Смертью храбрых

Келус просыпается. Новое утро ничем не отличается от предыдущего. Он с трудом раскрывает глаза, шарит рукой по кровати, будто в поисках чужого призрачного тепла. Хотя откуда бы ему взяться? Что ему помнить о чужом тепле? Он себя-то не помнит. Отогнав фантомы, он ползёт в душ, после — в кафетерий. У кофе там странно обычный вкус без… неожиданностей. Без смеси перца, мёда, карамели и о-Эоны-кажется-мой-желудок-это-не-переварит. Кофе как кофе. Почти не бодрит. В кофе ведь бодрит не кофеин, а риск для жизни, понимаете? Не понимают. Остальные работники станции Герта вообще не понимают. После Келус идёт разбирать отчёты. Это скучная тупая работа, с которой лучше бы справился искусственный интеллект, чем его настоящий, изнывающий от тоски. Но либо нейронка решила, что подобные занятия ниже её достоинства, либо кадровикам станции отчаянно нечем его занять. Человека без прошлого, образования и будущего. Ваши особые навыки, Келус? Могу устроить взрыв сверхновой с помощью затолканного в меня Стелларона. Воздержитесь от этого, пожалуйста. Ох, ну раз вы так просите. Поэтому он сортирует отчёты. Перенаправляет тем, кто реально в этом что-то понимает. Закупки Асты, сделанные на деньги станции, в одну колонку таблички, а сделанные на её собственные — в другую. И так ещё девять часов. Чтобы потом разогнуть спину, дойти до кафетерия, а после до комнаты, упасть на диван, соврав себе, что это всего на минуточку. — Я знаю твоё на минуточку. — Ну пять раз по пять минуточек, ну немного же? Ну полежи со мной. — Но только пять раз по пять минут. — Или десять. — Или десять. — Двадцать? — Не наглей. Келус просыпается. Новое утро ничем не отличается от предыдущего. Он с трудом раскрывает глаза, шарит рукой по кровати, будто в поисках чужого призрачного тепла. Ему кажется, что во сне он слышал голоса. Свой и… чей? Он не может сконцентрироваться на этой мысли. Как и на том, почему кофе обязательно должен иметь толику риска умереть от отравления. Его ждут отчёты. Незаполненные ячейки таблицы, которые множатся, точно она, таблица эта, — эманатор Распространения. Тайззиронт был бы доволен. — Дань Хэн… — Что? — Келус оборачивается так резко, что разговаривающие рядом сотрудники отшатываются. — Данных, говорю, не хватает, — неуверенно отвечает девушка. Келусу тоже не хватает. Данных. И кого-то, кого он даже вспомнить не может. Говорят, что, когда теряешь конечность, мозг может продолжать чувствовать боль в том месте, которого уже нет. Вот у Келуса как-то так же. Только он не знает, что именно потерял, не может собрать из фантомных ощущений целостный образ. Он пытается поймать этот образ пальцам, но ощущает лишь тающее на самых кончиках фантомное тепло. Фантомные объятия во сне. Фантомный поцелуй в лоб. Фантомное касание губ губами. — Я много верчусь во сне, тебе мешает? — Не очень. Ты вертишься, когда только уснул, но когда обнимаешь меня или я тебя обнимаю, сразу перестаёшь. — И тебе удобно? — Спать в обнимку? Очень. Келус просыпается. Новое утро ничем не отличается от предыдущего. Он с трудом раскрывает глаза, шарит рукой по кровати, будто в поисках чужого призрачного тепла. Ему кажется, что во сне он слышал голоса. Нет, не кажется, он в этом абсолютно уверен. Как и в том, что кофе без риска для жизни — пустая трата кофеина. И что нудная работа с бесконечным заполнением таблиц совершенно ему не подходит. Он закрывает глаза, жмурится со всей силы, прокручивает в голове диалоги из сна раз за разом. У того, с кем он говорит, такой приятный голос, самый лучший на свете. Нужно только вспомнить. Совсем чуть-чуть и получится. — Чем это ты тут занят? — строгий голос Герты отвлекает его, заставляет поднять веки. — Пытаюсь вспомнить кого-то очень важного, — отвечает Келус, поворачиваясь к ней на крутящемся стуле. — Кого это? — Не помню. — Келус пожимает плечами. Разводит руками. — Но я люблю его очень сильно. — Как можно забыть того, кого любишь? — Кукольное лицо Герты изменяется, искажается презрением. — Значит, не так уж и любишь. Лучше бы работой занялся. Окна таблицы множатся, как и отчёты. Келус думает о фантомном тепле, о знакомом-знакомом голосе. Он подрывается с места, не обращая никакого внимания на осуждающий взгляд Герты. — Куда это ты? — несётся ему вслед крик. — Я опаздываю на экспресс! — Он давно ушёл, Келус! Но она знает, что это неправда. Экспресс не мог уйти без него. Не могли его тут бросить. Келус не мог отпустить их одних. Пробежав по извилистым серым коридорам, Келус видит его, межгалактический поезд и Химеко рядом с ним. Пусть она говорит, что прошло уже много времени с его попадания на станцию, Келус пропускает это мимо ушей. Его волнует совсем другое. — А что с… — голова едва не взрывается от боли, когда Келус пытается вспомнить и произнести имена, но он слишком упорный, чтобы какая-то боль могла его остановить, — с Дань Хэном, Март и господином Вельтом? — Ох, — Химеко вздыхает, — Март сейчас спит во льдах, а Дань Хэн решил остаться на Лофу, Вельт также отправился в свой мир. Келус мотает головой. Нет. Неправда. У него холодеют руки. Фантомное тепло на них тает. — Приятно, что ты интересуешься ими, ведь вы почти не были знакомы, но команда экспресса, можно сказать, распалась. Нет. Келус чувствует, как пространство вокруг идёт рябью. Он не хочет так. Не хочет жить в мире, где у него снова нет семьи. Ни друзей, ни любимых. Не был знаком? Ну конечно. Откуда он знает больше сотни рецептов кофе Химеко и почему умеет по запаху и виду определять, насколько каждый из их опасен для здоровья? Откуда помнит спокойные наставительные интонации Вельта, когда, Келус, понимаю твой энтузиазм, но прыгать в червоточины определённо не лучшая идея. Откуда он знает всё о лучших ракурсах и позах для фото, какая у него «рабочая сторона», от кого успел научиться наносить лак на ногти ровным слоем и не попадать на кожу, потому что Март неудобно делать самой себе маникюр? А Дань Хэн… Келус повторяет его имя про себя сотню раз. Сердце едва не взрывается сверхновой поярче любого Стелларона. Келус знает, что они начали своё знакомство с того, что поцеловались. Конечно, это планировалось, как искусственное дыхание, но Келус, как принцесса из сказки, решил, что проснётся от поцелуя. Распахнёт глаза. Посмотрит в чужие, серые-серые, как пасмурное осеннее небо. Посмотрит и не поймёт, но интуитивно почувствует, что захочет в этих глазах утонуть, захочет отчаянно в Дань Хэна влюбиться. И влюбится, конечно, ещё отчаяннее, чем мог себе представить. Вот так всё было, думает Келус, чувствуя боль от ломающейся на части ложной реальности так, словно это ломаются его кости. Но этим его не испугать. Одна лишь мысль о том, чтобы потерять экспресс в сотни раз мучительнее.

***

Дань Хэн просыпается, чувствуя тёплые руки, обнимающие его поперёк живота. Он сонно моргает, трёт глаза, приподнимает край одеяла. Келус лежит, обняв его и уткнувшись лбом ему в бок где-то на уровне рёбер, путается ногами в его ногах. Обычно Дань Хэн просыпается от любого звука, но на Келуса научился не реагировать. Это само собой произошло, даже во сне мозг распознаёт любой звук, производимый Келусом, как что-то неопасное. В смысле однажды он, придя среди ночи, споткнулся о стопку книг, неудачно оставленную на полу, и упал. Дань Хэн не проснулся. Вероятно, если Келус решит устроить в его комнате рок-концерт — что никогда не исключено, если речь о Келусе — Дань Хэн и тут не проснётся. — Разбудил? — спрашивает Келус, продолжая в него вжиматься. — Что-то случилось? — Дань Хэн тянется, осторожно касается пепельных волос. — Всё из-за Грааля этого идиотского. — Келус трётся о него носом. — Я понял, что мне страшно засыпать. Вдруг окажется, что увиденное там — реальность, а это всё — нет. Келус рассказал о том, что видел. Прикинулся, что это его не слишком напугало, но Дань Хэн не поверил, конечно. Он чувствовал нервозность в словах и в том, как Келус целовал его потом, судорожно, жадно. Выдыхал бесконечные «я люблю тебя, так сильно тебя люблю» между поцелуями. — Но знаешь, если я тебя выдумал, то я лучше останусь жить во сне. Сердце болезненно сжимается. Дань Хэн гладит Келуса по волосам, успокаивая. — Мне тоже иногда снится, что я до сих пор в Доме кандалов, что никогда не попадал на экспресс. — И как у тебя получается избавиться от этих мыслей? — Понимаю, что выдумать тебя у меня бы воображения не хватило. Келус смеётся тихо-тихо, мягко-мягко. — Но если бы всё же хватило, — продолжает Дань Хэн, — если бы это всё же было сном, я бы выбрал его. Лучше сон с тобой, чем реальность, в которой тебя нет. — А я думал, ты из тех, кто всегда выбирает горькую правду. — Почти всегда. Ты всегда будешь исключением из всех правил. Келус поднимает голову, смотрит, сияет звёздным светом из-под ресниц. — Мне иногда кажется, что я недостаточно показываю, как сильно тебя люблю, — говорит Дань Хэн. Потому что любовь Келуса во всём — в словах, касаниях, взглядах, мелких действиях и огромных поступках. Он светится этой любовью, наполняет ей каждый момент. А Дань Хэн? Он не знает, может ли отдать столько же взамен. Келус, конечно, этого не требует. Он как звезда, согревающая близкие к ней планеты. — Просто знай, — говорит Дань Хэн, глядя в эти глаза, золотого, звёздного цвета, — я всегда выберу тебя, всегда последую за тобой, всегда буду ждать, если придётся расстаться, сколько бы ни прошло времени, всегда буду любить тебя, — говорит Дань Хэн в губы Келусу, который ловит последние слова поцелуями, долгими, нежными, спокойными, как вечная космическая ночь, мерно текущая за стенами экспресса.