Смертью храбрых

Провожая за море Солнце,

Я чувствую ветер потерянных дней.

Я всё ещё вижу, как ты смеёшься,

Я до сих пор слышу, как ты смеёшься.

Ты мерещишься мне повсюду среди сотен и тысяч людей.

Я так боюсь тебя потерять,

О тебе говорю каждой звезде

И не знаю, куда мне идти, где искать.

Ты везде, ты везде, ты везде, ты везде.

Элли на маковом поле «Ты везде»

Это было чуть меньше, чем вечность назад. На Ярило VI холодно, бело и пусто, и бесконечно падает снег, и звёзды мерцают остро и ярко. У Дань Хэна ужасно мёрзнут пальцы, сводит до боли в костях. У Келуса ужасно тёплые руки и горячее дыхание, когда он берёт пальцы Дань Хэна в ладони и подносит к губам. Келуса не может заморозить ни одна зима, он ловит снежинки языком и прыгает в сугробы, выныривая оттуда со снежной шапкой на голове, встряхивается и бежит дальше. У него глаза сверкают ярче снега на солнце, ярче острых звёзд в чернильном высоком небе. Он держит Дань Хэна за руки, греет дыханием его пальцы. И в бело-белом мире в этот момент нет никого, кроме них. В глубине души уже тогда Дань Хэн любил его, но ещё сам об этом не догадывался, но тёплое-тёплое чувство грело его изнутри. Это было чуть меньше, чем вечность назад. В Чешуйчатом ущелье волны набегают на берег, Келус гонится за ними, а после бежит от них так, словно боится промочить ноги. Море будто хочет дотронуться до него, но не может, не успевает, вынужденное бесконечно тянуться и отступать, касаться лишь его тающих следов на песке. У Дань Хэна ужасно болит душа, ноет и ноет между рёбрами, словно это в него тогда в Белобоге всадили копьё, и теперь зарастает огромная рана. И так тяжело, словно застывшая, запёкшаяся кровь из этой раны весит как камень. У Келуса ужасно лёгкие слова: «Я не думаю, что вы должны расплачиваться вечно. Потому что вечность — это слишком долго». И на душе у Дань Хэна тоже становится легче. Келус скидывает обувь, хватает его за руку и тащит в воду. Море обнимает его ноги. Дань Хэн обнимает его за плечи, когда Келус, поскользнувшись, заваливается назад. Дань Хэн ловит тогда его и себя на мысли, что не хочет отпускать. Келус не отстраняется, и они стоят в воде долго-долго, пока в неё медленно садится солнце. Тогда Келус сказал, что любит его, в глубине души Дань Хэн уже тогда знал, что любит его в ответ, просто пока ещё не мог в этом признаться. Ни Келусу, ни себе. Он просил тогда: «Не умирай смертью храбрых. Лучше вообще никак не умирай. Вечность — это не так уж долго». «Ну, только если рядом с тобой». — Келус смеялся, и смех его рассыпался тёплым солнечным золотом. Это было чуть меньше, чем вечность назад. Пенакония сверкает огнями, её сердце стучит в безумном ритме музыки, грёзы и ночные кошмары сливаются в танце теней на стенах. Дань Хэну ужасно тревожно, потому что у него тяжёлые отношения и с грёзами, и с кошмарами. Келусу ужасно весело, его хватают и тянут на танцпол, кружат-кружат-кружат. И Дань Хэну немного страшно, что Келус позабудет его в этом веселье. Но ровно когда этот страх становится чуть выше допустимого, Келус возникает за его плечом и хватает за руку. Дань Хэн совершенно не умеет танцевать, но Келусу всё равно, и Дань Хэн понимает — ему тоже. Всё что важно — ладонь Келуса в его ладони и другая на пояснице. Музыка качает их, как морские волны, блики софитов золотят кожу Келуса, но глаза его всё равно ярче. Дань Хэн знает, что любит его бесконечно сильно и наконец признаётся в этом. Себе и ему. У Келуса горячие руки и горячее дыхание, особенно когда он касается кожи Дань Хэна. Он абсолютно счастливый и немного пьяный, хотя не пил даже тех капель шампанского, что оставались у Келуса на губах. По крайней мере, тогда. Это было чуть меньше, чем вечность назад. Экспресс ещё только собирался отправиться в путь от Пенаконии, вагоны были наполнены шумом и суетой, принимая новых гостей. Празднично звенели бокалы. У Дань Хэна тогда немного кружилась голова после возни с переобустройкой вагонов. У Келуса только появилась своя комната. Дань Хэн почему-то боялся, что из-за этого они начнут проводить меньше времени вместе. Келус утащил его к себе в какой-то момент вечера, бокал с чем-то очень крепким в одной руке, ладонь Дань Хэна в другой. Закрытая дверь, широкая кровать и тяжёлое тепло на коленях. У губ Келуса тогда был жгучий, терпкий и одновременно мягко-медовый вкус. Дань Хэн любил его так бесконечно сильно, что едва не задыхался от этого чувства. Это было чуть меньше, чем вечность назад. Амфореус цвёл вокруг своей предсмертной красотой, застывшим в янтаре золотым полуднем. И солнце ложилось на мрамор пола и кожу Келуса, заставляя её сиять чуть сильнее, чем обычно. У Дань Хэна сбивалось дыхание. У Келуса тоже. Он зарывался пальцами ему в волосы, пока Дань Хэн целовал его ключицы и грудь, где быстро-быстро билось сердце. Сердце, которое едва не замерло совсем на этой планете, хотя Келус же обещал Дань Хэну, что никогда-никогда не умрёт ни смертью храбрых, ни вообще. Тогда сердце замирало у самого Дань Хэна, когда тяжёлые вздохи переходили в протяжные стоны. Когда Келус тянул его к себе и целовал, касаясь своим языком его языка, и прогибался в спине, позволяя уложить руки себе на поясницу. «Ну, не бойся за меня так сильно, — говорил Келус в перерывах между поцелуями, — пока ты меня любишь, я не умру, просто потому что не захочу тебя расстраивать. Я хочу сделать твою жизнь самой-самой счастливой, понимаешь? Потому что это меньшее из того, что ты заслуживаешь». «Пока я люблю тебя — это значит вечно», — отвечал Дань Хэн и снова прижимался к его коже губами. Тогда Дань Хэн понимал, что любовь его выше гор и глубже морей, что она вырезана на его костях, что она неотъемлемая часть его самого, и потерять её всё равно, что потерять дыхание. Любовь эта — его Постоянство, и чтобы сохранить её, Дань Хэн станет хоть Эманатором, хоть Эоном, хоть златиусом, одиноко скитающимся по пустошам. Дань Хэн говорил ему, что вечность — это не так уж долго. Келус смеялся, что только рядом с ним. «А без тебя, — думает Дань Хэн, — каждый час без тебя — мучительно долгая вечность». «Мы не можем потерять тебя снова», — взволнованно говорила Химеко, ещё тогда, чуть меньше, чем вечность назад, на экспрессе. На экспрессе, который хранил память о Келусе, о звуке его голоса и смеха, следы его шагов и прикосновений. Дань Хэн лишь качал головой, потому что он не вернулся на самом деле. Без Келуса и Март он не вернулся. Без них он лишь частичка себя, обречённая на вечную тоску об утраченном. Пустая оболочка с вынутым сердцем, бесконечно переживающая боль от потерянной любви, дружеской и романтической. Как Дань Хэн мог остаться не то что насовсем, на лишнюю минуту, если она обернётся годами ожидания для дорогих ему людей? Март и Келус оба ведь абсолютно не умеют ждать. «Я правда теперь понимаю тебя», — говорил Дань Хэн, глядя на Дань Фэна. На то, как он поднимает пиалу с друзьями, которых никогда уже не увидит больше. И взгляд его с тоской и болью останавливается на Цзинлю, на Цзин Юане, замирает на Инсине. И пальцы замирают тоже, так и не коснувшись серебряных нитей волос. Словно страшно обжечься или рассеять виденье. Дань Хэн помнит, как проклинал Дань Фэна, будучи запертым в Доме Кандалов, как заливался слезами бессильной злобы, говорил, что он никогда, ни за что бы… И как едва лишь услышал о смерти Келуса, понял: если понадобится, он перевернёт Вселенную, он начнёт и закончит новую войну Эонов, но вернёт его. Стать Гласом пустошей по сравнению с этим — такая мелочь. Обойти весь мир — ничто по сравнению с необходимостью найти его. Глас пустошей — это шорох дорожной пыли и песчаных барханов, это бойкие трели ручьёв, это шелест древесных крон и путающиеся в них птичьи песни, это эхо шагов, отдающихся между скал, это далёкий ропот полисов, живущих свою жизнь, пока ты идёшь сквозь бесконечные земли Амфореуса. «Я расскажу тебе об этом, как только встречу, — обещает Дань Хэн, — я расскажу, как первую сотню лет шёл по твоим следам, я касался земли, которая помнила твой лёгкий шаг, я спрашивал о тебе ручьи, воды которых помнили твоё отражение, касание твоих губ, я спрашивал о тебе леса, деревья которых помнили, как ты отдыхал в их тени, я спрашивал о тебе полисы, чьи дома помнили форму твоей тени, когда она падала на их улицы, я спрашивал живых существ, эти полисы населявших, которые не знали тебя, но слышали легенды о том, что однажды юноша с волосами цвета звёздной пыли… я спрашивал о тебе камни древних скал, которые помнили, как от них отражался твой смех. Я везде находил тебя. И никак не мог отыскать». Глас пустошей — это колыбельные волн, баюкающих древние рифы, это песни китов, несущихся сквозь океанические глубины, сквозь их мрак и одиночество, это музыка ветра, скользящего от земли и до неба. «Я расскажу тебе об этом, сразу после того, как обниму, — обещает Дань Хэн, — как вторую сотню лет я искал тебя, оглаживая волны руками, и они помнили, как смывали с песка твои следы, я искал тебя, следуя за китами, и они помнили, как ты слушал их песни, я искал тебя среди облаков, и они помнили и хранили твой взгляд, как помнят и хранят следы коснувшихся их птичьих крыльев. Я везде встречал память о тебе. И нигде — тебя». Глас пустоши — это бесконечная песня странствий, каждое слово в которой наполнено ожиданием встречи. «Я расскажу тебе об этом, — обещает Дань Хэн, закрывая глаза, — И о том, как угадывать твои следы на только что выпавшем снегу. И о том, как чувствовать на снежинках тепло твоих пальцев. И о том, как видеть сияние твоих глаз в восходящем солнце. И о том, как прозреть насквозь изначальную тьму, чтобы увидеть в ней твой свет. И о том, как всё это время ты был моей путеводной звездой, я обязательно расскажу тебе сразу после того, как скажу, как же сильно люблю тебя». Дань Хэн закрывает глаза, позволяя темноте окружить его, заполнить его внутри, точно пустой сосуд. Он позволяет себе дышать ей, слышать лишь её. Чтобы наконец различить среди бесконечного лабиринта эхо голоса Келуса и, не открывая глаз, увидеть его свет. Ещё не коснувшись, ощутить тепло его рук. Тихо-тихо шепнуть, поднимая веки: — Нашёл тебя.

***

— Ну, ты-то чего плачешь? — улыбается Дань Хэн. Келус целует его в эту улыбку, в щёки, в скулы, веки, лоб, шею, куда только дотянется. Теперь, чтобы дотянуться, ему приходится вставать на цыпочки, но он едва это замечает. Потому что сначала Дань Хэн подхватывает его в объятья, отрывая от земли, и целует так глубоко, что даже если бы эта земля была, то точно бы ушла из-под ног. Келус обнимает его за шею и целует в ответ так горячо и жадно, будто это он блуждал по землям Амфореуса целую тысячу лет. — Ты тоже плачешь, — отзывается Келус и трёт глаза. Просто он сцеловает слёзы Дань Хэна быстрее, чем они успевают пролиться. — Прости меня, — говорит он чуть хриплым голосом, — я не думал, что так получится, я не хотел пропадать, я не хотел теряться, я так сильно по тебе скучал, я думал, ты будешь в безопасности, но ты целую тысячу лет… ты не должен был, прости меня, пожалуйста, прос… Дань Хэн заставляет его замолчать, снова целуя. Келус, наверное, искренне этим возмущён, но не может сказать точно, потому что теряется в чувствах и мыслях. В собственной тоске, росшей внутри с каждым мгновением, что он проводил вдали от Дань Хэна среди теней прошлого. В собственной радости оттого, что они смогли найти друг друга. В собственной боли оттого, что Дань Хэну пришлось блуждать по его следам так долго. — Даже день вдали от тебя — это слишком много, — говорит Дань Хэн, мягко беря его лицо в ладони, — но и тысяча и две тысячи лет поисков — ничто, если в конце я отыщу тебя. Однажды Дань Хэн сказал, что ему кажется, будто он недостаточно показывает свою любовь к Келусу. Самому Келусу потом пришлось долго-долго возражать, потому что любовь Дань Хэна в каждом слове, взгляде и жесте. Потому что Дань Хэн говорит с Келусом так, словно пытается успокоить и поддержать одним звучанием голоса. Он смотрит на Келуса так, будто в мире нет никого и ничего прекраснее. Он касается Келуса так, словно кожа его хрупче крыла бабочки и нежнее цветочного лепестка. Любовь Дань Хэна в том, чтобы оберегать, но никогда не пытаться запереть в своей заботе, словно в темнице. Любовь Дань Хэна в том, чтобы поддержать часть безрассудных идей, а от части отговорить. Любовь Дань Хэна в том, чтобы осторожно убрать упавшие на лицо волосы. И в том, чтобы укрыть пледом замёрзшие плечи. И в том, чтобы бояться навредить и быть осторожным в те моменты, когда других полностью захватывает страсть. И в том, чтобы сражаться плечом к плечу. И в том, чтобы скитаться в поисках тысячу лет. И в том, чтобы вывести в конце из лабиринта. — Я больше никогда не потеряюсь, честно-честно, — обещает Келус, прижимаясь к Дань Хэну так крепко, чтобы смешаться теплом и сбившимся дыханием. — Лучше пообещай всегда возвращаться, — усмехается Дань Хэн, касаясь губами его виска. — Но даже если не сможешь, я всегда отыщу тебя. Потому что ты всегда будешь моей путеводной звездой даже среди самой тёмной ночи.