Черничные корзиночки

Кавех правда старается не показывать той бури эмоций, что бушевала внутри него. Очень старается сдерживаться, чтобы не выпустить крик злости, не начать рвать на себе волосы от досады (в этом случае ему даже своей укладки не было бы жалко). Даже находясь на работе, он не мог думать ни о новых проектах, ни о чем, что вообще касалось его работы. Даже чертёж, из-за которого Кавех не спал несколько прошлых ночей, уже утерял интерес архитектора к нему. Сейчас он лишь находился в тубусе и ожидал, когда его сдадут и получат гонорар. Но это малое. Изнутри Кавеха разъедало чувство вины. Такое неприятное, больно щиплющее, навязчивое и липкое, будто карамель. С ним делать что-либо, да даже просто существовать — невозможно без очередной волны раздражения. Но главное, оно нагло прицепилось, не желая покидать архитектора. Вместо того, чтобы вернуться к чертежам и обдумыванию новых концептов, он лишь пытался найти корень зла, причину того, что практически на весь день заняло его мозг. А причина ещё как была. Она крылась ещё во вчерашнем вечере. Кавех получил упрёк от соседа насчёт горы немытой посуды, поскольку это была его обязанность, которую тот исправно не выполнял, особенно в последнее время. Он оправдывался тем, что у него слишком много заказов, однако терпение аль-Хайтама (а запас его был явно большим) было совершенно исчерпано, когда по приходе домой он застал блондина, укутавшегося в любимый плед секретаря, на кухне за мирным чаепитием в компании фикусов и... наверное, единственной вещи, что могла бы скрасить холодный вечер после работы. Черничная корзиночка — у Хайтама не было сильной симпатии к сладостям, однако именно эта приглянулась ему больше всего. Аль-Хайтам не был тем, кто закатывает скандалы по любой причине (это больше по части Кавеха), однако вчера вечером он был слишком уставшим, чтобы по приходе к себе домой увидеть лишь грязную посуду, копившуюся уже неделю в раковине и бездельничавшего соседа, который, казалось, стал ещё наглее, буквально оккупировав квартиру. Удивительно, как спокойные слова аль-Хайтама будто бы отрезвили архитектора. На него будто бы вылилось ведро ледяной воды. Это было так странно, что их очередная ссора опять погрузила квартиру в тишину, такую непривычную, холодную и чужую. Причина крылась во вчерашнем вечере. Кавех вспоминает его и чувствует, как на душе скребут кошки. Их коготки оставляют глубокие царапины, которые ноют, напоминая о том, что на этот раз вся вина была на нём. Оставшийся рабочий день всё также проходит в тумане. Архитектор находился в клубке из собственных мыслей обо всем, хорошенько политым сладким сиропом из вины и грусти. Всё такое липкое, неприятное, и Кавех бы с радостью убежал от всего этого, но как можно убежать от собственных мыслей? Он идёт по тёмным улицам их заснеженного города, слушая, как снег хрустит под подошвами его кроссовок. Снежинки кружатся, засыпают собой дороги, дома, практически всё. Даже Кавеха. Его золотистые локоны покрываются пеленой снежка, как и пальто, как и джинсы, как и руки и щеки, начавшие краснеть, находясь слишком долго на холоде. Фонари заливают улицы жёлтым светом, делая их менее пугающими такими тёмными зимними вечерами. Блондин проходит мимо витрин магазинов и его взгляд останавливается на пекарне, куда он иногда забегает, чтобы взять хлеба или ещё чего-нибудь на работу или домой. На почти опустевшей витрине он увидел две черничные корзиночки. Они блестели под лампой в магазине, и, Кавех клянётся, что почувствовал на языке эту приторную сладость. Клубок мыслей становится всё более запутанным, затягивает кучу узлов, не позволяет другим мыслям проникнуть в голову, не позволяет взять верх. Архитектор долго колеблется. Он заходит в тёплое помещение, а совсем скоро выходит, держа в руках пакет, из которого шло приятное тепло. Кажется, узлы стали чуть менее затянутыми, а леденящие душу мысли начали рассасываться, как карамелька на языке. По возвращении домой, его встречает лишь давящая тишина. Тихо. Темно. Неуютно. Только в зале, кажется, горит торшер, под которым обычно читает по вечерам Хайтам. За окном всё падают снежинки, однако в квартире тепло, будто бы это действительно дом для архитектора. Он снимает обувь, стаскивает с себя шарф и пальто, а после направляется в гостиную. Там, накрывшись тем самым пледом, который ещё вчера забрал себе Кавех, сидел за книгой аль-Хайтам. Вместо привычного рабочего костюма на нём мятного цвета худи и домашние клетчатые штаны. Очень тихо. Секретарь даже не поднимает глаз, когда сосед проходит в комнату и присаживается рядом. Кавех поджимает губы и молча смотрит на секретаря, а после вздыхает: — Хайтам, — в ответ тишина. Младший лишь на несколько секунд отрывает взгляд от книги, а после возвращается к чтению, ничего не сказав и даже не кивнув привычно в знак приветствия. — Послушай, — Кавех пытается подобрать слова, пытается снять напряжение, так охватившее его, но не находит ничего толкового. — Посуду я ещё утром вымыл, если ты не заметил. — Заметил, — кратко отвечает Хайтам, перелистывая страницу. Глаза его не выражали ничего — ни гнева, ни милости — и это вводило в ступор. Кавех прикусывает губу. В клубке мыслей не находится идей, как разрядить обстановку и заполучить прощение. Утопая в море вины и досады, блондин сильнее сжимает в руках край бумажного пакета. И тут наконец-то у него загорается лампочка. — Вот, — он протягивает соседу бумажный пакет, снова заставляя его оторваться от книги. — Твои любимые. Извини за вчерашнее. Хайтам молчит, а после забирает пакет. Всё так же молча. Всё так же отчужденно. Кавех не выдерживает: — Ну хорош молчать уже, — он поджимает губы и ладонью толкает аль-Хайтама в плечо, чуть хмурясь. — Я же извинился! — Я не обижался, — хмыкает секретарь и наконец смотрит в глаза соседу. Только сейчас Кавех видит, что в них нет злости, нет ничего такого. Лишь приятное тепло, притягивающее, как магнит. — То есть, я зря перед тобой распинаюсь? — с наигранным разочарованием выдыхает архитектор и скрещивает руки на груди. — Вовсе нет. За корзиночки я тебе благодарен, — Хайтам улыбается уголками губ и не разрывает зрительного контакта, всё одаряя блондина своим тёплым взглядом. — Мог бы и поделиться, — протягивает в ответ Кавех, рассматривая свои ногти, которые, на самом деле, его не сильно то волновали в данный момент. — Будто бы я жадничаю, — закатывает глаза секретарь, а после достаёт из пакета корзиночки, сразу разделяя их с Кавехом. На языке появился сладкий вкус черники и крема. Блондин держит его во рту, не желая отпускать и наслаждаясь сладостью. Он как-то забывается, снова уходя в свои мысли, что всё оставались спутанным клубком. Однако теперь он был каким-то иным, не тем, с каким Кавех начинал день. — Мне кажется, ты наглеешь, — хмыкает Хайтам, когда под его боком устроилось чужое тело, перетянув на себя половину пледа. — Тебе кажется, — довольно ухмыляется Кавех, устраиваясь поудобнее и продолжая уничтожать корзиночку, слизывая сладкий крем с краев. Облизнув пальцы, которые теперь стали чуть липкими, он выдыхает и облокачивается на чужую грудь, поджимая к себе ноги. Вот так Кавеху действительно нравилось. Такие совместные вечера он любил больше всего на свете. Они могли смотреть вместе фильм, Кавех мог слушать то, как секретарь читает ему вслух очередную книгу о вещах, в которых мало что понимает, а Хайтам мог часами слушать звук трения карандаша о бумагу и открывать глаза на пару минут, чтобы увидеть какой-нибудь эскиз здания, идея для которого посетила архитектора именно в этот момент. А иногда они могли просто сидеть в тишине, не смея нарушать её. Как сейчас. Хайтам может запустить свою руку в золотистые волосы, ещё влажные после снежной улицы, поснимать все заколки, а Кавех мог прижаться щекой к чужому плечу и сидеть на удивление тихо, пригревшись под тёплым пледом. Как сейчас. У них часто случались ссоры. Это уже традиция. И как бы Кавех ни ненавидел аль-Хайтама во время ссоры за его вечное спокойствие и невозмутимость, после примирения он всегда был готов сказать, что единственный бы из всех людей готов бы был терпеть его до конца своих дней. Из чистой любви. Сладкий привкус черники всё оставался на языке. Очень жаль, что его корзинка уже была съедена (блондин даже стал понимать любовь Хайтама к этой сладости). Он поднимает взгляд на секретаря, желая посмотреть ему в вечно спокойные бесстыжие глаза. Однако Кавех замечает остатки сладкого крема на чужих губах и задерживает взгляд на них. — Тебе вообще давно стоило к этому привыкнуть, — он прищуренно смотрит на соседа из-под ресниц, а после мягко касается его губ своими, слизывая белый крем, чуть окрасившийся розоватым соком черники. — Ты правда ужасно наглеешь, Кавех.