И Королева

Он никогда не согласится надеть платье. Длинная рубашка, впрочем, тоже сойдёт. Красные следы на его бёдрах, насмешливое молчание. Брюс не останавливается когда его очки запотевают от жара. — Задирай подол, королева. — Приказ тому кто раздаёт приказы. Брюс снимает с него испачканные очки. И Крэйн почему-то повинуется. Потому что хочет, потому что может. Руки тянут мягкую ткань наверх, оголённые колени потно блестят. Острый угол сгиба ног такой же белый, как и остальное тело. Королевы не становятся на колени, не обтирают грубые материалы своими ногами. Под рубашкой ничего. Что он ответит на этот раз? Фетиши нужно удовлетворять в тематических сообществах? Я не голубых кровей, не паясничай? Я соглашался лишь на секс, к чему эта буффонада? На этот раз он ничего не отвечает. Уэйн кусает его губы до приятной боли. Которую никто из них не обозначает. Оба чувствуют. И ни стона, ни вздоха, ни лишнего движения губ. Церемониальное насилие над телом ради счастья духа. Крэйн ведёт языком по чужой щеке, добираясь до уха. — Ролевые игры? — Джонатан усмехается, мажет губами прямо по мочке. — Будь справедливым, рыцарь. Королева грешна. Ей должно воздастся за деяния. За такие деяния не оставляют в живых. Но нельзя не быть милостивым. Хотя Уэйн ненавидит. Ненавидит эти чёрные волосы, раскиданные по подушке чёрным пятном. Ненавидит голубые, округлые, но более острые, чем те же колени, холодные глаза. Ненавидит изящное тело, своей прохладой забирающее всё тепло окружающей среды. Он этого наглого, беспринципного и ужасно красивого человека ебёт и ненавидит. — Грех — это так плохо… — Напускно театрально шепчет Брюс. — Но я оставлю один. Похоть. То, что скатывается солёными бусинами по его лицу и пачкает белоснежные простыни. То, что остаётся на губах переработанной кровью. То, что стекает по его чреслам. Греховнее, грязнее и хуже всего. То, что Брюс собирает шершавым языком по коротким, жёстким волосам. Всё, что утоляет другую жажду. То, что нельзя купить за все деньги мира. Влажные следы теплеют, но холодят его кожу. Крэйн вздрагивает под языком, но стойко молчит. Выпить до дна. Брюс сильно держит рёбра, затянутые тонкой белой кожей. Пухлые губы, блестящие от слюны, нежный розовый цвет, невозможная близость к нутру. Выпить до дна. Поцелуй как прелюдия. Без радости, счастья и желания. Обряд, заполняющий пустоту в сердце. Уэйн хочет выпить всю жизнь с этой пошло раскрытой чаши рта. Не самый изобретательный их раз. Было и интереснее. Было втроём: отвращением, ревностью и болью. Только с кем? Уэйн даже не запомнил. Было по-дикарски. Ненавистью к каждой клетке его тела, разделенного воображаемой пунктирной линией на куски мяса, как плакат коровы, грустно висящий в супермаркете. Было легко и нежно: в наручниках, с дракой и под токсином страха. У них уже всё было. Собственная излишняя грубость заставляет Брюса улыбнуться. Уже не необычно. Уже скучно. И жилы, так живо дёргающиеся под губами уже известны слишком сильно. Прижимаясь ртом к запястью, Брюс точно знает, сколько ударов в минуту осуществляет это сумасшедшее сердце. На этой руке должен быть шрам от оголения вены. В комнате полумрак и Уэйн не может его разглядеть. Крэйн смеётся, но затихает, когда чужой язык пробегается по его сине-зелёным линиям жизни. Дорожка слюны от запястья к плечу, от плеча к шее, от шеи к подбородку, от подбородка к губам. Странно. Странно близко и ласково. Благоговение и обожание. Не то, что Брюс хочет показать. Укус нижней губы, сильный до Крэйновского шипения, но слишком слабый, чтобы вызвать кровь. След от клыка на пульсирующей розовости напоминает треугольник. Флаг первооткрывателя, покорившего эту вершину совсем не первым. У Джонатана красивое, но мрачное лицо. Хладные, тёмные черты. Его скулы — архитектурная готика. Что-то великолепное, высокое и тонкое. Что-то страшное, угнетающее и прекрасное. Брюс кладёт руки на выраженную тонкость щёк. Его скулы — Нотр-Дам, ужасающе ровный проект, расчерченный не Жаном из Шеля, но кем-то знающим. В каждом Нотр-Даме должен быть свой Квазимодо. И Брюс надеется, что не фляга будет протянута ему на крик о жажде. Крэйн сводит ноги за чужим поясом, без долгой подготовки принимает полностью, затылком вдавливает подушку в кровать. С первого взгляда — отдаётся. Так покорно и жарко, почти праведно. Но кто кому даёт? Брюс выучил давно, что он — дающий. А Джонатан берёт кровью, его вампирское тело вбирает всё, что раскалённой лавой закрыто под кожей. А Джонатан берёт годами, которые Уэйн мог потратить на создание нормальной семьи и воспитание детей. А Джонатан берёт здоровьем, которое рассеивается по часам, и удержаться в планке для Брюса становится невыносимо сложным испытанием. Хищный оскал, притворно показанная радость. Крэйн кривит лицо и издаёт слегка больше нуля децибел. Брюс чувствует, как по его рубцам пробегаются остренькие ногти. Крэйн красит ногти в чёрный, чернота раздирает и так некрасивую плоть. Джонатану сейчас не приятнее, с каждым толчком ему не лучше. Просто он не боится боли. Цепляет ногтем болезненный сгиб рубца на лопатке, но Брюс тоже не издаёт ни звука. Больно, но терпимо. Покрасневшие губы, трепещущие ресницы и липкая похоть на его лице. Уэйн улыбается. Нежно и искренне. Сладко и любяще. Они оба не поверят в эту улыбку. Крэйн — потому что это смешно, и смех искажает его губы в причудливый зигзаг. Брюс не поверит, потому что давно зарыл в себе романтика. Но хрупкие руки любят копаться в могильной земле. Можно было признаться так, как есть, понять то, что внутри так противно тепло дребезжит под ненавистью. Но королева предпочитает пирожные хлебу и секс признаниям в любви. Крэйн слизывает с губ Брюса остатки собственной слюны, как слизывают взбитые сливки со сладкого бисквита. Но не любит он сладкое. Он не любит жалкое. Не любит хлеб, потому что им кормят птиц. Не любит жалких, и заметив блеск грусти в глазах напротив, хватает Брюса за волосы. Настойчиво, но не вырывая. Как сигнал к действию. Уэйн входит слишком глубоко, стремясь, видимо, достать до сердца. Пылающее нутро, недовольное лицо и первые слова после долгого молчания. — Слабо, Брюс. — Насмешка. Издевательство. Неприятные ощущения бельмом на его чистых глазах. Джонатан не отпускает Уэйновскую голову. — Давай глубже! Ни один из них не потянет. Брюс банально не сможет, а Крэйн просто дразнит. И темп ускоряется не от страсти, а от ярости. Желание обладать им до потери сознания. Или желание доказать ему, что их секс пока что интереснее, чем старческое держание вялого члена в беззубом рту. Брюс склоняется ближе, чувствует влажный жар на себе и липнет к наконец-то разгоряченному телу. Пушистая ткань рубашки проходит каждое ребро подобно пёрышку. Разнообразие в постели. Полное оголение. Гордые руки, сцепленные в замок на голове, не позволяющие снять рубашку. — Дай мне снять это с тебя. — Чужие руки в замок, ударом о спинку кровати. Крэйн просто так не дастся, и Брюс жалеет, что он физически сильнее среднестатистического врача. Крэйн не пугается, но ненавидит. Если бы не был гордым, давно разразился бы нытьём, но любой звук длиннее секунды неуместен. Звучать можно только на пике, а сейчас тишина, скрежет зубов и толчки. Удары тела о тела, удары рук о деревянную спинку, удары пуговиц рубашки друг о друга при падении на пол. И это высшее наслаждение — видеть его раздетым. Без интриги и стыдливой ткани на бархате тела. Так почти никогда не получалось. Крэйн почти никогда не позволял себя раздеть. А сейчас позволил, и теперь они как первобытные люди. Не психоэмоциональная связь, а потребность на инстинктивном уровне. Одинаково животные глотки соединённые в одну сцеплением острых клыков. Зубами по искусанным губам — больно. Без единого темпа, подъёмами и падениями, придыханиями и шипениями — больно. Словно это не поцелуй, а борьба, где нужно не возбудить до рвущего предела, а порвать. Как волки рвут оленят. Как волки рвут на части друг друга. Брюс забывается, а Джонатан ласкает его щёку дрожащей рукой. — Боже, храни королеву! — Пронзительным визгом, пренебрежением и дребезжащим развратом. Крэйн цитирует не испуганных хористов, исполняющих гимн Великобритании. Это дерзость Джонни Роттена. Это протест против грубости. — Ты ведь назвал меня королевой… Тогда. Значит, королева хочет не грубо. Нежнее, медленнее. Или просто капризничает. Но кто королева без своей армии? Холодное тело в одной рубашке. Гордое одиночество, которое не скрасит ни одна вещь. Бог не протянет к королеве руки. Нужен материальный рыцарь. Кто королева с рыцарем? Нагота, испаряющая похоть в чужие губы. — От кого тебя хранить? — В угол подбородка, чередуя слова с шёпотом. Брюс поднимается и совершенно серьёзно нависнув над кокетливо прикрытыми стеклянными глазами спрашивает: — От меня? Белки там, где были зрачки. Крэйн отводит взгляд. Не отвечает даже чувствуя руку на шее. Ему привычно, им привычно. Так уже было, и за волосы было, и без секса было. Без перчаток, на голую шею, не занятую ни рубашкой, ни галстуком — это сводит Брюса с ума. — От кого? — Обманчиво-ласково. Зная, что не услышит ответ, Брюс всё равно спрашивает. — Просто «Sex pistols», — насмешка, непроизвольным брызгом слюны на чужой подбородок. В голубых озёрцах-глазах Крэйна растекаются две огромные нефтяные лужи зрачков. — Нэнси Спанджен будешь ты. Угроза или шутка. Ему или страшно или приятно. Но и так и так он ничего не скажет. Брюс его отпускает. Сцеловывает с его губ последний вздох. Это истинное счастье. Извращённое, саркастичное, нечестное. Но разве зря он — Тёмный рыцарь? Те, кто не понимал Крэйна — глупы до ужаса. Уэйн готов поставить всё своё состояние на то, что никто из тех, кто посетил покои королевы не смог королеву познать. А его страшно познать, и Брюс сам боится. Просто привык. Просто страх, заставляющий сердце колотиться как в предсмертной лихорадке почти похож на предоргазменное состояние. Но другие боялись его грехов. Струсили, жалкие людишки. Брюс боится, что Крэйн — это не грехопадение, а высшее божественное. Любовь, изуродованная общими травмами. Глубокое дыхание по квадрату, совершенно медицинская методика и Уэйн срывается на ещё более сильные толчки. Это не любовь, это ненависть, стекающая на горячую шею из ненавидящих глаз. Крэйн ядовито улыбается, когда видит слёзы, Брюс закрывает ему рот, лишь бы не видеть ехидства. Крэйн ещё может ненавидеть, а Брюс просто не умеет. Это его эдем и его камера пыток — трогать, целовать, кусать, ударять, врать, получать удары в ответ, не только руками, слышать вздохи и презрение, видеть ненависть в обманчиво добрых глазах. Это сужающиеся стенки черепной коробки, убивающие всё хорошее внутри — притворяться тем, кто ненавидит. Мимолётная награда за все думы и старания — оргазм ударяет по мозгу как ласковый щелбан. Брюс убирает руку с чужого рта, поглощённый собственной дрожью и ощущением слюны на ладонях. Крэйн позволяет себе стон. Разливается белым по низу собственного живота, разливается чистыми нотами по белым стенам. Его стоны — красота, всё время заточенная в сжатой грудной клетке. Гордость не выпускает птицу на волю. Но когда гордость умерщвлена наслаждением, Брюс готов на всё. Даже спорить с Ницше. Ведь если этот стон — не для Бога, то для кого ещё? Только Ницше не живее Бога и никогда не отвечает. А стон проходит ласковым трепетом прямо по губам. Стон, напоминающий Уэйну, что ненависть — это разновидность любви. Стон, напоминающий, что он жив.