Смирись

Чуя не знает, в какой момент Дазай прижал его к кровати, а после навис сверху, довольно сводя с ума своей улыбкой. Он не понимает, когда поцелуи Дазая стали тягучими укусами, ощущающимися то ли на губах, то ли на шее, то ли вообще где-то в сердце. Неведомо ему, когда Дазай уселся на его бёдра и стал притираться, заставляя метаться и стонать его имя. Заставляя хотеть его. И Чуя хочет. Чуя краснеет, он чувствует, как на глазах угрожающе выступают слёзы, руки сжимают одеяло под ним, но Дазай – неприступная скала. Дазай обрыв, с которого хочется спрыгнуть. Дазай гора, до которой не дойти. Но если гора не идёт к Магомету, значит Магомет идёт к горе. Если гора не даётся, если заставляет умолять, если Магомет идёт – но не может, то тогда выхода нет. Шансов не остаётся. Тогда нужно сразу в тупик, дожидаться прекрасной смерти. Но Чуя смотрит из-под прикрытых глаз на Дазая, на то, как он слезает с него и идёт куда-то к шкафу. Чуя смотрит на это и шепчет короткое: «Блять...» До горы не дойти. Гора, видимо, сама придёт, и Дазай тоже. – Чуя, – тянущимся голосом говорит он. И в голосе этом хрипотца, возбуждение, что-то, чего Чуя понять не может, ведь всё внимание обращено на руки Дазая. Ох, чего только ни делали эти руки... Руки эти могли свернуть горы, могли разрушить опаснейшие организации, могли довести Чую до дрожащего безумия. В общем то, что другие сделать не могли – и не старались. Последнее в принципе было не выполнимым – опасная миссия, из которой шанс вернуться живым пропадает. Но сейчас Дазай определённо планирует именно это. Не хочет быть живым, сволочь. Сейчас у Чуи нет выбора – только лишь быть дрожащим безумием под руками Дазая, которые чего только ни делали. И в руках этих у Дазая чокер, любимый чокер Чуи. Тот, который по особым случаям, тот, который очень сильно нравится им обоим. Он не знает, что Дазай захочет делать с кожаной лентой в своих руках, но... Но Чуе понравится. Чуе понравится всё, что сделает Дазай. Чуе нравится, как Дазай подходит к нему. Чуе нравится, как Дазай ведёт кончиками пальцев по шее, вжимаясь ногтями в адамово яблоко. То самое яблоко, которое съела Белоснежка и жалко умерла. Чуе нравится, как блестят глаза Дазая, как улыбка расползается по его губам, как пальцы продолжают гладить, но теперь ниже. Чуя и сам готов умереть. Теперь ему остаётся только вздрогнуть, поддаваясь к его касаниям. И касания эти метко мажут, почти попадают там, где всё расходится дрожью, хлынет мурашками, заставляет прикрывать глаза. – Можешь?.. Шёпот его тих, но Дазай слышит. Шёпот его растворяется в комнате. Шёпот его сводит с ума, но Дазай лишь улыбается и совсем не выглядит сумасшедшим. Он выглядит до предела довольным. – Могу – что? – усмешкой спрашивает Дазай. – Прикоснёшься ко мне?.. – бормочет он. – Пожалуйста... – Но я касаюсь тебя, – тон его удивлённый, но сам Дазай усмехается. Сам он играет. Ведёт пальцами ниже, обводя сосок, и не сжимает, нет, ничего подобного. Касание лёгкое, призрачное, до дрожи ощутимое. – Как мне нужно коснуться тебя, м? – Дазай... – начинает он, недовольно хмурясь. Недовольство это сразу смазывается, стоит лишь пальцам пойти ниже и сжать член через ткань. Недовольство это кажется таким ничтожным, когда Дазай улыбается. Недовольство сокращается, становится настолько незначимым, что превращается в обтекающее удовольствие. – Давай, Чуя, – издевательски тянет. «Да что, блять, дать тебе?». «Душу свою?». «Девственность? Так я её тебе и отдал». «Себя? Я весь твой». Он старается толкнуться в его руку и глухо стонет, когда другой рукой Дазай удерживает бёдра. Да не в этом ведь плане «весь твой», чёрт. Совсем не в этом смысле, но у Чуи в груди разливается тепло, пузырится что-то кипящее, уходя глубже. И глубже, глубже, в самое сердце, стремительно бьющееся, до невозможного быстро. – Застегни его, – шепчет Дазай, и на улыбку его Чуя хочет смотреть вечность. Жалко, что Дазай не даёт. – чокер. Застегни его на мне. – А может задушить тебя сра... – Чуе лучше молчать, – улыбается Дазай, и чёрт, эта улыбка... – Если он хочет, чтобы мне было приятно, конечно. Чёрт с его улыбкой. Чёрт с тем, каким голосом он говорит это. Чуя готов мириться с выражением, которое появляется на его лице. Но его слова... Это они душат, на самом деле. Это они затыкают – метко, резко, навылет. Они не позволяют сказать ни слова, потому что... Ну, Дазаю должно быть приятно. И в Чуе уродливо копошится желание видеть, как по его телу расползается удовольствие, как дрожь бежит по коже, и всё это потому что – приятно. Ужасное желание, если честно. В первую очередь потому, что сопротивляться ему Чуя никогда не был в силах. Чокер кидается прямо ему на грудь, и Чуе остаётся только смотреть на него. – Ну же, застегни, – шёпотом разносится по комнате Дазай. – Сможешь, м? Чуя дрожащими пальцами берёт его и поднимается на локтях. Он сможет. Он всё сможет, и Дазай будет доволен им. И, возможно, Дазай скажет об этом. Возможно, он наградит Чую за это. Возможно, он сделает с Чуей то, что захочет. Пока Чуя старается застегнуть чокер на его шее, Дазай улыбается. Улыбка эта крышесносящая, такая повальная, такая выстрел – и убит. Чуя готов убиваться лишь смотря на неё. Целуя его губы, он готов совершать самоубийство. Самое настоящее. Самое двойное. Пару раз чокер почти выпадал из его рук, и в эти моменты Дазай переставал улыбаться. Тогда Чуя понимал – без его улыбки он умрёт быстрее. Без его улыбки горы не двигаются, реки не текут, члены не встают. Блять. Член всё-таки встал. Дазай тоже это понял и поэтому тянет к нему пальцы, проводя по очертаниям. Надавливает уверенно, зная, что Чуя не отстранится. Лишь дёрнется, но всё равно продолжит просовывать ремешок через пряжку. – Б-блять... Он довольно улыбается, слыша прерывающийся голос Чуи. – Что я сказал? – шепчет Дазай, придвигаясь ближе. Оказывается, можно ещё ближе, чем было до этого. Оказывается, надевать чокер не на себя не так-то просто. Оказывается, надевать на кого-то чокер, пока тебе напоминают о твоём возбуждении, очень сложно. – Молча. – Дазай, пожалуйста... – Заткнись, – его улыбка прикосновением касается щеки Чуи, но не больше. И дело в том, что Чуя хочет больше. Ему нужно больше. Ему хочется, чтобы Дазай соединил их губы, чтобы прижался, чтобы был близко-близко. На деле Дазай заводит свои руки ему за голову. На деле получается далеко-далеко, некасаемо, невидимо... Блять, блять, да почему невидимо-то... Откуда взялась эта невидимость, почему Дазай вообще надел ему на глаза повязку, для чего, зачем, Чуя так хочет увидеть его... Чуя не просит большего – только лишь прикосновения Дазая. Только лишь вид его темнеющих глаз. Только лишь его порочные губы, шепчушие что-то на ухо, шепчушие сладко, ядовито, жестоко. Завязав, Дазай убирает свои пальцы с ленты на затылке Чуи и ведёт ими вниз, чуть царапая шею. Чуя растерянно чувствует ледяные прикосновения на ключице, ощущая подступающую дрожь. Она спускается ниже одновременно с тем, как Дазай переходит с его ключиц на напрягшееся плечо, на грудь, и ниже, ниже, ниже... Не ниже живота, конечно. Ниже он не спустится, как бы сильно Чуя ни хотел. – Что? – слышится его голос. – Не можешь терпеть? Чуя отчаянно мотает головой, показывая, что может он, всё, блять, может. Сам он, конечно, знает, что это не так. И Дазай тоже знает. Непонятно тогда, кому Чуя врёт, но... Но он может. Всё он, блять, может. – Чего Чуя хочет? Пальцы очерчивают грудь, и Чуя выдыхает, сжимает губы, почти дёргается. Но он всё может, да? Поэтому лишь почти. – Я... Я-я... Дазай подарил ему шанс, дал озвучить своё желание, и Чуя... Чуя ведь не может упустить возможность. Он должен собраться и сказать, прошептать, прохрипеть на последнем издыхании. Только Дазай это последнее издыхании сделать не даёт. Дазай держит рукой за линию челюсти, вынуждая поднимать голову. Дазай нажимает на нижнюю губу большим пальцем, не давая сказать и чёртового слова. – Ты даже говорить не можешь, – сочувствующе бормочет Дазай, выводя что-то неясное на его груди. – Чуя так жалок. Блять. Блять, блять, блять, блятьблятьблять... В какой момент всё пошло не так?.. В какой момент Чуя перестал быть хорошим?.. Он теперь больше не молодец?.. Это вот такое наказание Дазай решил использовать?.. – Ты так и не надел на меня чокер, – шепчет Дазай ему на ухо. Пальцы Чуи вновь послушно тянутся, наощупь стараясь найти кожаный край. Опять вцепляется в бляшку, вводя ремешок, застёгивая, поправляя, и, боже, наконец. Наконец-то. Чуя счастливо выдыхает, вслепую трогая чёрную кожу. Он чувствует усмешку Дазая. Он чувствует, как Дазай наслаждается. Он чувствует, как бьётся его собственное сердце. Он хочет почувстовать больше. Он хочет почувстовать Дазая. Услышать – как бьётся его сердце. Услышать – его вздох. Услышать – и сразу умереть, потому что невозможно, потому что слишком много. Чуя не знает, как Дазай коснётся его сейчас – и он не хочет об этом думать. Чуя только и может, что смотреть на усмешку, переводить взгляд ниже, и ниже, и, Господи, так хочется прикосновений... – Мне идёт, не думаешь? – мягкой усмешкой спрашивает Дазай, и Чуя чувствует, как он ёрзает на его бёдрах. Этот ублюдок... Не думает Чуя ничего. И не видит тоже. Дурацкая повязка. Дурацкий Дазай, которому в любом случае идёт всё. – Дазай... – зло начинает он. Злиться на Дазая мешает нелепое возбуждение и его довольный выдох, после которого чернота плывёт перед глазами. Или это возбуждение прилило к голове. Или примешалось в кровь. Или... А может... А что если... – Чуя хочет чего-нибудь? – спрашивает Дазай, которому возбуждение перекрыло мозг. Которому отрубило, и больше не дано. – Сними эту херню с меня, ублюдок... – шепчет Чуя, запрокидывая голову назад. Он не хочет видеть Дазая со своим чокером на шее, просто... Непросто всё это, трудно очень. Трудно выдержать, когда Дазай может поцеловать, но они оба знают, что не сейчас. Заслужить ещё нужно. Непонятно только, за какие заслуги Чуе достался Дазай, но вот они, тут. В самом лучшем своём виде, и Чуя даже не может посмотреть на него. – Снять что? – тянет вопросом Дазай, и Чуя сейчас так его притянет... – Вот это? – проводит кончиками пальцев по тазовой косточке, и та сминается, ломается, становится анатомически неверной. Всё так, как хотелось Чуе. Хотя имел Чуя в виду не штаны, но грех жаловаться. Имел в виду Чуя повязку, из-за которой он даже не может увидеть, как прогибаются под Дазаем его кости, но грех видеть это. Грех видеть Дазая. Грех засматриваться на него. Он отупело кивает, и это, видимо, поможет прилить кровь к голове, а не туда, где она сейчас. Это, видимо, страшное проклятие, и если Дазай его не разденет, то пусть тогда у него член отсохнет. Это, видимо, напрасная молитва, с которой Чуя готов преклониться пред ним. Трусы тоже стягивают вниз, и это... Ну, это комбо, видимо. Видимо он что-то сделал в этой жизни по завету, по нечестным эротическим правилам, что ему так повезло. С Дазаем ему не повезло. С Дазаем всё ещё труднее, потому что он... Ненавидит Чуя его, понятно? Именно поэтому всё трудно. Именно поэтому Чуя встречается с ним. Именно поэтому он тяжело дышит и старается не задохнуться в их местном вакууме. Вакуум Чуя тоже ненавидит. Трудно всё. – Дазай, – тихо зовёт он, чувствуя прикосновение к себе. Прикосновение горит неловкостью и прожигает кожу. Прикосновение такое приятное, на самом деле... – Дазай, пожалуйста... Повязка вовремя ослабевает под его неловкой дёргающейся вознёй. Чуя видит немногое, но то, что он видит, то, что он чувствует... Ладно. Блять. Чёрт возьми. Дазай меня возьми. Он резко дышит, и Дазаю, видимо захотелось успокоить это дыхание. Вдруг он побоялся, что Чуя истратит весь воздух в комнате, и им не останется ничего – только умереть вместе. Подохнуть со стояком – они давно такого не практиковали. Да, были такие миссии... Дазаю захотелось успокоить чуино дыхание, и поэтому он касается его груди, ведёт ниже, берёт выше, надавливает глубже, и Чуя... Чуе не остаётся выбора. Странный Дазай способ выбрал. Способ этот не оставляет Чуе ни шанса. Только смотреть и тратить воздух на издыхание. Дазаю стоит основать бюро по опрашиваниям. С элементами пыток. С элементами лёгкой ненавязчивой жестокости. С элементами тирании, переходящей все границы. Ломающей эти границы, но деньги за пытки не вернут. Ты сам вернёшься и попросишь ещё. Попросил бы Чуя на коленях. Непонятно только: на своих или, может, на колени Дазая ему присесть. Или, может, нахуй всё это. Чуя был бы единственным клиентом, но Дазай бы не разорился. Чёрт... Как же хочется всё это на хуй... Бюро с элементами пыток. С элементами вакуума, переходящего все границы. Ломающего Чую, а может это Дазай ломает его – терпение, ага. – Чуе стоит замолчать, – и терпение с хрустом. – этот скулёж невыносим, – и терпение на ближайшей свалке. И Чуя больше не помнит, что это за слово такое – «терпение». Словарь можно открыть. Не время, правда, но... Дазай тянет вниз свои трусы, и, ну... Не время, наверное. Время тоже попало в вакуум. Чуя сам не против попасть, заблудиться, потеряться, потому что знает – Дазай найдёт. Дазай найдёт, выведет под ручку, нелепо обнимет и скажет, что Чуя дурак. Чуя и сам это знает, потому что не могут умные люди надеяться на милость Дазая. Не могут в адекватном состоянии. У Чуи есть два оправдания. Первое, Чуя сейчас не совсем в адекватном состоянии. Он сейчас... Дурак он, в общем. Его за ручку вывели. Второе, на милость Дазая рассчитывать может только Чуя. Да и пытки сейчас... Другие. Заблудшие немного. Заручкувыводительные. – Пожалуйста?.. – шепчет Чуя. «Пожалуйста, продолжите свои пытки». «Пожалуйста, вы можете не выводить меня». «Пожалуйста, только за руку возьмите». Дазай закатывает глаза, но Чуя наперёд знает, что это значит. Чуя наперёд знает, за кем победа. Кого сегодня за ручку выводить будут. В зрачках его колется веселье, и Чуя хотел бы чувствовать себя так же. Хотел бы он смотреть на Дазая так же, хотел бы он, чтобы Дазай, как и он думал, отведут ли, или не коснутся даже... Чуя ощущает медленное прикосновение к себе – будто неловкое, словно горящее стыдом, но Дазаю не стыдно. Дазай наслаждется, и ни капли неловкости тут нет. Было что-то вроде такого в их первый раз, но сейчас... Сейчас Чуя только лишь надеется, что его доведут. – Ты течёшь, – с ласковой ухмылкой замечает Дазай, ведя пальцем по головке и смазывая каплю предэякулята. Чуя выгибает спину, дёргается, стонет низко – обтекающим шёпотом. И стон этот раскладывается в голове Дазая на протяжные звуки, на удовольствие, на желание, на невозможную бесконечность. Все прикосновения Дазая бесконечны, бесконечны, блять, нескончаемы... И то, как Дазай гладит его живот, тоже кажется вечным. Чуя смотрит на это потерянно, слепо ожидая чего-то, что Дазай сейчас даст ему. Но по ухмылке его видно – ничего. Ничего Дазай ему не даст. Он будет лишь мучать, лишь пытать, лишь оставлять на грани. Или даст. Руки его спускаются ниже, пальцы с нажимом проводят по бёдрам, и это безмолвный ответ – Чуя получит всё. Он выдыхает ожиданием, чувствуя удушливость вдоха. Ожидание невозможно. Ожидание равносильно смерти. Ожидание – смерть. И Чуя эту смерть радостно принимает, отвлекаясь на мимолётные касания Дазая. – Да дождался, дождался ты, успокойся, – довольно улыбается Дазай. – Как нетерпеливо. Как... Жестоко. Наконец-то. Чуя тоже хочет довольно улыбнуться, тоже хочет сказать что-нибудь – колкий ответ, который заколет Дазая насмерть. И от смерти бы этой спас только поцелуй Чуи. Взглядом он просит у Дазая поцелуя, но Дазай лишь приподнимается и оставляет мимолётный влажный след на лбу. И Чуя заколот. Чуя при смерти, но он совсем не против. Не может он быть против такой смерти. Если это только потому, что Чуя был нетерпеливым, то Чуя... Да он всегда готов... Да блять... – Пожалуйста?.. – шепчет он на выдохе, стараясь приподняться. Повязка неловко сползает к шее. Вдохнуть Чуя не решается. Вдруг... Вдруг Дазай решит насквозь проколоть. Вдруг тогда у Чуи даже шансов выжить не останется. Даже если Чуя поцелует его вновь – станет только хуже – Лежать, Чуя, – его губы вновь тянутся в улыбке. И Чуя бы даже назвал её нежной. Ни капли не колющей. – Знаешь, я никогда не видел кого-то, кто может выглядеть настолько горячо и смешно одновременно. Щёки Чуи краснеют потому что – смущает. Потому что в груди всё желает обрушиться – и это стыд, ни капли тут смешного. Чуя и сам желает обрушиться перед Дазаем, но это он давно принял. Это неловкая аксиома. Дазай... Может, Дазай тоже горячий. Он однозначно смешной – брал уроки у лучших клоунов мира. У кого он брал уроки сексуальности Чуя даже не подозревает. Знает только, что ученик превзошёл. Смазку Дазай вытаскивает из-под подушки, вновь усмехнувшись реакции Чуи. Подумаешь, не в первый раз видит смазку. Подумаешь, секс какой-то. Подумаешь, улыбка Дазая. Мелочь совсем. Он выливает смазку на ладонь, и касается ею члена Чуи, размазывая вверх-вниз. Ловит в ответ на это тихое шипение – и что-то колющее. Режущее немного. Куда-то меж рёбер. Возможно, чуть выше. Чуя тихо стонет – краснеет неловкостью, но взгляд не отводит. Взгляд отводить нельзя, ведь это значит проигрыш. Проиграть он, конечно, не против. Смотря в глаза Дазаю он только об этом и думает, если честно. Потому что невозможно. Потому что всё плавится и горит, и Чуя чувствует, что он стал восковой куклой. Что Дазай теперь скульптор. Что выбора у него нет – только лишь быть послушной восковой фигурой под его руками. Только лишь меняться, как того захочет Дазай. Только лишь делать всё, что ему вздумается. И под его прикосновениями Чуя изменяется – неловко делает всё, что Дазай повелит. Главное, чтоб холодом не повеял – воск застынет. А то Чуя без куртки сегодня. Чуя в принципе одна огромная неловкость. Сейчас расплавится. – Я тоже долго ждал этого, знаешь ли, – усмехается Дазай. Он усаживается на бёдра Чуи, притираясь о его член. И Чуя ничто. Чуя сплошная неловкость, помните? Он ещё не забыл сюжет этой восковой пытки. Если ждал, то нехрен было так тянуть. Если ждал, то... То для чего тогда всё это? Восковое нелепство. Заручкудержательная пытка. Чуя не скажет о том, что ему нравится. Что он дышать не может, пока смотрит на Дазая, что грудную клетку затопило странное чувство, которое... Которое, вроде, левобью зовётся? Вебовью? Люводью? Чуя не знает – ему известно только то, что чувство это появляется когда не надо. Появляется оно всегда, когда Дазай находится рядом. Когда лишь руку протянуть – и они слипшиеся восковые фигуры. Странная, конечно, сейчас поза у фигур этих... Но Чуе тоже нравится. Выглядит... Левобно? Вебовно? Люводно? Чуя не знает. Он ещё видит, как Дазай приподнимает бёдра и заводит руку за спину, явно намереваясь... – Подожди, а... – бормочащим шёпотом начинает Чуя. Нельзя же ведь так... Так быстро. Нужно растянуть время, и Дазая тоже нужно, и... И... Блять. Ну блять. – Что? – в усмешке приподнимает бровь Дазай. – Я всё утро в ванной был, если Чуя не заметил. – А... – Чуя нелепо моргает. Так вот почему Дазай всё утро в ванной проторчал. Так вот почему счета такие постоянно приходят – за те дни, когда они с Дазаем за ручки друг друга выводят. Чуя не успевает пробормотать что-нибудь вроде: «От тебя... Воняет очень вкусно. Да. Нравится мне. Можешь брать мои шампуни чаще». Не успевает он и дёрнуться. Не успевает он сделать ничего, как вселенная – его маленькая восковая вселенная – схлопывается. Ну или это Дазай обхватил пальцами член Чуи, вновь намереваясь направить его в себя. Он опускается медленно, будто с заботливой осторожностью – сломать боится. Чуя смотрит, краснея щеками, и не смеет отвести взгляд – никогда не смел. Чуе хочется вскинуть бёдра и ответно толкнуться, но он наперёд знает, что это пропащая идея. Что запрещено подобное – таковы правила восковой игры. Иначе нельзя держаться за ручки. – Хочешь быть во мне? – шепчет Дазай, и шёпот этот – глубоко. Глубже только Чуя хочет войти в него. Блять. – Хочешь кончить в меня? Он опускается медленно, и Чуя обречённо смотрит на то, как его собственный член оказывается внутри Дазая. Медленно, медленно, медленно... – Дазай... – Ох, у Чуи такое лицо... – строит он усмешку на губах. Резко останавливается, не двигается, не касается, убивает наповал, жестоко истерзает до самого сердца. – У самого-то... – шепчет Чуя, но сразу глотается стоном, слишком громким, чтобы сдержать его. – Ну-ну, мне кажется, ты не в том положении, – хищно улыбается Дазай и резко садится почти до конца, сразу поднимаясь. Он наклоняется к его лицу, чуть ли не целует его, выгибается так, что член выходит из него, и это нечестно, ужасно, неправильно. Дазай мог бы сразу сказать, что ненавидит его. Дазай мог бы сказать эту прекрасную правду, и тогда бы Чуя понял всю его жестокость. Но Дазай касается своими губами его, делает это с несправедливой трепетностью, кусает ему нижнюю губу и отстраняется с довольной улыбкой. И в улыбке его много чего: целые вселенные, галактики, весь чуин мир. И мир этот разрушается, потому что... Блять, да почему так жестоко-то?.. Мир догорает, оставляя после себя чёрные обломки, которые догорят как-нибудь потом. В следующем десятилетии. В следующем столетии. Когда всё человечество передохнет, тогда и мир Чуи изничтожится. Но мир Дазая тоже изничтожится с исчезновением всех людей, и Чуя просто знает, что Дазай не сможет без него в первую очередь. Чуя прекрасно знает. Любовь это. Блять. Чёртова любовь, заливающая все трещинки между слоями воска. – Дазай... – хрипло шепчет он. И в животе Дазая всё бурлит от этого вида, поднимаясь пожаром куда-то к груди. Губы у Чуи дрожат, полностью искусанные им самим, а с уголка рта скоро потечёт слюна. Дазай вытерет её. Потому что... Потому что левобь. Вебовь. Люводь, чёрт возьми. – Неужели так хочется кончить?.. – с напускным недоумением говорит он, чуть сжимая член внутри себя. – Д-да... Дазай, пожалуйста... – Тогда... Чуе самому придётся сделать всё своими красивыми бёдрами, – Дазай игривым стыдом отводит взгляд. На стыд этот Чуя не ведётся – это ложь. Чуя краснеет сам, чувствует приставучий румянец и хочет повернуть голову, чтобы Дазай не видел. Но Дазай, этот жестокий ублюдок, обхватывает его челюсть пальцами и заставляет смотреть на себя, только на себя. И Чуя смотрит. Он хочет умолять, хочет прошептать, чтобы Дазай сказал, что он красивый, хороший, полностью принадлежит ему. Дазай гладит ладонью его щёку, держит пальцы прямо на скуле и перманентно даёт понять – Чуя его. Во взгляде его Чуя растворяется, медленно тает, быстро умирает, подыхает, жалко издыхает, и самое ужасающее, что он не против. Это прекрасная смерть. Умереть, смотря на Дазая – лучший конец. – Дазай, пожалуйста... Я... – Просишь разрешения? – усмехается он, кусая губу. Чуя согласно мотает головой, стараясь толкнуться бёдрами. – Никогда не мог отказать тебе, – довольно вздыхает Дазай, поправляя чокер на своей шее. Поправляет так, чтобы Чуя точно заметил. И Чуя знает. Чуя прекрасно знает это, но ему хочется, ему так хочется, но нельзя. Он тихо стонет на первом толчке, выдыхая имя Дазая. Дазай в ответ тихо хмыкает, и это, видимо, какая-то новая борьба между ними. Одна из тысячи. Из миллиона. Не существует таких чисел. Правилами, наверное, будет предусмотрено неловкое держание за ручки и совместные прогулки по музею восковых фигур. На любую брошенную улыбку – ебучее смущение. На любое тихое слово – постыдный стон. Дазай опирается ладонями на его плечи, вдавливая в матрас. Ногти он тоже невольно вдавливает в его кожу, и Чуя уверен, что будет потом рассматриивать лёгкие царапины в зеркале. Чуя не знает, на чём сейчас нужно сконцентрироваться: на правилах ли их, на сжимающегося вокруг его члена Дазая, на тихих ли звуках, которые он издаёт. Хочется обхватить бёдра Дазая руками, но его ладони не позволяют этого сделать, прижимая ещё сильнее к кровати. Удачно за ручки подержались. Удачно в музей сходили – ну и странные тут восковые фигуры. Чуя дышит загнанно, смотрит с неловким желанием, стараясь толкнуться глубже. И он просто... Просто чувствует, понятно? Чувствует, что уже близко. – Постарайся ещё немного, – шепчет Дазай, и судя по тому, что он обхватывает рукой собственный член, Чуя может сказать, что Дазай тоже скоро кончит. Шёпот его был не приказом, не приглашением прогуляться за ручки. В голосе слышалась просьба – такую не уловишь запросто. Такую надо терпеливо выжидать с капканом. Такую надо выцеловывать до онемения губ. Дазай наклоняется к лицу Чуи и вроде вначале метит в подбородок – но получается быстрый поцелуй в шею. Получается так, что Чуя хочет больше, и Дазай это знает – кусает рядом с поцелуем, зализывает в нераскаянном извинении. Чуя чувствует, как ему в шею выдыхают тёплым воздухом, как оставляют жгущийся жаром засос – и ещё парочку, так, на удачу. Он сжимает пальцы на простыне и сглатывает, пытаясь не расплавиться. Скульптор решил поддать жару – ебучие печи. Жарит как. Жарит так, что ничего от фигур не останется – только лишь слившийся воск. Он хочет выдохнуть шепчущее «Дазай», он в принципе многое хочет многое сделать. Но получается лишь ускорить темп и ощущать, как Дазай насаживается встречными движениями. Ощущать жар вокруг – и смиренную смерть. Они кончают почти одновременно – сначала Чуя, вбиваясь в него последним толчком, а после Дазай, сжав зубы на его плече. Приходя в себя, Чуя чувствует тянущую боль от укуса, но Дазай тут же падает сверху, полностью закрывая своим телом. – Эй, Дазай, – тихо начинает он хриплым голосом. Сейчас бы... Сейчас бы за ручки подержаться... – Чуе всё ещё стоит помолчать, – хмыкает Дазай, пробираясь своими руками под спину Чуи и крепко обнимая, намертво прижимая к себе. И так, возможно, тоже неплохо. Возможно, Чуе так нравится. Ему и по-другому тоже нравилось. Ему вообще как угодно нравится, главное подержаться за... – Знаешь, как я хочу тебя сейчас заткнуть? – ухмыляется он, поддаваясь к Дазаю. – Насколько сильно я хочу этого? Руки свои он вдруг неожиданно находит поглаживающими волосы Дазая – до глупости нежно и осторожно, словно теперь он боится сломать. Словно есть что ломать между ними – восковые фигуры уже слиплись. Теперь ему не так жарко, и воск застыл. Осталось лишь отнести бесполезную груду на свалку. Осталось лишь дождаться конца света – и фигуры будут единственными, кто останутся в этом мире. Осталось лишь заткнуть Дазая, и... – Ты не хочешь, чтобы я затыкался, м? – чуть прикрывает глаза Дазай, довольная улыбка появляется на его лице. И то, как тянет он эту «м»... То, как Чуя хочет перенести чёртову «м» на свои губы... Чёрт. Не время ещё восковым фигурам отправляться на свалку. – Заткнись, – упрямо хмурится Чуя и поддаётся вперёд. «М-мгновенно». «М-мимолётно». «М-минутный поцелуй». И Чуе не понравилось. Совсем нет – Дазаю тоже. Отстраняясь, он облизывает губы и со смешинкой смотрит Чуе в глаза: «М-мол говорил же». И сейчас бы за ручки подержаться. Сейчас бы сделать так много всего, но Чуя лишь откидывает голову назад, намекая Дазаю развязать повязку, спустившуюся теперь на шею. (Дазай лишь тянет за неё, заставляя Чую поднять голову и вновь соединить их губы). (И Чуя довольно улыбается в поцелуй). (Ему совсем не нравится). – Может, мне стоит носить этот чокер чтобы все знали, что я... – Дазай усмехается, оттягивая пальцем кожаную ленту. – принадлежу тебе? «Получается, когда я носил этот чокер, то все знали, что я свой?». «Это... Такая тупая идея, Дазай». «Я даже не удивлён, что её озвучил именно ты». – Тупая идея, – цыкает Чуя. – Тебе понравилось, я ведь знаю, – фыркает Дазай. – У тебя щёки покраснели. – Перестань смотреть на моё лицо! – ему приходится оторвать руку от волос Дазая и закрыть свои щёки ладонями. Он не знает – то ли ему наврали, то ли он действительно краснеет настолько, что даже отходящий после оргазма Дазай замечает всё. Всё, что Чуя даже не старался скрывать. В любом случае, перед сном нужно снять чокер, и поэтому Чуя тянется руками к шее Дазая. И поэтому он, стараясь не вспоминать как одевал его, расстёгивает пряжку. Дазай прижимается щекой к груди Чуи, и непонятно, что он хочет там услышать. Кажется, восковое сердцебиение искусственного сердца. Кажется, за ручки подержаться хочет. Чуя ответно хмыкает, и непонятно, на что это ответ. Кажется, на желание подержаться за руки. Кажется, на биение сердца, из-за которого плавится воск между ними.