Высокая мода

      — Аллах, как же я устала!       Элегантный клатч от Rodo полетел, погрохатывая увесистыми цепями, куда-то в сторону, под туалетный столик; девушка лениво глянула туда, будто желая удостовериться, что он не пропал в каком-то подпространстве, отправленный с ее силой и желанием довольно далеко, и, увидев его в темном углу, зачем-то махнула рукой, наверное, отвечая на свои же мысли, стоит его поднять или нет. Она прошла к самой кровати, по пути пытаясь расстегнуть платье, с которым и в нормальном состоянии кое-как справилась, раздраженно выдохнула, почти всерьез задумываясь над тем, чтобы избавиться от прилипшей к спине одежде путем грубого разрывания ткани, но слабо одергивая, убеждая себя, что не настолько она устала, чтобы таким образом избавляться от платья. Оставив застежку, свалилась на кровать лицом в подушку, уже нисколько не заботясь о том, в какое состояние это приведет ее наряд, ее прическу, над которой с утра трудилось несколько девиц, макияж, занявший еще больше времени, блаженно закрыла глаза, наконец расслабляясь.       Закрылась негромко дверь, щелкнул где-то рядом выключатель — наверное, загорелась одна из ламп, но в таком состоянии Ясмин не могла знать, какая именно, да и не особо это интересовало ее, — затем постель чуть прогнулась под весом чужого тела у ее ног, из-за чего каблуки, которые она успешно проигнорировала и не сняла, чуть отошли от пяток, повисли на носках. Почти тут же к ноющим щиколоткам осторожно прикоснулись, чьи-то холодные пальцы взялись за тонкую застежку и неспешно расслабили ремешок, туфли чуть ли не игриво потянули вниз, и, когда наконец ноги почувствовали необыкновенную свободу, пальцы ощутили, что между ними, оказывается, возможно пространство, что они могут шевелиться, ведь они буквально стали продолжением обуви когда это произошло, Ясмин с болезненным удовольствием простонала в подушку, из-за чего это вышло совсем тихо; послышался глухой удар где-то справа: от туфлей, должно быть, избавились так же, как девушка от клатча. Это даже побудило Ясмин вновь взяться за застежку платья, хоть в таком состоянии было бы еще сложнее раздеться, но ее мягко остановили все те же пальцы, из-за чего руки девушки безвольно свалились вновь на кровать, и, игриво пробежавшись по талии, прикоснулись к застежке.       Ясмин что-то пробурчала в подушку про то, что пора бы модельерам думать об уставших людях, ведь навряд ли в таких платьях девушки возвращаются раньше девяти домой, но в ответ ей прилетел лишь смешок: «Что-что?»       — Я говорю, — она через силу повернула голову, прижавшись щекой к подушке, признавая, что так лежать гораздо лучше, — что стоит сделать застежки проще. Предлагаю вернуться к пуговицам.       — Не думаю, что пуговицы облегчили бы задачу, — заметили серьезно. — Модельеры сделали бы их плоскими, а дырочки узкими, что с ними пришлось бы возиться столько же.       — У тебя тоже не получается? — лениво спросила Ясмин, силясь поднять голову, чтобы взглянуть, почему платье до сих пор не расстегнуто, но не смогла и не стала больше стараться.       — Что-то заело, ткань, думаю.       — Надеюсь, не кожу, — равнодушно произнесла девушка, как бы даже пожав плечами.       Перед глазами до сих пор стоял полупустой большой зал, что наполняла приятная музыка, эхом отзываясь в его затемненных углах, кружась вокруг сидений, вытянутых молчаливых фигур, прожекторов, которые озаряли высокий подиум и небольшое пространство рядом. Тот свет был холодного белого цвета, официальный, под который, кажется, попадешь — станешь гендиректором компании по добыче нефти или широко известной личностью, что не раскрывает ни капли информации о себе, всегда выглядит презентабельно, идеально, просто безупречно. Ряды заполнены десятками людей, почти все в черных очках, словно от яркого света прожекторов, хоть тот почти и не касался их, с красиво уложенными волосами, с чистыми белыми лицами, выражение которых было либо строгим, либо чуть презрительным, подчеркивающим всю серьезность данного мероприятия; скульптуры Древней Греции с совершенными фигурами и чертами лица. И модели, модели, модели…       — Почти все, — голос, вырвавший Ясмин из полусна, заставивший вновь открыть глаза и попытаться взглянуть на себя, чтобы словно проконтролировать процесс избавления от застежки. — Не больно?       Молча покачала головой, хоть из-за подушки была стеснена в движении, но, видимо, ее поняли, раз продолжили свое дело. Послышался какой-то щелчок — и бок ощутил свежий воздух, по коже пробежался приятный холодок, вырвавший из горла Ясмин новый стон, только уже громче и довольнее; она потянулась к лямкам своего иссиня-черного платья из вискозы от Armani, что красиво переливалось при холодном свете прожекторов, взялась, но так и не смогла ничего сделать, снова уронила руки на постель. Сзади послышался новый смешок, после чего безвольное тело девушки ласково перевернули на спину, чтобы, наверное, видеть ее лицо. Ясмин посмотрела в темные приятного медового цвета глаза, чуть прищуренные, на губы с еле заметными ранками, обвела взглядом все лицо, задерживаясь на каждой складочке, на неразличимой горбинке на носу, вытянутых скулах, покрытых темной щетиной, скользнула к волосам, уже растрепанным, несмотря на то что весь день были в идеальной укладке; сонно улыбнулась:       — А все-таки сегодня хороший день, да?       — Конечно, — хмыкнул склонившийся над ней, тем самым загородив светящую чуть ли не в самое лицо ей лампу. — Только выглядишь так, словно не будешь способна ни на какие активности ближайшую неделю.       — Неправда, — нахмурилась Ясмин. — Это просто с непривычки. Я же сильно волновалась, разве ты не понимаешь?       Это удивительное состояние, когда волнение тянет за собой буквально все эмоции, будто стараясь заглушить себя ими, бросает самые разные чувства в ее сердце, заставляя то радоваться, подобно ребенку, то поникать, сильно смущаясь людей вокруг, то гордо выпрямляться. Мысли быстро сменяли друг друга: Ясмин думала то о том, что, может быть, выглядит смешно или странно, то о том, какая она красивая, что ею все восхищаются, не могут отвести от нее взгляда; до его прихода она беспокойно приглаживала складки платья, трогала колье на дрожащей груди, заправляла локоны челки за уши и тут же возвращала на прежнее место, теребила цепь клатча. Такое все чудесное ее окружало, ни на секунду она не перестала восхищаться тем местом, подиумом, людьми рядом, своим внешним видом, но столь же сильно было и волнение; Ясмин простительно: впервые она находится не за кулисами во время показа, а в зале, сидит на первом ряду, что о многом говорит.       — Понимаю. Я же просто шучу, — ласково пригладил ее волосы, прилипшие к покрытому испариной лбу, завел назад, не скрывая любуясь родными чертами лицами. — Значит, тебе понравилось?       Девушка хихикнула, чуть выгнувшись вперед, снова взялась за лямки платья, но так и не потянула, словно ее тело резко потеряло сигнал от мозга и замерло, не понимая, что нужно делать дальше.       — Ну конечно! И зал, и люди, и модели, и наряды — все такие красивые! Быть в зале совсем не то же, что руководить процессом, и… мне понравилось сидеть в первом ряду, смотреть… — она откинула голову, — на девушек… и мужчин… улыбаться на камеру… говорить с… с… журналистами…       — Ты сейчас заснешь, — отозвалось серьезное из реальности. — Ну-ка…       Ласковые руки осторожно коснулись спины, приподняли девушку в положение сидя, видимо, чтобы помочь ей справиться ей с таким дорогим, но таким сложным платьем. Ясмин послушно вытянула руки вверх, не препятствуя одержимому столь благими намерениями, сонно протянула, расплываясь в улыбке:       — Знаешь, милый, мы столько в ЦУМе нарядов купили, что можно было бы провести собственный показ мод.       Громко ухмыльнулись, продолжая аккуратно стягивать платье с девушки, уже качающейся из стороны в сторону, перестав контролировать свое уставшее тело. Тогда Ясмин, будто уже видя сон, продолжила:       — Ты был бы жюри, я — моделью: все-таки… ты себе мало всего взял, но если я захочу, то и ты будешь моделью, а я… я… а я жюри… Как тебе идея?       — Восхитительная, — ответили явно с улыбкой, однако без иронии в голосе.       — Да? — обрадовалась девушка, почему-то вдруг открывая глаза. — Нужно подобрать красивые наряды… и в каждом поочередно выйти, а ты будешь сидеть и смотреть на меня, говорить, на сколько баллов я выгляжу.       — Ты думаешь, у меня хватит совести дать тебе меньше десяти из десяти баллов? — ласковая усмешка.       Ясмин капризно вытянула губки, забавно нахмурившись, отчего тонкие губы вновь сложились в умиленной улыбке, проговорила совсем немного заплетающимся языком:       — Ну Зейн, на время «показа», — девушка показала пальцами кавычки, — ты лишишься статуса моего мужа и будешь беспристрастным жюри.       — «Лишусь статуса», какие ужасные слова, — Зейн театрально приложил ладонь к груди, изображая из себя поверженного такими беспощадными формулировками.       — К тому же, я не поверю, что тебе понравились все-все платья, что мы купили, — добавила с важным видом Ясмин. — Наверняка какое-то ты считаешь вычурными, какое-то — неприличным, какое-то — мне не идущим: ты соглашался на все, а я не могу с первого раза попасть во все твои предпочтения.       — Почему нет? — усмехнулся мужчина.       — Зейн, я же хорошо тебя знаю, — фыркнула девушка. — Потому «показ» — отличная возможность тебе высказаться насчет всего этого. А я обижаться не буду: мое мнение все равно не изменится.       Он почти полностью стянул с Ясмин платье, но она вдруг схватилась за ворот, опустила ткань, чтобы видеть мужчину, застыв в забавном положении: полуголая, с черным нарядом, обернувшим ее голову будто платок, при том, что Зейн продолжал держать лямки, однако остановился, не стал дальше тянуть, позволяя сделать свой непокорной жене то, чего она хочет.       — Я не шутила, — проговорила она, чудно сверкая глазами. — Хочу показ мод «на дому». В нашем случае — «на отеле».       Мужчина игриво склонил голову набок, не в силах не улыбаться Ясмин, полусонной, уставшей, но загоревшейся вдруг идеей провести показ прямо здесь и сейчас, плюнув на свое желание спать, на его. Наверное, именно это и нравилось Зейну больше всего в ней — она сильно повзрослела из-за всего произошедшего в Сефере и Бразилии, при этом ее искренность, задор, энергичность, эта бьющая через край жизнь, которой она когда-то добровольно поделилась с Зейном, остались с ней, никогда не покидали; ничто ее не сломает, ничто не заставит отступить, какие бы препятствия на пути ни встретились.       — Ясмин, ты заснешь в любую секунду, — ласково произнес он, чуть приблизившись. — Давай спать, а завтра — целый день показа.       — Зе-е-ейн, — жалостливо протянула Ясмин, прекрасно зная, что делает. — Я недолго, правда. Буквально, — она показала одну руку с вытянутыми пальцами, — три, нет, четыре наряда — и пойдем спать.       — Почему именно сегодня? — вздохнул Зейн, наконец отпустив лямки ее платья.       — Потому что я пока помню походку нескольких из моделей.       — Выучила? — хмыкнул он, скрестив руки на груди.       — Мне очень понравилось, — Ясмин смущенно улыбнулась. — Мне бы хотелось так элегантно ходить в реальной жизни.       Мужчина свел брови к переносице, с легкой, незлой насмешливостью улыбнулся, мол: «Ты уверена, что тебе это нужно?» — из-за чего девушка тихо хихикнула, сама зная, что с ее походкой все в порядке, а как модели в реальной жизни не ходят даже сами они, произнесла тише прежнего, пытаясь надавить на любовь мужа к ней, его безотказность ей почти в любом вопросе:       — Ну пожалуйста, милый. Несколько нарядов — и все.       Зейн склонил голову к груди, играя убитого наповал, медленно кивнул, вынужденно соглашаясь на затею жены, хотя та видела, что ему понравилась идея и сон для него не столь важный аргумент за то, чтобы провести «показ» позже, пускай он пытался убедить в этом Ясмин. Девушка радостно хлопнула в ладоши, вскочила с кровати, чуть не упав из-за платья, колпаком оставшегося на ее груди, но удержала равновесие, повелительно произнесла, что при таком ее виде казалось крайне забавным:       — Отвернись и закрой глаза. Жюри еще не должны видеть моделей.       Мужчина, пряча улыбку, вновь кивнул и послушно зажмурился, поудобнее устроившись на их широкой кровати.              Девушка, довольно улыбнувшись, спешно стянула с себя платье, бросила куда-то в сторону, нисколько не заботясь, что, может быть, оно помнется, порвется — все равно, сейчас есть нечто поважнее. Кинулась к шкафу, чуть не споткнувшись об угол кровати, что мужчина уловил и дернулся в ее сторону, почти что открыв глаза, но Ясмин смогла заверить его, говоря громко, словно Зейн не только ничего не видел, но и не слышал, что все в порядке, распахнула дверцы, будто даже выгнувшиеся вперед, настолько много одежды там было, быстро, потому как все-таки уважала желание мужа поспать и сама была не против сна, начала перебирать. На пол почти тут же полетели неугодные варианты, которые стоили, может быть, и дороже того, что неосознанно хотела найти Ясмин, но на такие мелочи взбудораженная и, удивительно, одновременно сонная девушка не обращала ни малейшего внимания, перебирала шкаф, перебирала, присматриваясь к каждой вещице, словно видя это все в первый раз.       — Можете пока, господин жюри, — сказала с некоторым пафосом девушка, ни на секунду не останавливаясь, — объявить о начале показа и о главной модели сегодняшнего шоу.       Зейн молчал секунд пятнадцать, из-за чего Ясмин уже было подумала, что он упрямится и не хочет говорить подобное, принимая не все правила их игры, но затем же, прокашлявшись, произнес высокопарно, что не могло не заставить Ясмин усмехнуться:       — Дамы и господа! Прошу вашего внимания. Мы с вами находимся на самом элитном показе из возможных, который подарит вам незабываемые эмоции и ощущения! Я, ваш несменный ведущий и главный жюри сегодняшнего шоу, рад представить вам нашу звездочку, модель, самую обаятельную девушку из всех, кого вы когда-либо знали, итак!..       Вдруг замолчал, на что смущенно улыбающаяся Ясмин, заслушавшаяся лившихся комплиментов, которые, знала, шли из самого сердца ее мужчины, удивленно выгнув брови, глянула в сторону мужа, сохраняющего свое положение, спросившего негромко, словно действительно был перед огромной публикой:       — Возьмешь себе какой-нибудь псевдоним?       — Среди людей я известна как Джавхара, — произнесла девушка, стараясь звучать как можно более насмешливо, вживаясь в роль модели, хоть происходящее ее ужасно веселило. — Ясмин. Так и представляйте.       — Итак, Джавхара! — провозгласил Зейн. — И первый ее образ, что, несомненно, повергнет вас в шок… она представит сама.       «Хитрый какой», — ухмыльнулась она, наконец выуживая из одежды то, что, похоже, искала все это время, прикладывая висящее на вешалке платье к себе, словно оно, уже купленное, могло ей не подойти сейчас, кивнула своим же мыслям и, повертевшись перед зеркалом еще секунд десять, наконец шустро надела наряд, произнося торжественно:       — Образ «Vampire».       Зейн чуть обернулся к ней, проследил взглядом внимательных глаз, как Ясмин в своем «Vampire» платье, удачно названном именно так — алое, броское, с черными вкраплениями, напоминающими паутину и силуэт крыльев летучей мыши, — неспешно ступает вперед с вытянутой ноги, вильнув бедром вбок, видимо, только пробуя походку модели, и, поняв, как это нужно делать, уже смелее быстро идет вперед, выпрямив спину и взмахивая руками в ритм ходьбы; она обогнула кровать и встала прямо перед мужем, уперев руки в боки, горделиво приподняв подбородок, смотря поверх головы мужчины, как это делали те красивые девушки, выходящие из-за кулис, останавливающиеся на краю подиума и уходящие обратно.       И взгляд, которого Ясмин почти даже перестала смущаться, с особенным удовольствием мазал по оголенным пухлым плечам, по которым рассыпались звезды-родинки, спускался по рукам, к тонким пальчикам, чуть сжимающим алую ткань наряда, перетекал со сладкой неспешностью на складки платья на талии, тянулся к чуть выпуклому животу, чтобы подняться к соблазнительно вздымающейся груди, протечь вниз, скользнуть по широким бедрам, пухлым ногам, при этом будто спиралью закручиваясь вокруг них в немом восторге, наконец, лечь на ступни, резко взмыть к самым глазам, искрящимся в приятном полумраке, что царил в номере, воплощению всего существующего на Земле тепла и гораздо большего.       Зейн молчал секунд пятнадцать, в которые Ясмин, играя свою роль до конца, даже не шевельнулась, всеми силами подражая античной статуе, коих она навидалась за время их пребывания в Италии, после чего мужчина, видимо, справившись с легким наваждением, которое его жена уже умела хорошо различать, произнес все так же пафосно, официально, подобно всем жюри и ведущим нешуточных шоу:       — Образ «Vampire»! Вы только взгляните, каков фасон, какая ткань — модельер постарался на славу, в этом нет сомнений. Мы видим много современных тенденций — готичность, о, конечно, многие из вас знают это направление. Это только входит в моду, но посмотрите, какое произведение искусства уже перед нами.       Он говорил это, не отрывая взгляда от ее лица, от чего Ясмин постоянно расплывалась в улыбке, которую тут же прятала, старательно изображая из себя холодную ко всем и всему модель; помолчал несколько секунд и произнес уже тише, словно с придыханием:       — …И я сейчас не только о платье.       Зейн хотел было встать, но сдержал сам себя, остался на месте, чуть сжав простынь рядом, улыбнулся как можно более спокойно, тщательно скрывая чувства, что не могли не загореться в нем при виде его красивой жены, чтобы походить на бесстрастного жюри, о чем и просила Ясмин:       — Я думаю, и со мной все согласятся, этот образ достоин десяти из десяти.       Девушка хитро прищурилась, смахивая с себя образ модели, прошептала почти злорадно:       — А вот и неправда! Я знаю, это платье тебе не по душе.       — Почему? — мужчина изобразил удивление, поддерживая игру Ясмин и также говоря совсем тихо, будто они на серьезном мероприятии, прячут разговоры о технических вопросах от ничего не подозревающих зрителей.       — Как почему? А это? — она показательно взяла двумя пальцами декольте и немного оттянула вперед, с некоторым удовольствием заметив, как Зейн напрягся на мгновение. — А это? — наклонилась, зная, что так не спрячет одну из главных прелестей своего тела, дернула за лохматый край короткого платья. — Ты меня так на улицу не выпустишь.       — У тебя так много предубеждений на мой счет, — заметил мужчина с легкой улыбкой. — О времена, о нравы.       — То есть, я могу так ходить? — усмехнулась Ясмин, вновь оттянув ткань платья, откровенно играясь с воображением мужа.       Конечно, он уже видел ее обнаженной, более того, может похвастаться, что знает на ощупь каждый миллиметр ее полного тела, особенно хорошо все помнят его губы, прижимающиеся прекрасными ночами к шее, острым ключицам, скользящие вдоль живота, зацеловывающие грудь, покрывающие нежную кожу багровыми отметинами, от которых молодая жена просто сходила с ума, ласкающие самые интимные места, о которых неприлично говорить в культурном обществе. Конечно, но разве это означает, что он уже не может терять голову от одной мысли о ее прекрасном теле?       — Разве я тебе запрещал? — Зейн постарался выглядеть возмущенным, но от его ненатуральной игры девушка даже прыснула, не сдержавшись, на что он вновь улыбнулся.       — Значит, десять из десяти? — коротко прокашлявшись, уже громко, как бы высокомерно, подобно тому, как должны обращаться широко известные люди с другими, спросила Ясмин, задрав подбородок, вновь подперев бока руками.       — Безусловно, Джавхара, — он тут же следом за ней наделал маску жюри, хотя тепло в его янтарных глазах было невозможно не разглядеть. — Что ж, проводим нашу модель под бурные аплодисменты!       И показательно захлопал, имитируя рукоплескания целого зала, увы, лишь выдуманного ими обоими, провожая томным взглядом, чего не сумел скрыть даже при такой умелой игре в беспощадного судью, жену, красиво ушедшей за его спину вновь к шкафу с одеждой. Увидев, как Зейн закрыл глаза и отвернулся, потакая Ясмин, кинулась к разбросанным нарядам, кажется, вспомнив, что один довольно хороший невежливо кинула в кучу, зарылась в нее носом, сгорая от нетерпения поскорее надеть это. Наконец найдя нужное платье, подумав о том, как его правильно носить, секунд десять, и, злорадно ухмыльнувшись, очень хорошо зная своего мужа, оттого безумно желая растравливать его, шустро расстегнула бюстгальтер и, прицелившись, метко кинула его прямо рядом с Зейном, тут же отвернувшись на случай, если он вдруг, пораженный, невольно обернется в ее сторону. А ему еще рано это видеть.       Пока Ясмин разбиралась с застежкой, мужчина все молчал, но, девушка знала, в это время разглядывая расчетливо кинутую ему вещицу, произнес наконец довольно спокойно, что у Ясмин кое-как не вызвало смеха:       — Неужели это то красное платье?       — Оно не красное! — обиженно заявила его жена, с еле слышным кряхтением натягивая наряд. — Оно такое, кирпичного цвета.       — Что ж, тогда я знаю, как тебя объявить.       — «Вас», господин жюри, — надменно заметила Ясмин, невольно припоминая их первый поцелуй, когда она начала обращаться к нему на «ты», а он — нет, — «вас».       — Вас, Джавхара, — не стал он прекословить, проговорил громче, вновь обращаясь к публике: — Дамы и господа! Второй образ нашей несменной Джавхары — «Лисье пламя»!       Девушка расплылась в довольной улыбке, принимая, как же хорошо это звучит и подходит тому, как она выглядит, расплавила складки на пышном платье и, вновь гордо подняв подбородок, с правой ноги уверенно пошла вперед, прямо к Зейну, как она уже успела признать, лучшему жюри, резко остановилась перед ним, из-за чего многослойная юбка совершила в воздухе привлекательный пируэт.       Платье в целом, на самом деле, было красивым, но довольно обычным, расшитым светлыми цветами наподобие ландышей; главная особенность его была именно в том, что носить бюстгальтер с ним было просто невозможно, потому как вырез был не просто широким — он чуть ли талии не достигал, а ткань была совсем чуть-чуть прозрачная, сквозь которую лишь угадывался силуэт привлекательных изгибов пышной груди девушки.       Зейн долго молча рассматривал, нет — мазал взглядом по платью, стараясь задерживаться не только на буквально выпрыгивающей из платья груди жены, но и на талии, где ткань была еще более прозрачной, сквозь которую виднелись милые складочки, и щиколотках, совсем немного приоткрытых из-за длинной юбки, хоть было довольно тяжело не всматриваться в медленно вздымающиеся округлости, не рисовать у себя в голове, что скрывает эта лишняя недостаточно тонкая ткань, не желать прижаться к ним ладонями, губами… О, неужели Ясмин такая жестокая, что будет мучить своего мужа?       — То есть, — проговорил он неспешно, — по твоему мнению, это платье мне не понравилось?       — Я это и пытаюсь выяснить, — девушка почти добродушно улыбнулась. — Просто… ну, знаешь, у него такой широкий вырез, а ты у нас человек такой… такой…       — …Старый? — подсказал Зейн, ухмыльнувшись, положив ногу на ногу.       — Не-ет, — отмахнулась его жена. — Такой… считающий, что подобные наряды вызывающие.       — Не считаю это плохим в ста процентах случаев, — он пожал плечами. — В конце концов, красивая одежда производится именно для того, чтобы привлекать внимание.       — Но, — Ясмин хитро улыбнулась, проводя рукой чуть выше груди, — разве это привлекает внимание не к определенной части тела?       Мужчина вдруг поднялся с кровати, даже не сделав ни шага, оказавшись к девушке на очень маленьком расстоянии, до их свадьбы — непозволительно близком, что обычно приводило ко всякого рода, как Зейн считал, ошибкам, приблизился к ее лицу, глядя прямо в глаза, уже пылающие этим опасным огнем, заставляющим людей сдергивать друг с друга одежду, зацеловывать тела в упоении, в экстазе, вырывающим из горла красноречивые стоны, о, он очень хорошо уже знал этот огонь, на него же, увы, отзывалось и пламя внутри мужчины, хотя каждую секунду после того, как Ясмин решила сыграть в показ, оно и так усиливалось, становилось все больше и больше.       — Что такое, господин жюри? — тише спросила девушка, склонив голову набок, улыбаясь так сладко, соблазнительно, словно специально приковывая внимание мужа к своим губам. — Что-то хотите сказать лично мне, чтобы наши зрители не слышали этого?       Опасную игру затевает. А вроде бы говорила, что хочет спать.       — Хочу, — медленно кивнул Зейн, став еще ближе, соприкоснувшись носами с женой. — Хочу сказать, что был бы не против сорвать с вас сейчас это платье.       Ясмин, отстранившись, притворно рассмеялась, хоть мужчина видел, как за секунду до того у нее предательски сбилось дыхание, выдавая то, что желания супругов удивительно схожи:       — Неужели такое плохое?       — Что вы, — Зейн покачал головой. — Я бы поставил девять баллов из десяти.       — Где это произведение искусства потеряло этот несчастный балл? — девушка правдоподобно изобразила печаль на своем удивительном мимикой лице.       — В игре с жюри, — негромко проговорил мужчина, ухмыляясь, нехотя вновь присаживаясь. — Последний образ.       — Вы так хотите спать, господин жюри, — фыркнула Ясмин, грациозно отходя вновь к шкафу. — Вы что, не выспались за все эти дни?       — За какие дни, уважаемая Джавхара? — ласково поинтересовался Зейн, не поворачиваясь.       — Я слышала, вы приезжий, вы не итальянец. Ах, извините, но я бы заподозрила в вас итальянца в последнюю очередь. На русского вы и то больше похожи.       — Могу ли я считать это комплиментом?       Девушка ухмыльнулась, нервно перебирая кучу одежды, чувствуя потребность надеть наряд как можно быстрее еще более остро прежнего; она уже ощущала тяжесть внизу живота, которую невозможно было ни с чем спутать или принять как знак чего-то иного, потели ладони, лицо горело, хоть, судя по отражению в зеркале, девушка держалась и даже на каплю не краснела, пускай все тело пылало, охваченное пламенем вожделения. Прошло уже несколько месяцев с их свадьбы, с их первого секса, конечно, чуть-чуть больше, но до сих пор не нашлось ничего, возбуждающего Ясмин сильнее страсти во взгляде мужчины, его горячего шепота, натянутых в области паха брюк.       — Как хотите, господин жюри. Предупреждаю, следующий образ объявляю я.       — Конечно. Ведь я и понятия не имею, что на вас будет.       — Я бы сказала, но… — «тогда показ будет вынужден резко прекратиться», — не получится моего сюрприза вам.       — Мне? Ах, — Зейн театрально приложил ладонь тыльной стороной ко лбу, — чем же я обязан вашему вниманию?       — Я принимала участие во многих показах, но еще никогда в жюри не сидел столь… — улыбка невольно показалась на ее лице, и нечто затрепетавшее в ее сердце смогло затмить страсть, — обаятельный, прекрасный мужчина, — и огонь вожделения поднялся с новой силой, — заявляющий, что сорвал бы с меня платье.       — Вам нравится, когда вам говорят подобное? — громко ухмыльнулся. — Буду знать.       — «Буду знать»? — будто удивленно переспросила Ясмин. — Вы рассчитываете, что мы с вами еще встретимся?       — Если вы не уедете сразу после показа из Италии, мы могли бы с вами провести немного времени вместе. К тому же, я слышал, мы с вами из одного города.       — Да? — улыбнулась девушка, наконец доставая из кучи нужный наряд. — Сядем вместе в самолете?       — Мы с вами летим в бизнес-классе, так? Бутылочка шампанского, тишина вокруг, лишь наши смешивающиеся дыхания, прикосновения, сперва безобидные, к рукам, к лицу, затем к груди, животу, а так все ниже, ниже, ниже…       Ясмин тут же прижала ладонь ко рту, чувствуя, как все тяжелее становится дышать, как сладко сдавливает сердце, вспоминая, как они летели в Милан — именно это описывает наглый мужчина, как они, действительно, сперва расслабились, выпив буквально несколько бокалов слабого алкоголя, мило общаясь, затем как-то стали гладить друг друга по волосам с неловкими смешками, лицу, потом уже тайком пальцы ненастойчиво сжимали мягкую пышную грудь, наслаждаясь громким сердцебиением в ней, чтобы в конечном итоге спуститься к ремню штанов, быстро расстегнуть его и буквально стечь рукой за нижнее белье… Интересно, до какой поры они перестанут оправдывать все это тем, что «они еще же молодожены»?       — Я приличная девушка, господин жюри, — горделиво заявила Ясмин, хоть голос дрогнул. — За кого вы меня принимаете?       — Только с вашего разрешения, драгоценная.       Наконец надела, предварительно, конечно, избавившись от нижнего белья, посмотрела напоследок на себя в зеркало, кажется, возбуждаясь от одного своего вида, мотнула густой копной своих волос, натягивая чуть снисходительную улыбку, резко развернулась и медленно пошла к Зейну, говоря негромко, с большими паузами, зная, каков эффект будет от ее слов на мужа:       — Итак, образ — «Сказка на ночь».       Остановилась перед ним, расставив ноги на ширине плеч, позволяя рассматривать яркие цветы, красиво вышитые на прозрачной светло-розовой ткани, вглядываться в ее мелкую сеточку, сквозь которую только при большом желании, которого хитрая дикарка и добивалась, можно было разглядеть все то, что она посвятила своему мужу: и алеющие холмики на пухлых грудях, и легкий пушок на соблазнительном уголке тела, — ведь теперь же в коллекции было представлено первоклассное нижнее белье с пеньюаром, падающим до самых колен.       И ее жюри рассматривал, вновь замолчав при появлении своей главной модели, невольно чуть прикусывая и облизывая пересохшие губы, когда взгляд примыкал к ямочке в ключицах, плавно стекал по ложбинке, резко поднимался, чтобы таким же образом исследовать саму грудь, задерживаясь на становящихся с каждым мгновением все четче, тверже, из-за чего ткань поднималась, подчеркивая состояние девушки, алых сосков, слишком хорошо видных через полупрозрачную ткань, гладил по прошедшей вдоль живота к самому пупку ямочке, где проходился по короткой декоративной юбочке, больше похожей на перья, будто бы двоился и мазал по лобку, покрытому легким пухом, спускался по пухлым бедрам, украшенным растяжками, к лодыжкам и так же медленно поднимался вновь к шее. И он больше не мог сидеть, он вновь поднялся на ноги, став к своей жене еще ближе, чем в прошлый раз, так, чтобы касаться торсом ее груди, совсем немного выпуклого живота, чувствовать на своих губах ее горячее дыхание и опалять ее своим, касаться ее носа своим, вглядываясь в ее глаза, в губы, пухлые, такие манящие, все такие же желанные, как в тот день, когда они впервые поцеловались, смотрел на осыпанные родинками плечи, на грудь, что вот-вот начнет плавиться под его взглядом, не мог перестать, все смотрел, смотрел, словно видел в первый раз, вроде улыбался, но атакующие его чувства опускали уголки его губ, на которые глядели так же внимательно, впитывая в себя стекающее с них горячее дыхание. И она мягко коснулась его груди у самых ключиц, взялась за первую пуговицу, за вторую, на самом деле, не замечая того, что делает, просто следуя указаниям своего тела, лучше знающего, что нужно сейчас девушке от мужчины, расстегнула его рубашку до ложбинки, где уже показывались мелкие волосы, остановилась, положив ладони на прерывисто вздымающуюся грудь, изогнув губы в хищной ухмылке, хитро прищурилась и, бегло глянув вниз, как кошка мурлычет, прошептала:       — От сна уже и следа не осталось, да?       — Ага.              Ясмин с готовностью сжала его плечи, зная, что Зейн ее тут же подхватит под коленями и, поглаживая трепетно, но чуть нервно из-за вырывающегося наружу возбуждения упругие ягодицы жены, развернется и мягко уложит на кровать, чтобы затем, застыв на секунд десять, в которые будет неотрывно смотреть в ее глаза, в которых будто пылало покрытое сочно-зеленой травой поле, прижаться к ее губам в страстном поцелуе, плотно прижавшись к ее телу, трепещущему от сбивчивого сердцебиения внутри, которым мужчина бессознательно упивался. Сжал ее талию, несмотря на пухлость ее тела, почти что уместившуюся в его обе ладони, большими пальцами надавил на привлекательную ямку вдоль живота, медленно провел, оставляя за собой буквально горящий след, от самых ребер к пупку, мазнул к резинке нижнего белья, чтобы уже там, желая сорвать остатки одежды, но сдерживаясь ради того, чтобы раззадорить их обоих, перетек ладонями полностью на живот и чуть сдавил, вырывая из горла жены тихий стон, тут же схваченный губами мужчины. Ясмин сильнее сжала плечи Зейна, отчего он почти незаметно выгнулся вперед, сердито прошептала:       — Опять играешься.       — Могу себе позволить, — так же тихо ухмыльнулся.       — Наверное, мне надо было голой выйти, чтобы ты сразу сорвался… — протянула она, выгибаясь в спине от приятных восходящих надавливаний на ее живот.       — Попробуй в следующий раз.       Кое-как дали договорить: к губам вновь прижались в жадном глубоком поцелуе, укравшем у мужчины дыхание, заставившем задохнуться, оттого — сильнее надавить на хрупкое тело ненасытной жены, чтобы чувствовать безумно быстрое биение ее полного к нему любви сердца, чувствовать, как она начинает ритмично плавно чуть двигаться вперед-назад, прижимаясь к его груди своей, из-за чего теперь ткани, ее стягивающей, просто не ощущалось, лишь пеньюар, облегающий ее округлые плечи, и резинка нижнего белья под настойчивыми пальцами постоянно напоминали, что еще к самому замечательному молодожены не перешли. Но Ясмин, буквально ловля мысли мужа еще до того, как они приходят ему в голову, убрала руки, чтобы нетерпеливо стянуть с себя пеньюар, в чем Зейн не стал ей препятствовать, даже немного приподняв ее, чтобы было удобнее. А вот избавиться от бюстгальтера не позволил, тут же перехватил ее запястья, из-за чего Ясмин, потеряв опору, вновь упала на кровать, на его руки; одного прикосновения их к оголенной коже было достаточно для того, чтобы пламя в ней поднималось выше, для того, чтобы она, оказывая сопротивление своему чересчур властному мужу, задергала руками, пытаясь сбросить с них его цепкие пальцы, уже начавшие поглаживать сейчас нежную кожу, пытаясь пробраться к петелькам, будто других сложностей в избавлении от нижнего белья не будет.       Ясмин, чувствуя, как все тяжелее дышать от их близости, от предчувствия долгой ночи, тихо рассмеялась над тем, как они борются за эти несчастные петельки:       — Ну Зейн, какой ты противный! Ты же знаешь: я пожелаю — тебя уже ничего не сдержит.       — А сейчас не желаешь? — горячий шепот на ухо.       — Даю фору.       Зейн также рассмеялся, хоть прекрасно знал, что это так, что стоит ей простонать громче, сказать что-то такое ласковое, нежное и в то же время страстное, протянуть его имя, чтобы эхом долго отзывалось в стенах полутемного номера, что он, кажется, властвует над ее телом, а она — над ним. Позволил ее изящным пальцам добраться до петелек и шустро — положение неудобное, но и Ясмин на опыте — их расстегнуть, выбросить руки в стороны, зная, что мужчина не сдержится и захочет сам стянуть с нее лиф. И он сделал это лишь рывком сильной руки, почти и не отодвигаясь от жены, не смог не посмотреть на освободившуюся от такой лишней одежды грудь, хоть в памяти уже закрепился четкий ее образ. О, этот жгучий взгляд, от которого у Ясмин спирало дыхание и тянуло внизу живота, лишь от которого хотелось выгибаться, извиваться под пышущим жаром телом, громко стонать его имя, от чего он всегда сходил с ума; она закинула руки над головой, предугадывая желание мужа сжать их в запястьях, чтобы не позволить девушке больше ничего сделать, смотреть, впитывать, впитывать это в себя, позволять пламени внутри терзать сердце и легкие, желать прижаться губами, покрыть темными отметинами всю поверхность, в том числе и твердеющие соски, которые, он знал, уже начинали совсем слабо болеть. Но Зейн сдержался, вновь припал к губам, которые Ясмин с удовольствием поймала; ей самой безумно нравилось, когда муж вот так перехватывал ее руки, когда она могла лишь выгибаться и стонать, не выпрашивая ласку, но возбуждая его сильнее, добиваясь того, чтобы его прелюдия, что он так любил, как всегда резко оборвались и…       И она специально громко дышала в его губы, повторяя одно-единственное имя, напирала своей оголенной грудью на его, ерзала под его бедрами, уже чувствуя животом, как сильно он хочет ее, продолжала свои плавные недвузначные движения, сгорая сама и без сожаления сжигая его, охваченного страстной любовью к ней, принимала со стоном опаляющие долгие, жадные поцелуи в грудь, извивалась, когда язык очерчивал алую кайму сосков, скользил к шее и возвращался, будто запоминая каждый миллиметр ее восхитительного тела, но ни слова не проронила больше о том, чтобы он перестал терзать ее, чтобы закончились наконец эти прелюдия, от которых у обоих уже кружилась голова, зная, как он сам сходит с ума от этого, как хищник, что все ходит вокруг своей жертвы, никуда и не убегающей от него.       Ясмин могла бы сжечь Зейна, но с этим он сам неплохо справлялся.                     Когда-то, спустя неделю-две после их помолвки, ведя девушку, ради смешных приличий придерживающую полотенце на груди, словно есть что скрывать перед ним, мокрую, разгоряченную, раскрасневшуюся, идущую на носочках, словно по тонкому канату, а не ковру в его, в их доме, за руку из ванной, в которой скрылись на некоторое время ото всех и всего, Зейн с усмешкой сказал о том, что даже сексом они занимаются красиво, не говоря уже о том, как ведут себя при людях, как общаются друг с другом даже наедине, как целуются, ведь в их страсти нет животности, дикости. Мужчина не стал договаривать, что только с ней выходит так: он получает не только плотское удовольствие, но и… кажется, правильнее всего было бы назвать его эстетичным. Никогда бы Зейн не подумал, что будет думать об утолении жажды телом как о произведении искусства, восхищаться и ее, и своими движениями, ведь все то множество девушек, что согревали его постель, но не сердце, оставались просто девушками. Они красиво выгибались под ним, широко открывая рот, стонали его имя, двигались с ним в унисон, но в этом не было ничего очаровывающего, особенного: просто девушки, в которых вошел просто мужчина. Здесь же все было иначе: большее наслаждение Зейн ощущал не от самого процесса, а от вида Ясмин, от ее гибкого пухлого тела, от трепета ресниц, за которыми скрываются смотрящие с такой любовью глаза, от приоткрытых губ, с которых слетают громкие выдохи и тихие стоны, от испарины, покрывающей ее лоб и плечи, от вида того, как ей хорошо с ним; он восхищался и собой, своим преображением рядом с ней, когда взглядывал в зеркало, что могло висеть совсем рядом с местом, где они схватили друг друга, не видел себя прежнего, лишь воплощение сильных чувств к этой девушке.                     Выгнулась в спине еще больше, надавливая животом на его твердый бугор, прижимаясь грудью к его лицу, чтобы не мог больше сдерживаться, чтобы, продолжая одной рукой сжимать ее запястья, другой потянуться к ремню, нервными движениями попытаться быстро расстегнуть его, хоть так это было делать крайне неудобно, из-за этого воспламеняясь еще больше, дразня и Ясмин, внимательно, с придыханием наблюдающей за этим, сдаться, позволить его более ловкой жене буквально одним движением, каким он, вероятно, и снял с нее бюстгальтер, отбросить концы ремня в стороны, быстро расстегнуть молнию; выполнив свое, она вновь сложила руки над головой, позволяя Зейну ощутить, что процессом руководит он, хотя оба знали, что все совсем наоборот. «А рубашку снять?» — с печалью в голосе прошептала девушка, которой особое удовольствие доставляли шутки над тем, что Зейн не особо любил раздеваться — какой благоразумный мужчина, — проникновенно заглядывая в его глаза, зная, что он не может ей препятствовать. Он вновь убрал руки, справляясь теперь со своими брюками, позволил своей жене вытянуть руки, нетерпеливо расстегнуть пуговицы на его рубашке — он был прав, говоря, что они не облегчили бы задачу, если бы весь мир разом решил сменить молнии на них, — чтобы затем прижать ладони к его горячей чуть осыпанной волосами груди, мазнуть к прессу, чуть надавить и тем самым вынудить мужчину ускориться.       Ясмин качнула бедрами вперед, как бы показывая мужу, что ему еще предстоит самому избавиться от ее нижнего белья, ведь оторваться от его восхищающего девушку тела она не в состоянии, и Зейн, уже сгорая от нетерпения, плюнув на свои «игры», рывком снял с нее трусики, что даже послышался треск тонкой ткани, вырвав из самой груди Ясмин полный удивления и радости выдох, вонзив свой расплавляющий все и вся взгляд в представленное ему, словно он видит это в первый раз, быстро стянул брюки со своим нижним бельем, позволяя и Ясмин без стеснения любоваться его телом, все чаще и сильнее надавливать на его пресс и грудь, раскачиваясь самой. Зейн сжал ее талию одной рукой, что, неудивительно, вызвало стон, потому как сейчас любое прикосновение его к девушке ощущалось так необыкновенно приятно, волнительно, что уж говорить о том, когда вдруг половых губ коснулся, лишь коснулся его член.       Выгнулась от этого ни с чем не сравнимого ощущения, когда он наконец плавно вошел в нее, и разлилось по телу, как сладкий мед, тепло, пламя поднялось до самого горла, уже сочилось сквозь поры, подпаливая кожу изнутри, из-за чего та краснела, покрывалась мелкими-мелкими камельками пота; Ясмин тут же сжала его плечи, неосознанно стягивая с них рубашку, запрокинув голову с тягучим стоном, электрическим зарядом пронесшимся по комнате, сама начала плавное движение вперед-назад, насаживая свое жадное тело на член мужа. И Зейн, быстро теряя контроль над собой, примкнул губами к ее шее, влажно мазнул к ложбинке между упругими грудями, чтобы тут же начать покрывать их багровеющими пятнами, чтобы она стонала громче, чаще, блаженно закрыв глаза, чуть улыбаясь, нетерпеливо тянула свои волосы, касалась своей шеи, плеч, сжимала грудь от накрывшего ее удовольствия, зная, что ее муж в это время упивается ее видом, сам готов стонать от того, насколько его драгоценная прекрасна, громко протягивала его имя, из ее уст звучащее невероятно красиво.       И уже никто из них даже вспомнить не мог, что еще несколько минут назад им обоим так сильно хотелось спать. Как можно, ведь обещается одна из тех долгих бессонных ночей, посвященных только им, их телам, их любви и страсти.                            …В тот день, после его слов о том, что их секс безумно красив, Ясмин тихо, чуть смущенно рассмеялась, ложась на чистую постель, ничуть не кокетливо маня Зейна за собой, позволила ему стянуть с ее тела полотенце, чтобы он вновь смог восхититься ее фигурой, восхититься своей любимой, которую в свое время чуть было не отверг, не оттолкнул, испугавшись своих же чувств к ней. «Наверное, я ощущаю то же, — произнесла она мягко, заглядывая ему в глаза. — Знаешь, с чем я это неосознанно сравнивала?» Зейн, тепло улыбнувшись, позволяя девушке гладить его по щетинистой щеке, ласково спросил, с чем же. И Ясмин сказала: «Это похоже на то, когда обычная, но дорогая одежда, висящая на вешалке, становится частью высокой моды».