джейсон от пульсирующей боли в затылке, но неожиданно замечает, что с иракцом, одеты в рубашку, от которой уже начал исходить кисловатый запах пота, лучше: голова все меньше напоминала о своей готовности взорваться от духоты, и Джейсон, смекнув, приказывает: — Сядь рядом. Только резко не отстраняйся — я ничего не вижу, могу упасть. Единственное, нам чем конкретном могут остановиться в этот момент беспокойные мысли Салим, — вопрос, почему Джейсон так остервенело цепляется за живот. Салим сперва трогает его лоб ладонью, но запоздало догадывается, что рука слишком горяча, чтобы почувствовать температуру, поэтому невинно, на глазах у всех, целует в то же место. — Пойдём, — зовёт он Джейсона, поднимаясь. Протягивает руку, чтобы ему помочь, но её почему-то игнорируют. — Нет, — тут же начинает противиться Джейсон и качать головой, все ещё надеясь проморгаться, — здесь ещё дохуя залов, которые ты не обошёл. — Наверное, залы мне не так дороги, как ты, правда? — и, не давая вставить лишнее слово, Салим помогает ему подняться, с трепетом и неожиданно вспотевшими ладонями придерживая за пояс. Они медленно пробираются сквозь толпу; Джейсон по-прежнему натирает виски и наконец замечает, что круги начинают уменьшаться. В лицо дунуло свежестью. На улице Салим вновь сажает Джейсона на скамью и просит подождать, пока он ходит за водой. — А я-то рыпаться собирался, — незло острит Джейсон. Отдав на пару долларов больше за бутылку, чем в обычном супермаркете, Салим бежит обратно. — Тебе лучше? — с нескрываемым беспокойством спрашивает он; Джейсон молча вырывает из его рук бутылку и прикладывает её себе на лоб, слышится расслабленный вздох. — Ага, — Джейсон вымученно улыбается и смотрит из-под бутылки на опаленного солнцем и тревогой Салима. — Извини, что так вышло. Разве может Салим, глядя на разморенного американца, ответить что-то кроме: «Пустяки»? Он успел бесконечно переволноваться за Джейсона, вмиг забыть об очаровании музея и переключиться на нуждающегося в помощи. Одно до сих пор не даёт вздохнуть полной грудью и довериться успокаивающему запаху подле себя. — Джейсон, — не отнимая взгляда от асфальта под ногами, зовёт Салим. — М? — довольно жмурясь от тёплых лучей солнца, отзывается он. — Почему тебе стало плохо? Почуяв неладное, Джейсон перекладывает бутылку в другую руку, чтобы она не мешала ему смотреть в глаза Салиму, который мгновенно тушуется и с трудом выдерживает чужой прожигающий взгляд. — Я не знаю? Бля, Салим, там просто было очень душно. Зейн вроде не взрослым парнем родился, неужели не замечал в его пятнадцать, как он в обмороки перед течкой падает? — Помню, — отчего-то несерьёзное обвинение больно откликается под сердцем. Конечно Салим помнит, через какие трудности прошёл его сын в подростковом возрасте, несмотря на то, что семью ему удавалось навещать не так часто, как того хотелось. — У тебя тоже перед течкой слабость появляется? Я буду знать. — И поясницу тянет, — жалостливо добавляет Джейсон. — А жена? У неё разве ничего не менялось перед течкой? Салим, неуверенный, правильно ли это — рассказать Джейсону все не скрывая, мнется с ответом. Но пронзительный блестящий хитрым интересом взгляд не даёт покоя. — Она была очень страстной женщиной, поэтому перед её течкой мы… обычно уже занимались сексом каждый день, — под тихое «оу» от Джейсона Салим замолкает, но потом, в попытке оправдать их частое с Акылей сношение, продолжает: — Наверное, у арабских омег довольно высокое либидо. — А ты многих знал? — Нет. У Джейсона золотятся волосы на солнце и забавно дёргается нос — когда американец чихает, Салим понимает, почему. Он скромно мостится рядом с развязно сидящим Джейсоном и молча восторгается, глядя на его точеные черты лица, тонкие губы, облизываемые юрким языком, впитывает в себя омежий запах. Стоит сказать, что Джейсон был в буквальном смысле особенным для Салима: он очевидно был красив и притягателен, но никогда не действовал на ту альфью, животную, мистическую сущность Салима так, как должен должен. Наставления отцов, шариат твердили о том, что омеги вызывают безудержное желание, развращают своей красотой, но Салим, проведя с Джейсоном в непосредственной близости день, вдруг понимает, как глубоко он ошибался. Красота Джейсона не губит, нет, она притягивает взор, пленит и отпускает, если того требуют обстоятельства; Салим ни разу не находил себя на той ужасающей грани разумного и сумасшедшего рядом с Джейсоном: он понимал, в любой момент можно уйти. Другое дело, что этого ему хотелось в последнюю очередь. Аромат, который Салим не мог описать каким-либо другим словом, кроме как «любимый», не сводил с ума, а скорее убаюкивал, успокаивал после тяжёлых душевных скитаний. Салим придвигается ближе, мягко, просяще ласки, прильнув ко лбу Джейсона. Тот, окутанный нежностью, прикрывает глаза и в самые губы спрашивает: — Что? — Прости меня. Просто прости, не думай, за что. Джейсон решает не допытываться. Чувствует, как подрагивает крупное лицо Салима, поэтому, стараясь разогнать печаль, игриво бодается, но Салим по-прежнему с исступленным отчаянием сжимает веки, кажется, страдая только больше. Он оживает, лишь когда Джейсон невинно целует его и тотчас отстраняется с видом, будто сделал что-то неимоверно плохое. — Не на людях таким заниматься, да? — тушуется, а руки непроизвольно дотрагиваются до губ, перекрывают путь воздуху, чтобы он не унёс вкус Салима с них. — Это неправильно, — соглашается Салим. — Но с тобой всё ощущается совсем по-другому. Я не могу считать наши поцелуи грехом. Ты слишком… чист для такого. Джейсона пробивает свинячьим, диким смехом. — Салим, — незло ругается он, когда успокаивается, и, пряча улыбку в ладони, несильно бьёт иракца по плечу, — харе сказки заливать. Смысла переубеждать Джейсона в этом Салим не увидел, потому промолчал. Когда-нибудь, он уверен, придёт время и Джейсон всё поймёт. Сам. Без чьей-либо помощи. Остаток дня они проводят в кинотеатре, ловя украдкой в густой темноте, разбавленной цветным светом экрана, взгляды друг друга и улыбаясь им. Под конец фильма, когда Джейсон, кажется, с искренним интересом начинает наблюдать за сюжетом, Салим вдруг осознает, что его мысли кружатся вокруг абсолютно ребяческих желаний дёрнуть рукой правее, накрыть ею ладонь Джейсона, затем, стоит только американцу растерянно посмотреть на него, развернуться всем телом, поддаться вперёд и запечатлеть на острой скуле поцелуй, чтобы потом долго-долго тереться об неё носом, пока не закончится фильм, наслаждаясь возможностью делать это без страха осуждения. Кажется, совсем недавно он видел Джейсона, перепачканным в грязи и песке, держащим уверенно оружие, направляя его на людей, а теперь ютится рядом в кинотеатре, мечтает о таком… Каким-то образом Джейсон угадывает ушедшие от приятного к печальному мысли Салима, потому одаривает вопросительным взглядом. — Всё нормально. Смотри дальше, — уверяет его Салим и, чтобы выглядеть убедительнее, сам вперяет взгляд в экран, но его надолго не хватает: он вновь возвращается к Джейсону, который все это время молча пронзает его насквозь, а потом вдруг коротко целует. Салиму хочется говорить. Много говорить о том, как Джейсон красив в блеклом экранном свете; кричать о его полуулыбке, что появляется после каждого поцелуя и искрится задорным нахальством, таким и говорящим: «Ага! попался!». В этот раз Джейсон так же отстраняется с блеском тихой радости на губах, который не попадает всё оставшееся время, пока они не ложаться спать. Салим осознает, что поцелуи, смешки и объятия были напускными, потому что Джейсон снова исчезает посреди ночи и возвращается с горьким запахом сигарет. А утром маскарад повторяется. — До пяти у меня работа. Потом мы могли бы… — проворная рука многозначительно ведёт вниз по груди Салима и замирает, грея, на впадинке. — Досмотреть фильм, — обрывает его Салим и, переплетая их пальцы, целует в лоб. — И ты не хочешь по-другому провести этот вечер? — Нет, Джейсон, не хочу. Американец на мгновение теряется, отводит взгляд чуть в сторону, обрабатывая информацию, чем и пользуется удачно Салим, клюнув того в щеку. Джейсон возвращает голову в прежнее положение, смотрит растерянно-сурово и, придвигаясь ближе, так, чтобы руки Салима легли ему ровно на бедра, уводит в недолгий поцелуй. Вечером они смотрят одну треть «Двух Башен», нежатся в невинных объятиях друг друга, а ночью Салим вновь просыпается в одиночестве. Игры Джейсона продолжаются неделю. В пятницу он, с зажатой между зубов крышкой от бутылки пива, чрезмерно улыбчивый от выпитого, предлагает Салиму наконец познать чудеса ночного Манхеттана. — Если ты действительно хочешь… — сомневается Салим, видя, каким усталым перед ним предстает Джейсон. — Хочу, — настаивает он и, приблизившись настолько близко, что Салим чувствует кисловатый запах пива, требовательно чмокнул его в губы. — Мы сидим дома, как старперы. Надо же немного и тряхнуть стариной: выпить в баре, подрыгаться под музычку там же. Змейкой вьется возле Салима, выгибаясь, потираясь телом о его широкую грудь, пытаясь вызвать интерес к предстоящей пьянке. Салим сокрушенно вздыхает и отводит шаловливую руку от своего паха. Зачем Джейсон так с ним поступает? Почему он думает, что Салиму нужны только пошлые заигрывания от него? В баре, в котором они решают провести вечер, довольно темно, несмотря на внушительное количество ламп, висящих под потолком. Джейсон уверенно заказывает себе выпить; Салим не спешит опрокидывать в себя бутылку пива, оттого скромно просит чашку кофе. — Ты сегодня не очень разговорчивый, — подмечает он, когда Джейсон, уже минут пять похлебывающий пиво, трясёт зачем-то бутылку и продолжает молчать. — Да? Прости, наверное, устал просто, — вяло отзывается Джейсон, будучи все ещё глубоко заинтересованным в содержимом бутылки. — Джейсон, тебя что-то тревожит? — не выдерживает наконец Салим и приколачивает прямолинейностью. От него отводят взгляд. Джейсон делает два больших глотка, прежде чем заговорить. В это время Салиму приносят кофе. — Скажи, Салим, — вдруг запальчиво начинает он, громко ставя бутылку на стол, — я Зейну нравлюсь? Он находит в себе силы заглянуть Салиму в глаза, и тот сперва даже замирает от кровавой бесноты, оголившейся на лице американца. Джейсон озарен множеством блеклых ламп, светящихся не то жёлтым, не то оранжевым, не то вообще красным, и Салим замечает в нем странную решительность, пришедшую в тело, возможно, с глотками пива. Однако что значит эта уверенность, понять пока сложно. — Ему непривычно видеть рядом со мной другого человека. Он очень привязан был к матери, и когда она ушла, Зейн… тяжело переживал тот период. Тогда я стал для него всем, поэтому сейчас любой омега вызывает у него недовольство, но это проходимо, поверь мне. — А тебе самому… Дороже чьё благополучие: своё или твоего ребёнка? — Конечно я пойду на любые жертвы ради Зейна, но это ситуация не совсем та, что требует каких-либо лишений. Зейну нужно принять мой выбор. В конце концов, я не привожу в дом нового омегу: когда ты приезжал, мы ещё не были в отношениях, однако теперь я, пожалуй, предпочту сделать всё возможное, чтобы Зейн не видел нас с тобой вдвоём, если ты когда-нибудь приедешь к нам. — С чего так? — Он не ребёнок, и это, конечно, уже хорошо для нас, но в этом и заключается основная проблема… Зейн прекрасно понимает, какого рода отношения у нас с тобой могут настать, и я не хочу, чтобы он всё слышал или думал постоянно о том, почему моя комната закрыта. Когда мы с тобой поженимся… — Ты всё-таки хочешь этого? — прерывает его Джейсон. — Хочу, а ты? Может, не сейчас, но когда-нибудь мы будем готовы к браку… — Ну, если ты примешь меня таким, то да. Хочу, очень сильно, — произносит нервно Джейсон и вздрагивает, стоит только Салиму невинно дотронуться губами до его лба. — Мы будем жить отдельно от Зейна, — договаривает мысль Салим. — После свадьбы всем захочется больше уединения. Он едва было не сказал «никях» вместо свадьбы, но вовремя остановил себя. В глубине души чувствовалась осадочная обида на то, что Джейсон никогда не будет готов искусить благонравные плоды традиций народа Салима. Что ж, если придётся выбирать между Джейсоном рядом и привычной рутине, Салим, не задумываясь, выбрал бы американца в спутники жизни. — Наверное, ты был прав: сегодня явно не тот день, когда я настроен бухать. Пойдём, а? Погуляем по Нью-Йорку в другой раз, — потирая неожиданно заболевшую голову, предлагает Джейсон. Салим осторожно выводит его из бара, легко приобнимает, когда они оказываются на шумной улице. Добираются до такси торопливо, прячась от гомона Нью-Йорка. — Как ты? — за всю дорогу Салим, севший рядом с Джейсоном на заднее сидение, задаёт единственный вопрос, на который получает исчерпывающий ответ. — Норм. Как только дверь в дом открывается, Джейсон тут же идёт к холодильнику, откуда достаёт полуоткушенный сэндвич. — Тебе нужна моя помощь? — спрашивает Салим, не зная, куда себя деть. — Не-а. — Тогда я пойду в душ. Проходит от силы десять минут, прежде чем вода в ванной выключается и Салим, распаренный горячим душем, выходит в коридор. Разнеженный паром он беззаботно откликивает Джейсона, ожидая услышать ответ из гостиной, но ему никто не отвечает. — Джейсон?.. — уже осторожнее спрашивает у пустоты, заглядывая в каждую комнату и никого не находя там. Вдруг с заднего двора доносится приглушенный всхлип, что заставляет Салима моментально замереть на месте. Надрывный звук больше не повторяется, но он надолго поселяется у иракца в душе, оседая шершавым налетом под сердцем. Неслышно открывая дверь, Салим выходит на улицу, где наконец находит Джейсона. Тот сидит на корточках, покуривая, и вырисовывает на небольшой насыпи непонятные знаки. Сигарета тлеет на пальцах, и Джейсон достаёт новую, старую же выбрасывает в пепельницу, уже полную старыми окурками. — Джейсон, что случилось? — беспокоится он, сокращая расстояние между ними в два шага, и присаживается рядом. Салим чувствует, что в своём нагом виде перед ним предстала тайна, которую Джейсон старался скрывать долгое время. Почему долгое? Опухшие глаза от осточертевших слез, не одна выкуренная пачка сигарет… Салим не хочет думать, как долго Джейсон боролся с этим в одиночку. Возможно, так бы и продолжалось, не услышь Салим случайно плач. — Не говори, если не хочешь, — тихо уверяет Салим, несмотря на дикое желание узнать ответы на все вопросы. Джейсон кивает и, ощутив прилив новой душевной боли, облокачивается всем телом на Салима, пряча в его шее нечеловеческий вой. От такого отчаяния Салима пробивает дрожь. Шею облизывает поднявшийся прохладный ветер; их согбенные фигуры серебрятся в лунном свете, и когда Салим окончательно для себя решает, что сегодня они не поговорят, потому сильнее прижимает Джейсона к себе, тот вдруг противится, трясёт рукой, что держит тлеющую сигарету, и отстраняется. — Я расскажу все, как есть, но пообещай, что не бросишь меня. — Ничто не заставит меня отказаться от тебя. Я уже однажды слышал от тебя страшное признание и принял. Что ж, на этот раз я готов вдвойне. Джейсон молчит ещё с минуту, подставляя лицо свежему ночному ветру. Ему тяжело даются слова, оттого первым он произносит лаконичное «бля». — Я последние полтора года дохну от безысходности, Салим. Блять, началось-то это всё ещё в девяностых — отношения с Фелом просто итог, к которому меня привела жизнь, — после короткого вступления голос надрывается от всхлипа и остальная речь становится ещё менее разборчивой: — Мы в этот дом-то че переехали… У нас получился ребёнок, — не случайно, мы планировали — и я хотел, чтобы он родился в спокойном месте… Вообще чтобы родился… Ну, в декабре две тысячи четвертого узнал, что беременный. Шуму было… Я радовался, родители тоже, Фел, вроде. Накупил мелкому всего — до сих пор выбросить не могу, Фел говорил, что хлам ненужный, а я слышать не хотел. Каждый костюмчик, знаешь, такой крохотный, с душой выбирал, сидел часами в будущей детской и перебирал их в руках — не знаю, что на меня находило… А в январе, где-то в числах двадцатых, на УЗИ сказали, что малыш с отклонениями должен родиться. Центральная нервная система была не в порядке, ты слышал о таком, наверное… Я ещё помню, пришёл тогда, лёг, смотрю на него, такого крохотного ещё, головастика совсем, и думаю, как буду его на руках держать и хрен кому-то отдам… Феликс, когда узнал, аборт предложил, а я до усрачки перепугался, не знал, как правильно поступить, и в конце концов сломался. Да, я убил своего ребёнка потому, что боялся остаться в полном одиночестве после того, как у меня в жизни всё наконец наладилось. Как мне казалось. Салим холодеет от услышанного. Механически продолжает наглаживать Джейсона по спине, в то время как мыслями погружается в махохистские раздумья о том, как бы он себя повёл, потеряй своего ребёнка. В конце концов, у него был сын, которого он любил больше жизни, и если это некогда крохотное чудо, помещавшееся всем туловищем на одной ладони Салима, исчезнет из его жизни… Нет, об этом даже думать страшно. — Я только сейчас понимаю, что лучше бы оставил его. Может, потом пожалел бы, хотя, блять, откуда мне знать, — Джейсон горько усмехается, затягивается, вперяя взгляд в покрытое лохмотьями редких полупрозрачных облаков небо. — Сейчас бы выхаживал ребёнка в одиночку и все было бы охуенно. Но я всё просрал. — Всё в нашей жизни случается так, как должно было случиться, — хрипло отзывается Салим, пытаясь прийти в себя после услышанного. — Нет ничего хуже потери ребёнка, и то, что ты пережил… безумно, невыносимо больно и неописуемо страшно, Джейсон. Но жизнь идёт, вне зависимости от того, хотим мы этого или нет. Ты больше не один, и я никогда тебя не оставлю. — Я знаю. Но мне до сих пор так хуево, что его нет рядом. Просто, блять, для меня он был… был знаком перемен, понимаешь? Я стольких людей завалил на войне, и вот тогда у меня был шанс подарить этому миру новую жизнь. Даже с этим, сука, не справился. — Ты любил этого ребёнка — это куда важнее и сложнее, чем просто родить. Разве способность любить не говорит тебе, что не всё потеряно? — Салим позволяет себе сжать чужое плечо в ободряющем жесте и тут же мягко поцеловать его, успокаивая. Джейсон никак на это не реагирует. Он думал о сказанном Салимом не один раз и уже успел прийти к удручающему выводу, что для него всё кончено. Аборт был лишь напоминанием о том, что он, Джейсон, безвозвратно запорол свою жизнь ещё много лет назад. — Он здесь лежит. Я прихожу сюда, когда мне становится совсем хуево, и провожу с ним время, — Джейсон мягко оглаживает пальцем влажный бугорок земли и оборачивается на замершего Салима. Тот вдруг отчаянно хватается за Джейсоновы плечи и, прижимаясь к его телу, начинает безудержно повторять непонятную для американца фразу. — يرحمه الله. Молящийся Салим в ночном сумраке выглядит… сказочно тепло, что Джейсон замечает только сейчас, смотря на сгорбленную фигуру над холмиком. Иракец не пугает одержимым шёпотом, обращенным к рано покинувшему мир ребёнку, Аллаху, в отличие от того, как было раньше: стоило мимолетно зацепить взглядом коврик с человеком на нем, как тело пробивало от непонятного, навеянного откуда-то сверху страха и отвращения. Салим выглядит так безобидно, домашне и правильно, что хочется прижаться к нему изо всех сил и не отпускать. Джейсон так и делает: притирается к его могущественной спине, широко обнимает. — Салим, — зовёт он спустя мгновение, — оставайся со мной. Не уезжай. Просьба, которую Джейсон вынашивал с тех пор, как расстался с Салимом ещё в октябре, наконец звучит. — Я очень хочу остаться, — ты даже не представляешь, насколько, — видеть тебя каждый день, проживать век рядом с тобой, но, Джейсон, я не могу, — Салим остервенело принимается целовать чужие руки, своей хваткой достающие как раз ему до подбородка. Джейсон замирает. Опускает стеклянный взор на Салима, с упоением ласкающего его ладони, и неслышно спрашивает. — Почему? — Я мигрант. Университет, который предоставил мне рабочее место, страхует мою визу. Если я решусь переехать в США, не будет никаких гарантий, что меня не депортируют обратно. Джейсон, ты сам понимаешь, по какому тонкому льду мы ходим. — Выходи за меня, — вырывается у Джейсона лихорадочное. — Блять, не знаю, давай поженимся, я рожу ребёнка, и тебя никто не посмеет даже пальцем тронуть. Пожалуйста, Салим, умоляю. Ещё одно расставание с тобой я не переживу. — Не могу. О Аллах! я действительно безумно желаю этого, но не могу, — восклицает Салим. — Зейн останется совсем один. Я понимаю, он уже не ребёнок, но оставить его на другом континенте… Джейсон, я не смогу. Мы будем встречать с тобой каждый рассвет, наслаждаться друг другом, но я ни на секунду не смогу расслабиться и забыть о сыне. Это выше меня. — Понимаю, — Джейсон размашисто чиркает спичкой, зажигая следующую сигарету, и поднимается с места. — Не судьба нам с тобой любиться, а? — Не говори так, — просит Салим, поднимаясь следом. — У нас много вариантов, нужно только найти подходящий. — Да? И какие, например? Кататься друг к другу раз в полгода и тратить половину отпуска на одно только привыкание друг к другу? Хуевый из тебя шутник, Салим. Пристыженный, Салим молчит какое-то время, туго соображая, каким образом разрешить ситуацию. Когда Джейсон уже решает пойти в дом и забыть о разговоре, его вдруг требовательно хватают за плечо, останавливая. — А если… Если ты ко мне переедешь? Я устрою все наилучшим образом: ты можешь не работать, уйти от меня в любой момент, если захочешь, — с робкой надеждой в голосе предлагает Салим. Джейсон, кажется, леденеет от неожиданности. Он и думать забыл о таком исходе, ведь, если Салим не предлагал, значит, ему и не надо было, чтобы кто-то занимал место в его квартире. — У меня же здесь родители… И он, — мимолетно обводит взглядом насыпь. — Устроить их в этом доме не получится? Чтобы никто здесь не чувствовал себя одиноко и тебе добираться прямым рейсом из Лондона было удобно, — Салим с наслаждением замечает, как взволнованно забегали глаза у Джейсона, уже прикидывавшего мысленно, сколько времени займёт переезд родителей. — Но мы будем навещать их раз в месяц точно? Мама больна — я не могу оставить её наедине с отцом дольше, чем на пару месяцев. — Аллах, Джейсон, хоть каждую неделю, — восклицает осчастливленный Салим и в радостном порыве крепко обнимает его и несдержанно расцеловывает плечо. Джейсон что-то недовольно бурчит, хотя сам едва способен скрыть расплывающиеся в светлой улыбке губы. — Ну всё, всё. Харе, Салим, реально! Я ещё никуда не уехал, — от избыточной радости тело так и плавится в чужих руках, зудит от желания слиться воедино. Джейсон несмело прикасается к Салимовым губам, не прерывая зрительного контакта, и с усмешкой замечает, с каким удивлением и ступором тот каждый раз реагирует на этот жест (и неважно, как часто они целовались до этого). Играются губами они недолго — сейчас им хочется лишь убедить друг друга в подлинности счастья, развеять близостью дымку сомнения. Потому Джейсон вскоре отстраняется и зовёт за собой в дом, где его ждёт расстеленная кровать, на которой он в полном спокойствии уснёт. Точнее, спокойствие не будет совсем полноценным: тяжёлые бедра Салима пристроятся ровно к тому месту и будут непроизвольно двигаться всю ночь, чтобы Джейсон, спустя долгие месяцы отвращения к своему естеству, наконец почувствовал искорки подлинного возбуждения.

***

Двухнедельный отдых в одиночестве, как узнал Зейн, не всегда приводит к чему-то хорошему. Вообще-то изначально он планировал дочитать в тишине книгу, не отвлекаясь на долгие разговоры с отцом по несколько раз на дню, и всё было идеально в первые три дня: не ранний подъем, просмотр новостей за кружкой чая, книга в руках, пролетающие часы за чтением… А потом кто-то настойчиво долбится в дверь. — Кто? — кое-как уняв крупную дрожь, Зейн откладывает книгу, кутается в толстовку на два размера больше и бесшумно подходит к двери. В глазке сгущается темнота: ничего не видно, а когда зрение достаточно привыкает к мраку подъезда и различают чей-то силуэт, глаза устают и Зейн моргает — очертания рассеиваются. — Зейн, это я, Тарик. Зейна будто ударяют обухом. Арабская речь одновременно режет слух и ласкает, навевая тёплые воспоминания о доме. Зейн вжимается в стену, в отчаянии стискивая в кулаке волосы, и слышит, как стук продолжается. Почему именно сейчас, когда отца нет дома? Едва получается произнести вялое: — Уходи. — Понимаю, ты не ожидал, что я приеду, но сейчас мне некуда идти… Я очень устал и хочу в туалет, впусти хотя бы на час, — умоляет Тарик. — Отец не обрадуется, — Зейн предпринимает очередную попытку спровадить его, несмотря на необъяснимую жалость, возникшую совсем случайно в груди. — Клянусь, я всё ему объясню. Зейн, мы не чужие люди. Особенно мы с тобой. Пожалуйста, впусти ненадолго, обещаю, что ничего не сделаю. «Если только в туалет…» — думает про себя Зейн. Липкий страх не уходит даже после того, как Тарик заходит в квартиру, отпускает пару комплиментов об уютной обстановке и садится мирно пить чай. Зейн настороженно присаживается напротив, лишь изредка позволяя себе отвлекаться на свою кружку — в остальное же время неотрывно испепеляет взглядом гостя. С другой же стороны, Тарика и его озабоченность он знает давно. Возможно, этот самолюбивый альфа и был в первую очередь самцом, а не человеком, но они дружили долгое время, и Тарик ни разу не заставил усомниться в том, что рядом с ним Зейн не в безопасности (если не считать уличных разборок, конечно). Их переписка, конечно, время от времени наталкивала на мысли, что Тарик сильно поменялся за то время, пока Зейн учился в Лондоне, однако сейчас об этом думать не хотелось: когда начинаешь, становится жутко находиться с таким человеком наедине. — Всё допил? Тогда можешь идти, — говорит Зейн и выходит из-за стола. Он неторопливо убирает чашки, стараясь занять себя чем-то, придать себе непринуждённый вид, пока Тарик медлит с ответом. Это как с хищником: ни в коем случае нельзя показывать, что ты боишься, иначе из этой ловушки не выберешься живым. — А у тебя… У тебя поесть чего-нибудь не найдётся? — быстро спрашивает Тарик и заинтересованно обводит взглядом кухню, будто не делал этого десять минут назад. — Нет, ничего не готово ещё. — Отец не расстроится, что ты его не ждёшь? — нагло ухмыляется Тарик; Зейн, словно его пришпорили к стене, дёргается и чуть не роняет мокрую кружку из рук. — Он не приедет, да? — А тебе какая разница, скажи! — не выдерживает Зейн, с грохотом ударяя по раковине. — Ты какого лешего вообще припёрся сюда? Думаешь, что нужен мне? Что я ждал тебя все эти три года? Да меня единственное, что волновало, это сраная учёба, которая сперва вообще не давалась. Тарик, тебя в моей жизни уже давно нет. Это всё прошло. Единственная, кто о тебе думает, — твоя жена, в то время как ты не упускаешь момента, чтобы написать другому омеге. Будь добр, свали. Тарик молча улыбается, забавно щурясь, что выдаёт его расслабленность, подставляет лицо солнцу, просачивающегося сквозь неплотные шторы. От странной реакции Зейн мгновенно робеет и неосознанно начинает разглядывать его лицо: оно огрубело за три года, обросло щетиной, что темнела на щеках и подбородке. Несмотря на скотский характер, Тарик, оказывается, был красив своей восточной внешностью: жгучий взгляд с хитринкой, симметричный разрез глаз, немного напоминающий кошачий, очаровательные кудри, придававшие повзрослевшему лицу немного детский вид. — Но ты впустил меня, а я ведь даже не упрашивал. И сейчас сижу и не вижу никаких препятствий. Зейн, неужели ты думаешь, что я не знаю тебя? Ты не купаешься во внимании альф, не ценишь себя, поэтому я более чем уверен, что никаких отношений у тебя нет, потому что ты до сих пор не можешь забыть меня. Угадал? Не куксись, Зейн. На упрямое молчание Тарик несдержанно хохочет: угнетенный вид Зейна прекрасно доказывает правдивость сказанного. — Ты мне не интересен. Только противен, — сипло выговаривает Зейн. Он только что почувствовал, как в нем переломилась характерообразующая установка, что держала его на плаву три года, вынуждала с отвращением читать каждое полученное от Тарика письмо и заглядываться на длинноногую Айрин. Теперь лицо альфы кажется столь родным и знакомым, будто Зейн не покидал Ирака и сейчас не прижимается больно бёдрами к кухонной стойке, а прячется с Тариком за каменной глыбой от прохожих, неуверенно смотрит на него в интимной близости, в сладостной страсти прикрывает глаза, позволяя поцелую случиться… — Ты вернёшься в Ирак, я разведусь с Аминой, и тогда мы заживём по-старому, — Зейн не успевает понять, когда Тарик оказывается рядом и стискивает любовно его бедра аж до щекотных звездочек перед глазами. Хрипло шепчет на ухо, отчего Зейн вздрагивает: — Чудесно пахнешь. Не пытайся это скрыть. Зейн целует первым: прерывисто вдыхает, смаргивая нахлынувшие слезы, чтобы Тарик не заметил, и прижимается всем телом, со всех сторон обвивает руками кудрявую голову. А Тарик видит, какое впечатление произвёл на омегу, и, довольный собой, быстро меняет вектор с бесцельных нежностей на грубые действия: непонятно, зачем, расстегивает три пуговицы на футболке Зейна, чтобы потом сорвать её к чертям и насладиться, как высоко он может стонать от неожиданно повеявшего на оголенную кожу холодка. Зейна окончательно разносит на мурашки и несдержанные возгласы, когда Тарик, не произнося ни слова, скользит рукой ему под трусы и размашисто дрочит пару раз по члену, чтобы возбудить до раздвигающихся по наитию ног, а затем спускается двумя пальцами вниз, где горит жаром влажное отверстие. Зейн, мыча от давно забытого ощущения чужой руки в трусах, судорожно подбирается; вдыхает запах альфы, к которому некогда прикипел, и ему будто вновь восемнадцать, он слепо влюблен в единственного парня, считающего его омегой, а не уродом. — Я так соскучился по всему тебе, — сквозь поцелуи проговаривает Тарик. — Не могу забыть ту ночь, когда мы… Оказывается, Зейн тоже не смог её забыть. Иначе объяснить разумным способом, почему он нещадно течёт, любуясь полуголым Тариком, невозможно. За несколько лет Тарик раздался в плечах ещё больше, заметно подкачал грудь, и Зейн это, конечно, замечает, — даже самозабвенно проходится ладонью вдоль торса — однако ведёт его совсем не от красивой фигуры. Он так одичал без близких людей, ароматов, терпких, солоноватых, присущих иракцам, что теперь, забывая самого себя, жмется к Тарику, в попытке отыскать прежнюю любовь. — Сперва джентльмены угодят омеге, — заговорчески подмигивает ему Тарик, когда Зейн тянется к его штанам. Зейна опрокидывают на спину, одномоментно разводят согнутые в коленях ноги, что он даже осознать происходящее не успевает, и присасываются поцелуем к промокшим трусам. Как было и в прошлый раз. Только теперь Тарик обладает недюжим опытом: делить постель с Аминой ежедневно… Зейн, закатывая от напряжения глаза, старается не думать об этом. Он дрожит — промежность просяще сокращается, пропуская в себя воздух; Тарик двумя пальцами отводит в сторону широкую полоску белья и этими же пальцами проникает внутрь, сразу же направляя их чуть вверх. — Нравится? — Да, Аллах, да, — выстанывает Зейн, выгибаясь в пояснице. Слепо шарит по телу Тарика — плеч, до которых достаёт рука. — Сильнее… нет… больше. — Если так сделаю? Что скажешь? — берет в рот скользкий член, языком обводит головку; Зейн взвизгивает. — Этого достаточно, можешь ничего не отвечать. В какой-то момент Зейн сильно сжимается изнутри, — и Тарик даже замедляет движение — а затем дёргается, вырываясь из рук. Когда он тяжело отползает в сторону, чтобы отдышаться, Тарик замечает, как крупно до сих пор дрожат его красные ягодицы. — Так давно не было секса? Ты серьёзно ни с кем?.. Тебя даже на две минуты не хватило, — самодовольно хмыкает Тарик и показушно облизывает смазку омеги с пальцев. Зейн молча наблюдает за этим, привалившись к изголовью кровати, бесстыдно расставив ноги в стороны. — Мне было не до этого, — не желая спорить, отзывается Зейн. Возбужденный рассудок начинает медленно приходить в себя, и омеге даже хочется постыдно прикрыться, но дымка страсти будто все ещё нависает над ними в душной комнате, и Зейн, не отдавая себе отчёта, уточняет: — Хочешь продолжения? — Не глупи. Я бы не начал эти игры без надежды на что-то большее, — Тарик стягивает одним быстрым движением штаны до колен и достает из кармана презерватив. — В этот раз я обломать себя не дам. Он с самодовольной улыбкой раскатывает по члену презерватив, понимая, что от открыто растерянного взгляда Зейна у него встанет ещё сильнее. Зейн сперва с сомнением сводит ноги, но, заметив, как это не отпугнуло, а только сильнее заинтересовало, с сокрушенным выдохом сползает вниз по изголовью и опускается на подушки, призывно разводя ноги. — Давай, — с готовностью говорит он. — Только не долби и позу не меняй. Тарик и не думает скрывать своего восторга: облизывается, словно голодное животное, и медленно подползает к омеге, обдавая тяжёлым запахом пота. Зейн с недоверием поглядывает на стоящий колом длинный жилистый член, — он вдруг вспоминает, с каким удовольствием сосал его три года назад, и тошнотворный ком подкатывает к горлу — хватает Тарика за плечи, чтобы украсть успокаивающий поцелуй, но его грубо притягивают к себе, укладывают голову на свои плечи, проигнорировав немую просьбу, и каменно цепляются за ягодицы, которые тут же насаживают на член. От обильной смазки Зейн не ощущает, насколько глубоко оказался Тарик в нем, честно говоря, он вообще мало что почувствовал. Зато Тарик, кажется, едва сдерживается, чтобы не кончить через десять секунд: член невыносимо зудит от бархатного жара — хочется одновременно трахать омегу и надрачивать себе, но Тарик не торопился. Он сперва медленно, на пробу, водит взад-вперёд, балдея от тесноты; а потом не сдерживается — начинает быстро-быстро долбиться, входя полностью, не спрашивая у Зейна, каково ему. Зейн, в попытке получить хотя бы толику удовольствия, размашисто дрочит себе и старается не смотреть, как Тарик, словно изголодавшаяся псина по сучке, рвано двигает бёдрами, иначе у него совсем упадёт. — Стой, стой, — Зейн забился в руках Тарика, в то время как он сам был на финишной прямой. — Ты прямо в матку мне стучишься. Тарик молча вышел наполовину, все ещё косо поглядывая на дрочащую руку Зейна. — Тебе не хватает меня? — Хватает, просто я хочу большего, — Зейна так и припечатывает этим вопросом. В один миг арабская кровь, знакомый запах перестают заводить, и Зейн вспоминает, почему Тарик ему был противен все три года. Чтобы честно кончить и прекратить эту абсурдную канитель недоотношений, он поворачивается спиной и, смежив веки, грубо дрочит себе, аж до боли сжимая кулак, чувствуя, как начинает покалывать головка члена. Тарик с радостью наваливается на него сзади, забыв о ранее сказанной просьбе, и жёстко трахает, ощущая, как в этой позе член входит ещё глубже. Зейн спускает себе в руку; Тарик что-то воркует над ним, кажется, благодарит за беспрерывно текущую вязкой рекой смазку, и вскоре кончает, не скрывая довольного стона. Когда он с хлюпом выходит из ануса, Зейн с трудом осознает, насколько силен был аффект, если он только сейчас чувствует, как саднит зад. — Это было охуенно. Я бы кончал и кончал с тобой, — Тарик наконец вспоминает про поцелуи и лезет за ними к лицу, шее, ключицам Зейна. — Отвали, — он слабо бьёт Тарика по груди и уворачивается, вскакивая с кровати. — Тебе понравилось? Скажи спасибо и уходи. — На что ты обиделся? Поцелуев хотел? Так давай организуем второй раунд, и я по полной… В него летят футболка со штанами. Зейн натягивает на голое тело шорты и громко топает к двери, будто не было сладостной истомы, опьяняющей всё тело, что только сильнее заводит интерес Тарика; он бессовестно провожает взглядом чужой зад, следует за ним, все ещё не веря, что его действительно могут вышвырнуть после сногсшибательного секса за дверь. Но Зейн вполне себе реально шумит дверным замком. — Тебе туда, — указывает на подъезд. — Да ладно, Зейн… Разве это было совсем неприятно? — Плохо слышишь с первого раза? Тарик вмиг меняется. Натягивает на себя одежду и напоследок оглядывает полуголую фигуру. — Окей. Я не насильник, даже наоборот — добродетель: кто же ещё на такого уродца посмотрит. У Зейна больно колит в районе груди. Он дожидается, пока дверь за Тариком закроется, и только тогда растерянно дотрагивается до своего лица. Уродец? Долго гипнотизирует свое отражение в зеркале и с каждой секундой находит недостатки, о которых всегда знал, но позволил себе забыть. Косые брови, медленно, но верно превращающиеся в монобровь, низко посаженные глаза, тонкие губы… Зейн хватается за щипчики и принимается выдергивать темные волоски бровей, кривясь от каждого движения. Почему ему досталась такая внешность? Почему у того же американца тонкие губы смотрятся красиво и выглядят скорее как особенность, а не недостаток? Отчего же его отец обладает большими, пушистыми бровями, расстояние между которыми едва ли можно назвать волосатым? В своей комнате Зейн бросается к спрятанной в столе от нежелательных глаз книге, где хранится заначка в виде небольшой суммы. Вытряхивая её на постель (на которой остался лежать незавязанный презервативы, откуда вытекла практически вся сперма) пересчитывая, он кладёт деньги в кошелек и спешно одевается. Пусть получится так, что он спустит все накопленные деньги на косметику, но больше жить с блеклыми, невыразительными глазами, кривыми губами Зейн не собирается. Под солнечными очками скрывает мокрый взгляд и надеется, что ни с кем судьба его не сведёт сегодня. Но сидящая на скамейке с незнакомой Зейну девушкой Айрин все равно его узнает. Они пересекаются взглядами, и Зейн по старой привычке хочет приветственно махнуть рукой, однако видит, что девушка просто смотрит. Потому решает не позориться и пройти мимо. — Зейн, погоди! — удивляет его Айрин неожиданным окликом. — Отойдем чуть в сторону? Её волосы очаровательно собраны в двух барашков, передние пряди нежно обрамляют овал лица, и Зейн не может не заглядеться на это. Айрин усердно извергает из себя какую-то речь, к которой, наверное, очень долго готовилась, но Зейн едва ли способен внимательно её слушать: красота девушки поглощает его полностью, и неясно, был ли он вообще когда-то влюблен или это лишь фанатичное обожание? — Прости за Рождество… Я очень некрасиво поступила, и мне потребовалось время, чтобы уложить некоторые вещи в голове. Ты не подумай, я не осуждаю гомосексуальность, просто… никогда такого не встречала, и уж тем более меня не целовали омеги, так что я очень удивилась. Короче, не думай, что ты мне противен, окей? Это не так, и мне жаль, что я очень долго тебя игнорировала, — нервно поправляет волосы, то заправляя их за ухо, то распуская по-прежнему. Молчит о том, как не могла смириться с тем, что ей понравилось и хотелось бы узнать, как бы было дальше. — Правда? Я рад, что ты всё для себя поняла, — на этом можно было закончить, но Зейн для чего-то добавляет: — Вообще-то я не гей: у меня только что был секс с альфой, который, прежде чем уйти, назвал меня уродом. Ах, да, ещё эта мразь забыла завязать презерватив, и теперь у меня вся кровать в его конче. У Айрин округляются глаза. Честно сказать, она не ожидала, что Зейн её так быстро просит и расскажет о своих проблемах, но она так заебалась от душевных истязаний за полгода, что даже рада такому скорому разрешению конфликта. — Это он урод после такого! Надеюсь, ты ему не поверил? У тебя очень яркая восточная внешность, так что если ты начнёшь косить под европейских красавиц… Зейн с тяжёлым вздохом снимает очки. Солнца и так нет — с ними он как конкретный придурок выглядит. И смотрит побито на Айрин, её подкрашенные подводкой глаза, длинные хлопающие ресницы, губы, мерцающие розовым блеском. Айрин без слов понимает, в чем проблема. Ощутимо, что Зейн вздрагивает, хлопает его по плечу и кивком головы указывает на сидящую поодаль девушку. — Занят? Не хочешь ко мне зайти? Мы с Оливией тебе на пальцах объясним, почему тот мудак не прав. Кажется, позови она его на край света, он бы пошёл. За вечер, проведённый в приятной компании, Зейн узнает, что Оливия — новая девушка Айрин, с которой они познакомились во время волонтёрства. Девушки вооружаются косметикой Айрин, наносят слабый макияж, в котором Зейн все равно не будет чувствовать себя в своей тарелке, выщипывают ему до конца лишние волосики бровей и чудесным образом убеждают, что раньше — без подкрашенных ресниц, блестящих, выведенных за натуральный контур губ — было лучше. И Зейн, уже не так презрительно глядя на себя в зеркало, верит. Оставшиеся полторы недели они, не сговариваясь заранее, проводят вместе. Зейн ближе знакомится с хохотушкой Оливией с огромными голубыми глазами, которая так лаконично смотрится рядом с задумчивой Айрин. Глядя на них, Зейн убеждается, насколько красивым может быть дуэт альфы с омегой, как правильно смешиваются их запахи, рождая на свет что-то полноценно-новое. Правда, горькая обида все равно время от времени возвращается к нему, но он старается просто не обращать внимания. Вечером 6 августа домой возвращается отец. Через закрытую дверь своей комнаты Зейн чует, как тот привёз запах чужого дома, и его передергивает. Представлять, как отец провел свой отпуск совсем не хотелось. — Входи, пап, — отзывается он на несмелый стук в дверь и с нескрываемым интересом наблюдает, как входит загорелый и отдохнувший отец. Прежде чем что-либо сказать Салим зацеловывает макушку Зейна, словно его сыну был не двадцать один год, и нежно пригревает её на груди. — Как ты тут без меня? — Зейн и не думал, что соскучился по низкому голосу отца настолько, что теперь чувствует, как щиплет глаза. — Нормально. Как у вас всё прошло? — сперва, конечно, хотелось позлить, посмеяться над тем странным американцем, но именно сейчас, прижимаясь к горячей груди отца, Зейн понимает, что тот тоже живой и так же искренно, сильно может любить. Салим гипнотизирует стену напротив, лаская сына за загривок, не торопясь отвечать. — Джейсон открылся мне с разных сторон за это время… Зейн, мы поняли, что дорожим друг другом, как дорожат альфа и омега. Может случиться так, что он переедет в Лондон, поэтому я прошу: не обижай его. Ему очень важно и твоё одобрение, поэтому если ты решишь пакостить из вредности… — Не решу. Я же уже не маленький, пап. Да и твой Джейсон… ну, вообще-то нормальный мужик. Салим позволяет себе смешок, а в душе радуется каждому сказанному сыном слову. — Я буду искать нам с ним квартиру, но какое-то время, боюсь, нам придётся втроём ютиться здесь. Когда мы с Джейсоном переедем, я сделаю ему предложение. Зейн решает не уточнять, нужен ли вообще этому американцу брак. Отец весь оставшийся вечер находился в воодушевленном состоянии: безудержно рассказывал о Джейсоне и их совместном отпуске. Салиму вообще было жизненно необходимо вспоминать об американце ежедневно, смешить историями о нем Зейна и уходить под вечер переписываться с ним же. В какой-то момент Зейн подумал, что на таком уровне личная жизнь отца и остановится: уже начался сентябрь, а Джейсон всё не спешил появляться в Лондоне. В какой-то момент даже Салим перестал отмачивать шутки за вечерней трапезой — то ли они закончились, то ли он решил попридержать их на лучшие времена, чтобы их запах окончательно не иссяк. И вот когда оба перестают верить в американские сказки, в один прекрасный вечер кто-то всё же стучится в дверь. Зейн, выглядывая из своей комнаты, видит, как осчастливенный отец целует Джейсона Колчека.