Под крылом у Серафима

Изуку уже давно понял, что этот мир прогнил до самого основания. Точно так же, как и его обитатели. Он просто уверился в этом, когда Томоко-сенсей прошла мимо небольшой группы учеников, окруживших лежащего на полу брюнета, лишь раздражённо цыкнув. К сожалению, взрослым было глубоко плевать на издевательства над единственным беспричудным учеником, пока это не переходило определённые границы и пока все записи с камер удалялись в тот же вечер. Очередной удар ноги по итак горящим рёбрам вывел мальчика из задумчивости. — Я с тобой разговариваю, дерьма кусок! Не смей меня игнорировать! Щека онемела от жара его причуды, когда ладонь встретилась с ней в пощёчине. Ну, хоть не кулаком. На самом деле, Мидория просто хотел, чтобы всё это наконец закончилось. Он хотел перестать существовать. Не умереть, ведь тогда его маме придётся залезть в долги ради того, чтобы организовать ему похороны. Мама. Расстроится ли она, когдаесли он умрёт? Она так давно не обнимала его. Иногда парнишке хотелось прижаться к ней как в детстве, получить ласковый поцелуй в лоб и заверения, что всё будет хорошо. Ничего хорошо уже не будет. Громко смеясь, хулиганы напоследок хорошенько пнули старенький жёлтый рюкзак, оставляя одноклассника на пыльном полу. Почему-то злиться у Изуку больше не получалось. Внезапно, при звуке удаляющегося смеха, пришло осознание, что его обидчики – просто дети. Дети, подверженные влиянию родителей и общества. А раз общество считало беспричудных мусором, то и они относились к нему, как к мусору под их ногами. Это принесло нечто вроде умиротворения в его сердце. Пусть всё тело болело после избиения, но такое простое знание позволило мальчику улыбнуться. Мысленно по коридору разнеслось негромкое: «Вы не виноваты... Я вас прощаю...» От, впервые за долгое время, спокойных мыслей Мидорию отвлекла нарастающая боль в глазах и спине. Жутко разболелась голова, глазные яблоки будто состояли из комочков раскалённой лавы, прожигающих тонкую кожицу век и переднюю стенку черепа, а позвоночник готов был расколоться на части так, чтобы было видно спинной мозг. Не выдержав, Изуку закричал, обхватывая голову руками и прижимаясь лбом к грязному дереву. — Эй, дерьмодеку, что, блять, происходит?! – Кац-чан был напуган. Его багровые глаза с ужасом наблюдали, как его пусть и нелюбимый, но одноклассник, извивается на полу, крича от боли. Тело онемело, язык будто опух и занимал весь рот. Нужно было позвать хоть кого-нибудь, но Катсуки не мог даже моргнуть, наблюдая, как ткань форменного пиджака Мидории резко сгорбилась. Раздался раздирающий сознание треск то ли костей, то ли ниток. Кровь брызнула во все стороны, заляпав большую часть коридора от пола до потолка и обдав горячими каплями четверых третьегодок. В лучах дневного света блеснули окровавленные крылья. Или четыре? Дети не успели рассмотреть точно – видение исчезло оставив разорванные пиджак и рубашку и совершенно целую кожу спины. Потерявшего сознание ребёнка забрала скорая, громко ужасаясь тому количеству крови, что покрывала стены, потолок и шокированных парней. Уже в больнице, куда срочно была вызвана с работы Инко Мидория, специалист по причудам – немолодой мужчина с двумя дополнительными парами рук – нервно пролистывал книгу за книгой, но ничего не находил. — К сожалению, данная причуда ещё не была зарегистрирована, – немного растерянно произнёс он, – Тебе повезло, парень, – обратился он к мальчику, спокойно сидящему на кушетке, – Ты можешь сам назвать свою причуду. — Она называется «Божья длань». Инко пугал тон её сына. Если раньше ребёнок и минуты не мог усидеть на месте, то сейчас он будто застыл, а на его губах сохранялась лёгкая умиротворённая, но совершенно чужая улыбка. Мальчик послушно сидел, сложив руки на коленях, пока его глаза были закрыты. Сам Изуку отказывался открывать их, утверждая, что его зрение перестроилось и ему теперь больно смотреть на кого-то прямо. Инко была в панике. Резко изменившееся поведение сына выбивало женщину из привычной колеи. — Вот как? Ты хотя бы немного понимаешь, что можешь делать? — Да, – раньше бы этот ребёнок прыгал до потолка от радости и непередаваемого счастья, но сейчас лишь пожал плечами будто бы даже незаинтересованно, – В сердцах каждого есть тьма. В моих силах позволить им избавиться от этой тьмы, – пространно протянул Изуку, выглядя при этом так пристально, что даже через не позволяющую видеть плотную марлевую повязку, которую он попросил наложить, чувствовался его взгляд. Вскоре специалист отпустил их. Всю дорогу до дома Инко не могла заговорить с сыном. Она чувствовала, будто язык прирос к нёбу, а мышцы челюсти одновременно атрофировались. Мальчик не возражал, да и сам не настаивал на разговоре, тихонько сидя на заднем сидении машины. — Я знаю, мама, – заявил ребёнок, не отрываясь от пейзажа за окном, – Не нужно притворяться, что ты меня по-прежнему любишь. Правда, сказанная ребёнком, звучала намного хуже, чем в её голове. Она давно уже заметила, что действительно охладела к собственному сыну. Это до сих пор пугало её. Она же мама. Как она может не любить своё дитя? Оказывается, может. — Прости, Изуку, – всхлипнула она, закрывая лицо ладонью, благо на светофоре горел красный свет, позволяя немного отвлечься от дороги. — Ничего. Не нужно плакать. Просто так случилось. Это она должна его утешать. До окончания учебного года оставалось всего полтора месяца.