When pleasure turns to pain and other way around

      Мелкое подрагивание — ток по позвонкам оголенным да хруст суставчиков оглушающе мерзкий — кто-то руками сдавливает ему черепную коробку. Кто-то — он сам. Холодный воздух лижет кожу, но уже скорее кости, ею жалко обтянутые. Солёность, что осела на пальцах и стянула кожу лица, неприятно скапливается в нервно изогнутых уголках губ. Память подводит? Его ли? Где все те навыки самопомощи, на которые Хайтам положил, казалось, уже часть себя?       Избитая история и привычное состояние вещей: Кавех, склонившийся над ручным зеркальцем похож на загнанное в клетку животное, но не на себя. Словно в этом зеркале был весь мир — по правде, это единственное что волновало его сейчас. Тихие причитания прерывались судорожными всхлипами — влага на ресницах и туман перед глазами не давали архитектору разглядеть, как ему казалось, мелкую неровность на лице.       Его кожа страдает от объемов тонального средства, но это не то, что Кавех видит и хочет вообще увидеть.       Почему маленькое зеркальце? Чья-то неаккуратность и отсутствие вкуса, чья-то нездоровая озабоченность и нездоровые механизмы преодоления — противоположности во всём? Не совсем.       «Градиент сине-фиолетово-красный и волосы, что уже и цветом, и причёской сплошное перекати-поле. Слова не лезут. Но руки тянутся — наматывают на пальцы то, что раньше звалось локонами; вытирают губы, красный цвет которых раньше был лишь от помад да поцелуев. Трупный запах и редко-едкие слёзы. Аль-Хайтам предпочитает дистанцироваться хотя бы психически. Физическое расстояние сейчас — смерть.       Вопросы, терзающие совесть и шрамирующие сознание отходят на второй план — металлический звон у самых перепонок и не мысли больше. Разбора полётов не будет и они оба это знают — как и то, что каждый будет винить себя в только ему ведомых причинах, которые вслух сказанными будут походить на бред лихорадочный и только. Момент утерян; момент равноценен столетию.       Немые вопросы, а на утро кофе с молоком и поцелуи любяще-понимающе-избегающие. — Болезнь сильнее, ты скажешь.»       Горы косметики, попытки в реабилитацию и постоянно опущенные глаза — лечение приняло новые формы и объёмы. Да, волосы шелковисты, цвет лица однороден — обхват талии меньше, отёков больше. Все хорошо.       Аль-Хайтамовы попытки, однако, не так и тщетны. Острая фаза снята? Улучшение? Возвращение в реальность? Канцелярские термины и расплывчатые критерии не давали ответов. Утренние часы в обнимку перед работой в одной кровати трезвили и опьяняли одновременно. Все хорошо?       Слова — тяжелый инструмент для таких поломок. Особенно, когда его суёшь в руки двум неординарным личностям. То, что секретарь всегда предпочитал действия словам, было ясно всем и отчасти боязно для Кавеха. Иногда это делало первого непредсказуемым.       Даже не говоря публично о своем статусе, о нём знали примерно все. То, что секретарь Академии и архитектор живут вместе и встречаются не было для кого-то большим удивлением. Много вынужденных разговоров, взаимных уступок и разговоров под-одеялом-вдвоём сделали их теми, кто они есть. Хайтама раздражала и пугала потенциальная возможность утери всего.       Если, говоря о секретаре, внешность не влияла на ход жизни, то в случае Кавеха — отражалась полоской чёрной на все его будущее, настоящее и прошлое. Не осознавая когда-то масштаб проблемы, Хайтам позволил себе на время сделать это основой для безобидной подколки. Укол вины не заставил себя ждать.       Возвращаясь каждый раз домой, Хайтам видел одну и ту же картину — имитация здорового рациона и своевременного питания и правда в дрожащих ресницах и заложенных за спиной в замок руках. Тоска съедала его. Изумрудные глаза скользили взглядом по телу, в голове вспыхивали полуобнаженные образы, но под пальцами чувствовались рёбра тончайшие и ломкие волосы. Улыбка, опять как с чужого лица сорванная криво, впопыхах. Не его. Только на внутренней стороне век Хайтам видел тело возлюбленного — одежды-шторки в любую погоду и время суток стали новыми спутниками Кавеха. Правда, изящности он не уступал никому как прежде — Кавех в мешке будет так же красив, как и в самых дорогих платьях всего Сумеру. Красив для всех, кроме себя.       Любви не убавлялось, как и желания, но, не встречая ответного в глазах напротив, секретарь просто мысленно решал уделить еще времени на этот вопрос.       — «Время расставит всё на свои места.»       — «Удел слабых — надеяться на абстрактное», — глаза закрываются, призрачный образ огнем по лицу и векам; недосягаемость. Рука не дотягивается, не тянется — мышцы закостенели, из лития отлитыми стали.

***

      Боязнь зеркал изрядно ухудшила положение дел — избегание достигало своего апогея и расцветало новыми красками: Кавех ел и поправлялся, но отражающие поверхности всё ещё не были в списке того, с чем архитектор пытался примириться. Аль-Хайтам будто заново открывал для себя весь этот мир телесных ощущений: мять пальцами приятные припухлости у бочков (совершенно естественные), чувствовать тепло, опаляющий жар от кожи и растворяться в чужом запахе, уткнувши нос в затылок — детская невинность грела душу.       Объятия стали чаще, дольше и крепче: Кавех с натягом и видимыми остатками внутренних убеждений позволял себе садится в их некогда любимую с Хайтамом позу, когда секретарь обнимал блондина со спины, сидя на диване вместе с ним, ногами по-турецки сложенными. Неизвестно сколько ночей и вечеров они так просидели уже: спокойный, мерный тембр голоса серебряноволосого, руки на руки и в замок, тяжесть мыслей и гнетущего, синева под глазами, расползавшаяся под утро озёрами солёными — всё возвращалось на круги своя.       Привнося, однако, что-то новое: покупка Хайтама в виде напольного зеркала во весь рост не осталась незамеченной. После того, как зеркало было поставлено в их общую спальню, растеньице, убитое до зернышка, нашло себе новый источник питания — Кавех был прикован к своему отражению. Новый виток старой эволюции.       Именно таким Хайтам и застал его: испуганный переменами с сомнениями и тревогами внутри; со слезами на глазах, что уже смочили ресницы и дали себе волю упасть ниже, на пол даже. Секретарь репетировал эту сцену у себя в голове парой-тройкой ночей бессонных без сомнения, точно.       Губы ему кто-то клеем смазал, неясно, но слова застревают ещё где-то далеко, в груди — зрачки же сверлят одну точку на спине Кавеха, что всё ещё своего возлюбленного не заметил. Рубины сверкают секунду и их блеск теряется где-то на глубине океанской — мимолетное движение плечами и архитектор чувствует себя уличенным за совершением чего-то казалось бы преступного, но у Хайтама другое виденье мира. То самое, что блондина раздражало и раздражает до сих пор.       Острые носки Хайтамовых ботинок разрезают воздух и вот уже горячие руки скользят по плечам, заключают в объятие. «Красивый,» — думает секретарь. «Разочарование,» — эхом у Кавеха отдается по черепной коробчонке.       — Ты стал здоровее выглядеть. Помнишь вчерашнюю беседу?       «Такое тяжело забыть,» — крутится на языке, но остаётся несказанным. Слышится тихое «да» и Хайтам, готов поклясться, слышит то, как его возлюбленный прокручивает весь диалог снова и снова в своей головушке. Громкие мысли.       «—Кавех, я тоскую по твоему телу. Хочу тебя, — обескуражить архитектора было уж слишком просто, хотя это даже не было целью сероволосого. Они как будто метнулись характерами: нет ничего такого в том, чтобы прямо сказать партнёру о своих желаниях, но подставить Хайтама на роль изваятеля чувств было сложно даже в мечтах. Секретарь и был рад, и боялся одновременно — Кавех не краснел ни разу даже во время секса так, как заливался сейчас.»       Поцелуи в щёки и дыхание у самых губ — архитектор замирал, но боялся при этом же дать сомнению в его взаимном желании зародиться в слишком умной голове. Хайтам никогда не признается, что страдает от своего ума, любя надумывать так, что тишина в его комнате становится невыносимо-вязкой, удушающей. Спиной чувствуя грудь Хайтама, архитектор постепенно сдавался, отдавался в любящие руки полностью и безвозвратно, хотя он и так был все это время чувствовал себя по детски раздетым во всех смыслах.       Три пальца на подбородке и в секунду картинка меняется — секретарь нетерпелив и ревнует Кавеха к зеркалу, обращая весь взор партнёра только на себя. Архитектор как в первый раз целуется — от очередного удара по зубам в глазах почти двоится — больно. Спасибо рядом есть тумба, а сзади — кровать. Хайтам спускает Кавеха на край кровати прямо напротив зеркала.       — Ты не против? — кивок светлой головы и глаза в сторону, снова. — Кави, слова.       — Конечно, Хай, — второму легче на душе становится сразу же.       Пока архитектор роется в своих вещах, Кавех сгорает от внутреннего стыда — сравнивает себя со школьницей, что возбуждается от поцелуев; архитектор не вовремя закидывает нога на ногу, предаваясь своим думам — сама очевидность. Хайтам боковым зрением замечает это и лишь ухмыляется.       Кавех в собственных мыслях и не особо замечает, как его усаживают прямо на пол, благо на ковёр, перед проклятым зеркалом. Приходит в себя он уже смотря на то, как Хайтам оглаживает его бедра и сверлит взглядом красные глаза.       — Отвернешь взгляд и я остановлюсь. Смотри на себя и мне в глаза, — секретарь с таким же лицом читает нотации. Он плавно начинает расстегивать пуговицы, но слыша Кавеха, дёрганно останавливается:       — Рубашку…оставь хотя бы, пожалуйста, — полупрозрачная ткань болтается на плечах как последний оплот невинности характера.       Жгучие прикосновения к соскам, от которых Кавеха дёргает как ушибленного — взгляд держать не получается, мозг не воспринимает реальность. Болезнь дистанцировала мужчину от всего живого, реального, телесного. Хайтам держит обещание — полуголый блондин стоя на коленях неумолимо подается назад и просит ласки:       — Не мучай…пожалуйста, Хай, — розовые горошинки терроризируются ловкими пальцами одной руки, пока другая медленно накрывает пах. Стоны срываются и секретарь громко сглатывает — Кавех, дурышка, сгибается пополам, пытается «избежать» прикосновения и упирается ягодницами в стояк второго. Не то, что бы это было неожиданной реакцией сейчас.       — Я ж и уйти могу, — мягкая, игривая интонация, но секретарь верен своим словам и проверять их на деле не хочется. Красные глазки зорко смотрят и все лицо уже сливается с цветом радужки — архитектор не узнавал себя и тем более не видел своей сексуальности с такого ракурса.       Ноги затекают, но больнее голыми коленями проезжаться по ворсу дорогущего ковра — коленки саднят и тоже алые ныне. Рука Хайтама из-за спины тягуче-медленно оглаживает чужой член, размазывает секрет и заставляет Кавеха извиваться в сильных руках — секретарь сидел позади него полностью одетый.       — На меня, — голос властный, но не унижающий; подчиняющий, но гордость не втаптывающий. Блондин завороженно смотрит за тем, как его возлюбленный раздевается одной рукой и при этом не спускает руки с его члена. Из-за манипуляций с замками и пуговицами, рука скользит без особых усилий сама по себе, измучивая Кавеха где-то внутри. Хайтам игрался же.       Архитектор не признается вслух о том, как ему нравится быть физически меньше своего партнёра: накаченные руки и грудь, красивый рельеф мышц в сравнении не шло с маленьким, худющим Кавехом. Вот и сейчас, когда венистые руки секретаря сжимают ягодицы и бедра, блондин не может найти себе покоя в удовольствии, мечется и стонет, нетерпеливо потирается, вздрагивает и прижимается — член Хайтама скользит от обилия смазки, пачкает спину впереди сидящего.       Легкое движение руки и Кавех из положения сидячего, оказывается стоящим на четвереньках под секретарем — тот однозначно ведёт сегодня. Мимолетные касания у прохода и у второго мурашки — предвкушение туманит разум. Архитектор подается назад и упирается ягодицами в чужое достоинство, пару раз подряд.       Блондин держит обещание и пытается прогнать остатки мыслей о своих якобы очень видимых недостатках, на что Хайтам, в свою очередь, начинает мягко и медленно смазывать Кавеха.       Оставаться хладнокровным тяжело и маска дает трещину — два пальца свободно входят с характерным хлюпающим звуком, в то время как зубы находят себе местечко в изгибе шеи, у ключицы. У Кавеха руки не держат.       — Ты готов? — хрипота в голосе и ничего святого в голове. Кивок и зрачки расширяются: Кавех видит, как член Хайтама с каждой вздутой венкой исчезает в нём. Звуки шлепков не смущают никого, это, напротив, возбуждает.       Пара мгновений «на привыкнуть» и голову сносит от темпа: секретаря сносит с катушек. Несколько минут темпа на износ и блондина переворачивают как безвольную игрушку спиною на пол — глаза в зеркало и новый угол обзора. Ритмичные толчки, редкие рыки партнёра и эхо того, как кровь шумит в ушах — Кавех видел себя в зеркале желанным, любимым, красивым, оттраханым.       Хайтам снова назойливо убирает руку возлюбленного ото рта — придушенные стоны были не той музыкой, что чувствительные уши секретаря любили помимо играющей в наушниках. Подступавшие слёзы сцеловывались, выбившиеся пряди заботливо заправлялись за ухо — напряжение растёт и Кавех готов растечься как фруктовый лёд под палящим солнцем пустыни. Даже сейчас испытывающе-холодный взгляд секретаря подсоблял в этом — хотелось расплавится и ручейкам чистыми куда-то исчезнуть, испариться.       Он уже весь состоял из этой влаги — пальцы соскальзывали с сильных плеч, голос садился, а чужая выносливость заставляла лишь в очередной раз внутренне сдаться и начать благоговеять. Ноготок на горошине соска и блондин выгибается спиной до хруста поясничного — горячая слюна на плече чуть выше и причмокивание у основания нового синяка.       — Н-не могу больше, — паузы между словами огромны, а Кавех с минуты на минуту зайдется в рыданиях предоргазменных. Не то, что бы второй расценил это как призыв к замедлению темпа.       Шершавая ладонь ложится на головку члена и движения кулака совпадают с толчками бёдер — архитектору кажется, что он теряется в этом и забывает дышать. Мычание у самого уха доводит — невозмутимое лицо Хайтама краснеет, когда он чувствует как сжимается Кавех у основания члена, беспорядочные спазмы бьют под дых.

— На меня, смотри на меня, Кави, — секретарь изменяет своим же правилам и, держа блондина за подбородок, ускоряет движение, убирая руку с члена. — Без рук, давай, — командирский тон и холодные приказы всегда действовали на Кавеха с особой эффективностью.       Архитектор жмурится и сдерживает себя — не остаётся незамеченным. Он помнит их давнюю условность о «разрешении на оргазм», но, похоже, сам автор правила забыл о нём. Кивок в ответ на тихий вопрос и Кавеха пробирает током до кончиков волос — чужое горячее семя внутри и звонкие шлепки, расплескивающие сперму по ковру и ногам. Аль-Хайтам тянется за поцелуем и измазывает их в семени полностью, зато целуются они не менее страстно, но отчасти вымотанно.       — Ковёр ты стирать будешь, — блондин первый подаёт голос и говорит на выдохе, в чужие губы.       — Посмотрим на твоё поведение, — Хайтам поднимается на локтях и выводит пальцами узоры на чужом животе.       Это всегда так у них: со слезами, кровяными подтеками у бедер и ключиц и долгими ленивыми ласками в ванной — всё по привычке, всё как прежде, всё хорошо. Ничего не кануло в воспоминания, ничего не пропало, разве что то, что они оба потом предпочтут называть общим кошмаром.