Отражение

— Кто-то кричал.       От Драко пахло вересковым медом и морозом. Совершенно дикое сочетание, не подходившее Мари. От сладости кружилась голова, как на каруселях, на которых Мари ни разу не каталась, но острая свежесть не давала потеряться в этом ощущении, оцарапывая лицо. Мари уставала. Этот колючий запах, в который хотелось завернуться, пропитал сами стены дома, и Дюбуа не могла от него укрыться. Он навязчиво проникал в щели запертых дверей, тянул за собой, раздражающе тыкал в нос существенностью чужой жизни. Мари не хотела ее принимать, но не могла ей противиться. — Шоу? — Мари облокотилась о подоконник. Драко дочитал до конца строчки и поднял глаза.       Малфой был абсурдно дотошен в самых незначительных мелочах и безобразно несерьезен в том, что очевидно требовало внимания. Так, он всегда носил в кармане брюк аккуратно сложенный серый платок с вензелем и непременно подставлял его под кисть, когда пил чай, но был крайне пренебрежителен к собственному здоровью, забывая надеть шарф, ленясь обуться, прежде чем выйти покурить. Причудливым образом в нем смешивались чуткость и упрямство отчаявшегося человека. Драко Малфой, противоречие на противоречии, не позволял себе излишней откровенности и сразу же выдавал себя с головой, не пряча взгляда. С момента, как он впервые оказался на пороге шотландского особняка Блэков, это происходило постоянно. Мари заговаривала, и Драко обращал на нее свои страшные глаза. Две ртутные лужицы, преисполненные голодом. — Дом, где разбиваются сердца. — кивнул мужчина.       Этот голод пробуждал в Мари ужас. Она хотела бы сказать, что не знала мужчины, оставлявшего свои отпечатки на ее книгах. Хотела бы сказать, что этот мужчина не имел ничего общего с юношей, чьи смутно знакомые черты едва уловимо проступали в совершенно новом лице. Однако, ужас, что она испытывала, не был страхом. Дюбуа не могла сказать, что этот человек был ей незнаком. Запах верескового меда остался тем же, что и в петлях черного свитера. — Ремарк пойдет тебе больше.       Мари давно позабыла о том, что разговор с другим человеком может что-то значить. Слова для нее потеряли свой смысл. Кто бы то не был, что бы не говорил, Мари слышала лишь вдохновенное воспевание собственного одиночества. Мари привыкла к роли зеркала и равнодушно предоставляла собственное тело в угоду чужого эгоизма. Она слабо кривила губы в улыбке, кивала в паузах и пропадала в лабиринтах собственных мыслей. Когда-то ей казалось, что она чувствует этот мир острее других. Она жадно впитывала в себя эмоции, заглатывая целиком, обламывая о них зубы, и они путались, перемешиваясь, вгрызаясь в ответ. Это причиняло боль, но, по крайней мере, Мари знала, что жива. А потом этих чувств стало так много, что они вытеснили ее собственные. Возможно, среди них оказалась и пустота, затаившаяся где-то в глубине. Мари не заметила, а кто-то выкрутил вентиль, и пустота принялась шириться, засасывая в себя все вокруг. Ослепшей Мари в этом совершенном ничто оставалось только спать. Драко ей этого не позволял. — Ты не ходишь за продуктами?       Мари не доставляли удовольствия недомолвки, но, как выразить то, чем была ее жизнь, она не знала. Слов оказывалось так много, что они сами собой пропадали, и, плавая в этом душном молчании, Мари невольно поддавалась капризному желанию оттянуть неизбежное. Не мучиться сомнениями, не совершать в который раз акт насилия над самой собой. Но, чем дольше она тянула, тем невнятнее ей представлялся выход из тупика. Она думала, что от удара по больному полегчает. Как пластырь оторвать, чтобы заживало себе, ведь, легче, когда возвращаться некуда. Почему поджечь этот мост не удавалось, Мари не знала. Драко Малфой, противоречивое создание, то ли не понимал, о чем не говорила Мари, то ли понимал слишком хорошо. Они молчала, и в этом молчании можно было задохнуться.       Воздух был прозрачным. Кристально-чистым, свежим-свежим, тонко пах яблоками. Высокая трава ласково колола кончики пальцев. Мари раскрыла ладонь и широко провела. Кожу защекотало, качнулись цветы. Ей так давно не снились сны, и, то, что раньше виделось Дюбуа изматывающим и горестным, сейчас принесло волшебный покой. На ней было синее платье. Посреди поля, спиной к ней, стоял мужчина. Босые ноги были мокрыми от росы. Мари неспешно двинулась вперед. Из леса дул мягкий весенний ветерок, рассветное солнце только намечалось первыми лучами на горизонте. В голове Мари было пусто. Совершенно прекрасно пусто. Ожидавший ее мужчина глядел на горизонт. Он был, как будто выше, чем она помнила. Широкие плечи, обтянутые простой белой рубашкой, взъерошенный кудрявый затылок. Этот образ, призрачный, так похожий на мираж откуда-то из прошлой жизни, вынуждал сердце биться. Мари протянула руку и ласково коснулась голой кожи шеи. Плечи вздрогнули. Дюбуа вдруг подумала, что видела эту спину лишь дважды, но знала ее целую вечность. Она задумалась, насколько же тяжелее должно быть Воланду, и опустила руку к ладони, переплела пальцы, встала плечом к плечу. Мужчина чуть повернулся, склонил голову, выдохнул устало в волосы. Мари прикрыла глаза. Солнце нехотя поднималось. Настолько медленно, что впору было думать, кто-то не давал ему воли. Дюбуа обошла Воланда, утягивая за собой, ложась в траву. Мужчина покорно опустился на землю. Не смотри они друг другу в глаза, перед Мари предстало бы еще чернильно-синее небо запада. Воланд протянул длинные холодные пальцы к лицу Мари и аккуратно заправил отросшую прядь волос за ухо. Ему было немногим за тридцать. Меж густых бровей залегла строгая складка, левый уголок узких неуступчивых губ кренился вниз. Таким был Том Реддл, уже на все решившийся, но еще ничего не потерявший. Таким он был незадолго до Албании. Мари стиснула пальцы. Она захотела вернуться в старую лачугу с просевшими полусгнившими половицами. Захотела оказаться отрезанной от мира непреодолимой стеной дождя. Том притянул их сжатые пальцы к губам. Они были спрятаны в цветах и высокой траве, но тепло все равно согревало спину. Дюбуа знала, что проснется, как только солнце войдет в зенит. Оно окажется над головой, проведет черту прямо между ними, и все закончится. Это было их последнее сновидение. Мари закрыла глаза. Не так. Все должно было закончиться не так. — Иногда. — Мари обернулась к Драко. — Ближайшая деревенька в десяти километрах, но по субботам там открывается рынок и можно достать все необходимое.       Малфой одарил женщину долгим взглядом. Не плите вскипал кофе. Пряный аромат сменился насыщенным шоколадом. Когда через него начнет проступать орех, нужно снимать турку с огня. Варка кофе — тонкое искусство, и не блиставшая в зельеварении особыми талантами Мари быстро поняла, что с искусством этим сладить ей будет непросто. Вниманием к деталям и терпением Дюбуа раньше не отличалась, а напиток не прощал к себе небрежности. Лишняя минута могла превратить его во влажный жженый песок, любые точные измерения были бессильны. С этой загадкой не справился бы даже Северус Снейп. У нее не было ответа. Каждая новая чашка была не похожа на предыдущую. Подходить к приготовлению следовало всякий раз, как впервые. Это была магия. Она требовала фантазии, легкой небрежности в движениях и чувства.       Желание приготовить этот кофе, стало первым, появившимся у Мари по завершении войны. Она старательно подбирала ингредиенты, терялась в размышлениях, в каком порядке их лучше добавлять, и тщательно ухаживала за своей арабской туркой. Одна совершенная чашка виделась ей самым важным заданием, своего рода магнум опусом. Бедуины своим кофе рассказывали сказки, и Мари учила причудливую вязь, чтобы мочь складывать ее в слова. Всем нравился кофе Мари. Каждому у нее находился особый рецепт. Для Гермионы она добавляла малину, Виктору — гвоздику. Только Драко она готовила кофе, как и себе, сама не до конца понимая причин. Может, их и не было вовсе, а, может, Мари хотелось поделиться с Драко своим сожалением. Сегодня Мари не стала собирать волосы, и они неряшливо рассыпались по плечам. Дюбуа оглянулась на турку. — Если хочешь, мы можем сходить. — Да. — мужчина кашлянул. — Да, давай сходим.       Мари погасила огонь. День был пасмурным, но не холодным. Сыпал мелкий редкий снег. Минула середина зимы, и Дюбуа рассеянно думала о том, что величавой Вельбурге придется примириться с еще одним нерадивым наследником. Высокомерная хозяйка древнего рода никак не могла отыскать того, кому бы передать свое бремя, видимо, ее старые глаза ее подвели и в этот раз. Дав Мари ключ от цветочного поля на краю Шотландии, Вельбурга сама отпустила ее. И Дюбуа застряла в снегах.       Ноги проваливались в сугробы по колено. Мари посматривала на Драко, шагавшего так непринужденно, будто он проделывал этот путь каждый день. Она никогда не замечала за Малфоем упорства. Когда-то он казался ей изворотливым, трусоватым принцем. И, даже после того, как ей удалось заглянуть за это первое представление, даже когда она открыла в нем так многое, — пожалуй, слишком многое — упорства, граничащего с безумием, она не замечала. Странным образом, оно ему шло. Возможно, раздели они еще и это на двоих, Мари нашла бы в себе силы вернутся в старый дом на Гриммо один последний раз. Но все свои силы она тратила на кофе. Мари недоставало малого. Последнего ключевого элемента, щипавшего язык своим отсутствием. Мари надеялась, что найдет его, когда растают снега. Когда наступит весна… — Будет ярмарка. — Не думаю, что мы увидим настоящие народные гуляния, хотя здесь люди и чтят древние традиции. Может, кто и оставит одежду на улице. — Ты также отмечала? — Я же жила в Литтл Уингинге, а это скорее новая Англия. Сегодня среди маглов вообще ничего кроме Рождества и не отмечается. — Должно быть, первый год в Хогвартсе был для тебя одним сплошным праздником. — Определенно. — рассмеялась Мари. — В Хогвартсе все для меня было впервые. Там началась моя жизнь.       Она вздохнула в повисшей паузе. Воспоминания о первой встрече с Хагридом больше не бередили душу. Неловкий бородач, немного смешной, немного наивный, открыл ребенку совершенно новый мир, несправедливо отнятый, без спросу возвращенный. Хагрида Дюбуа, конечно, не винила. За что его было винить? Позволили бы, он и сам воспитал Мари. Но ему не позволили. Иногда Мари думала, как могла бы сложиться ее жизнь, не узнай она этой своей части. Было бы ей легче, не переступи она порог магазинчика Оливандера вовсе? — Ты не жалела? — тихо спросил Драко. — Что была лишена всего этого. — А смысл? — Я спрашивал не об этом.       Морозный воздух встал поперек глотки. Мари казалось, что ее старательно загоняли в тупик. Она бежала босиком по несуществующему снегу, билась головой о несуществующий лед и на ее несуществующей душе появлялись вполне реальные рубцы. Они проступали на теле, чтобы ей было лучше видно. — Разве Вы не слышали? — мужчина в отражении склонил голову к плечу, прикрыв глаза. — Я не разобрал слов, но ощущение от них показалось мне знакомым. Мучительный крик. Таким криком призывают смерть. — А вот и нет. — Простите? — мужчина за спиной Мари удивленно вздернул брови. — Разве Вы не знаете? — Мари широко улыбнулась. Улыбкой настолько больной и шалой, что мужчина невольно вздрогнул. — Таким криком молят о спасении. — Но что же нам тогда делать? — А я, — Мари зачерпнула в ладонь снега. — не хочу об этом думать.       Белый комок разбился о плечо Драко. Его лицо приобрело такое растерянное, невинное выражение, что Мари с хохотом швырнула в него еще один снежок и пустилась наутек. — Мари!       Дюбуа крутанулась на бегу, взмахнула рукой, будто царица из сказки, и прямо перед ней выросла снежная стена. Малфой споткнулся о воздух. Из-за укрытия в него, совершенно беззащитного, полетел очередной снежок, угодив прямехонько в грудь. Черная макушка высунулась, и Драко метнул в нее ответный заряд. Над заснеженной пустошью пронесся вскрик. — Ты за это ответишь!       Волосы слиплись, Мари чувствовала снег за шиворотом, промокли шерстяные носки. В ушах звенело, онемевшие пальцы уже совсем не сгибались. Мари ринулась влево, выпрыгнула в полный рост и сразу получила снежком в живот. С хохотом она запустила новый снаряд и попала в лицо. Драко замотал головой, принялся отплевываться и громко чихнул. Мари снова пригнулась. Она была счастлива. — Ну все. Игры кончились.       Дюбуа выглянула, прикрывая голову руками. С безумным боевым кличем Драко кинулся напролом. Мари вдохнула и зажмурилась. Стена снега посыпалась, тяжелое тело больно придавило к земле, укутывая в сугробы. Горячее дыхание мокло в волосах. Быстро вздымавшаяся грудная клетка упиралась в локоть. Дюбуа хохотала, вжимаясь щекой в снег. Снег попадал в рот, и Мари заходилась только громче. Драко уперся холодным лбом в мягкий шарф. Мари чувствовала, как через петли на шею стекают ледяные капли. Ее смех стал затихать. Дыхание Драко начало выравниваться. Мари глубоко вздохнула. — Никогда не играла в снежки. — Мне жаль. — Да. — Дюбуа усмехнулась. — Мари. — Драко поднял голову, коснулся ледяными пальцами лица женщины, вынуждая посмотреть. — Мне жаль.       У Драко всегда было чудовищно открытое лицо. Живое и откровенное, выдававшее все его мысли с потрохами. Тоже своего рода честность. Мари никогда не видела лиц, подобных этому. Совершенно белые растрепанные волосы сверкали на солнце хромом. Мари впервые заметила, как они отросли. Она поднесла руку и, едва касаясь, заправила за ухо прядь, налипшую на щеку. Драко подался за рукой. Мари видела в его серых глазах собственное отражение. Она ласково улыбнулась, не позволяя отдаться волшебству момента. — Ты совершенно промок. — Ты тоже.       Малфой оттолкнулся, холод облизал тело с головы до пят. Он протянул Мари руку и поднял на ноги одним легким рывком. Дюбуа опустила раскрытую ладонь на грудь Малфоя, и мгновенно высохшая куртка обожгла кожу теплом. — Но все равно лучше поторопиться. — Мари тряхнула волосами и услышала сдавленный смешок. — Что? — Ничего.       Маленькая деревушка, перевалочный пункт на границе с пустотой, умиротворенно гудела налаженным бытом. Пожилая женщина шумно трусила одеяла во дворе каменного домика, переругиваясь с крепким дедком, придерживавшим ее за спину. — Хватит ерепениться, старая! — задорно воскликнул он. — Кто мне пироги будет стряпать, если ты себе чего сломаешь? — С тебя станется! — бойко откликнулась старушка и заметила Мари с Драко. — Маричка! Милая моя, давненько ты к нам не захаживала! — Здравствуйте, Люсинда. — улыбнулась Дюбуа. — Все времени не находилось. — Гм, ну да, видим мы, что не до того было. — прищурился дедок. — А ну! — старушка ловко вывернулась из морщинистых рук и огрела дедка по плечу выбивалкой. — Придержи свой старый язык! — Молодежь нынче благосклонна к безумцам и простакам. — он проворно отскочил и резвым шагом подошел к Драко с протянутой мозолистой ладонью. — А все старики немножко простаки и безумцы, верно же?       Дед крепко стиснул задубевшую ладонь Драко, потряс, оглядел его с ног до головы довольными блестящими глазами и кивнул самому себе. — Хорош! — заключил он. — Ты глянь, старуха! Крепкий малый, а? Хорош. Подходит. — Ты уж прости его, милок. — старушка с лучистыми голубыми глазами подтолкнула мужа локтем. — Старый Дуглас уж весь ум растерял.       Мари глянула на Драко, одуревшего, не знающего, как себя вести, и оттого потерянно топчущегося на месте. — Ой, а чей-та? — воскликнула Люсинда, и Дюбуа обернулась к ней. Женщина прикрыла улыбающийся рот ладонью. — Ой, нет-нет, ничего, я это так. Не обращай внимания, родная. Ну, проходите же скорее в дом! — Простите, Люсинда, но нам еще нужно наведаться к Саммер. — покачала головой Мари. — Ах, ну да, она как раз новый сбор принесла тем утром. Тогда уж в другой раз! — Конечно.       Мари вела Драко через расчищенные вымощенные улочки. Иногда в окнах каменных домов без оградок появлялись радостные лица и здоровались с ними. Дома были разбросаны странной мозаикой. То кучковались тесно-тесно, что и расстояния-то между стенами толком не было, то удалялись длинной дорожкой к дальним холмам, и, все же, составляли собой единый организм. Малфой внезапно замер. Дюбуа остановилась в шаге и оглянулась. Драко вперился немигающим взглядом в юношу, чуть старше их самих, в холщевой рубашке и босиком, задумчиво глядевшего на укрытые снегом грядки. Он сложил крепкие пальцы в замысловатую фигуру и снег принялся медленно стаивать. — Пойдем. — Мари тронула Драко за руку. — Не надо мешать Марку. — Разве это не магловская деревня? — спросил мужчина. — Магловская. — кивнула Дюбуа. — Но здесь все со своими странностями. Вот и принимают, как должное.       Они остановились у пекарни. Мари толкнула тяжелую дубовую дверь, и из помещения пахнуло теплом свежеиспеченного хлеба. Драко огляделся со сдержанным любопытством. — Мари. — раздался мелодичный голос. — Что у тебя с волосами?       Из-за прилавка шагнула высокая женщина в теплой шали. Она улыбалась большими губами с мягкого румяного лица, усыпанного веснушками. В прямых рыжих волосах проглядывала первая седина. — Саммер. — Дюбуа протянула руки, и Саммер подхватила их. — Тебе так идет. — нежно улыбнулась она, поправляя пушащуюся кучерявую шапку. — Садитесь. Вам надо отогреться.       Саммер встречала Мари этими словами даже летом. Женщина с горячими сухими руками порой говорила такие вещи, что Дюбуа не удерживала вздоха. Она стянула с шеи шарф и сложила его на подоконник. — Весна будет плодоносной. — Саммер опустила на стол перед гостями две большие кружки пахучего чая и устроилась напротив. — Хорошо, когда есть кому собирать урожай. — Вы ведьма? — совершенно серьезно спросил Драко, и женщина захохотала. — Ну конечно! — она сощурила сверкающие ореховые глаза. — Все женщины ведьмы. Ты этого не знал? — Только догадывался. — усмехнулся мужчина. — Давайте я закроюсь, и вы пообедаете. — Саммер задернула в доме шторы.       Чай был сладким, согревал изнутри, и разомлевшую Мари потянуло в сон. Она медленно моргнула, в попытке согнать с себя дремоту. Саммер о чем-то говорила Драко. Драко что-то ей отвечал. Приглушенным ровным голосом, вязким, как настоящий горячий шоколад. Его тон убаюкивал. Дюбуа тяжело повалилась в бок, упираясь в крепкое плечо. — Мари. — позвал голос. Широкая ладонь легла на руку. — Кажется, нам пора. — Пурга прошла. Начинается оттепель. — раздалось в ответ, и заботливые пальцы прошлись по голове. — Это опасное время. Где-то суждено треснуть льду. Будьте осторожнее по дороге.       Мари хотела ответить, но губы, будто слиплись от меда, чтобы их разъединить, пришлось бы приложить усилия. Голову потянуло вниз. — Не волнуйтесь. — донеслось, как через вату. — До сумерек точно успею.       А потом тело Мари стало легким, и ее понесло по воздуху.