И Королева

— Отпусти меня пока он не прилетел. — Опасно сидя на перилах балкона высотки. Без страха и упрёка, это просто рекомендация. И Джокер не очень хочет его отпускать. В обоих смыслах. В первом, чтобы он разбился — это можно, но слишком жестоко. Так не шутят. А во втором — это скучно, так быстро закончить представление. Натянутый галстук сильно сжимает Крэйну шею, но он не жалуется. И Джокер продолжает держать эту странно покорную конструкцию тела со связанными руками и единственной точкой опоры. — Не отпущу. — Бегающими глазами и тихим хохотом. Джокер, конечно, отпустит, просто не сразу. — Это глупо. — Очки сползают на кончик аристократического носа. Чёрные пряди колыхаются от ветра. Джонатан тянется спиной к улице, к собственному падению, потому что иначе пропадёт равновесие. Это вовсе не глупо. Если психиатр больше не принимает в своём кабинете, и на ресепшене запуганная девка противно хохочет после словосочетания «Джонатан Крэйн», то вполне нормально связать этого Джонатана и поместить в опасное обстоятельство. Только Джонатану всё равно. В лечении головы он больше не поможет, а умереть совсем не брезгует. — Это весело! — Более простое объяснение. Джокер притворно улыбается в подтверждение. Крэйн некоторое время молчит. Ждёт свою мышку? Да вроде как нет. Хрипит несколько секунд от жутко стянутой шеи, но не жалуется, а продолжает сидеть на очень опасных перилах. Он мог предпринять попытку спастись, но бездействует. Как принцесса в руках разбойника. По законам жанра королевскую особу всегда спасают. — Ты знаешь, что разбитые мозги пахнут ванилью? — Но Крэйн особенная принцесса, давно принявшая участь жертвы режима. Знает ли Джокер? А знает ли Джонатан какие мозги на вкус пресные? Громкий хохот перебивает тихие хрипы. Рыцарь потерялся среди лесов и, наверное, занимается более важными делами, чем спасение капризной наследницы престола. Разбойник милует принцессу. — Знаю. — Обхватывая талию, отвратительно близко прижимая к себе. Джокер мог потянуть Крэйна за галстук так, чтобы бедняжка свалился на грязный пол, разбил очки и задохнулся от гладкой петли на шее, но… — А знаешь какие мозги на вкус? — Ты как обычно. — Усмешка от того, как щекочут грубые пальцы атласную ленту. — Спасибо. Он даже делает шутливый реверанс. Поправляет очки, волосы и воротник. Джокер выкидывает белую ленточку с окна. Можно было сохранить её, как подвязку невесты, только самообман — та ещё трясина из которой не выбираются. Бармен испуганно оглядывает новых гостей. — Беллини. — Крэйн кокетливо улыбается юноше за стойкой. Джонатан — сумасшедший. Не каждый бы пошел в бар с неудачливым убийцей, клоуном и просто психопатом. Или просто слишком умный, и умеет отличать спектакль от угрозы жизни. В конце концов они действительно собирались выпить. — Пиво? — Кривя шрамированный рот, неуверенный вопрос, а не заказ. Но юноша за стойкой Джокера понимает. Подаёт бутылку и бокал на тонкой ножке. Пиво как пиво, закрытое и охлаждённое. Беллини — как королевская насмешка над бедняком, пожирающим помои. Просекко, персик и сахар. Слишком легко. Подозрительно легко. Не водка, не текила и даже не виски. Странно слабый коктейль. Расцветающие засосы на его шее, небрежное положение чёрных волос. После секса высоко градусные напитки не пьют, верно. Джокер хватает бутылку пива со стойки, желая найти более уединенный столик в пустом заведении. Просто надеется, что Крэйн за ним не пойдёт. Но Крэйн идёт. Радостный, тёплый и весёлый. Размахивая долькой персика на хрупком стакане. Один столик. Один вечер. Один разговор. Джокер не знает, зачем на это согласился. По глазам Джонатана совсем не видно, что тот вообще хочет говорить. Врачи не должны заводить дружбы с пациентами. Только это и не дружба… И не большее… Что-то на уровне товарищества через раз. Через половину бокала. Крэйн открывает рот, а Джокер не понимает, зачем им вести разговоры. Принцессе ведь нужен рыцарь, а не шут. Над буффонами вроде него смеются, но им не доверяют. А Джонатан разъединяет свои красноватые от поцелуев губы явно не для того, чтобы смеяться. — Хочешь я тебе, — нервозное движение языком. Джокер не понимает, зачем перебивает. — С неба звёздочку достану? Над Готэмом не видно звёзд. Вообще. Крэйн кривится, а потом смеётся. Не отвечает, но забывает, что хотел сказать. У Джокера шрамы начинают болеть от натянутой улыбки. Но так лучше. Он всё же шут, а не психолог, и выслушивать о половой жизни наглой кокетки ему не хочется. И так всё видно. — А давай, фокусник! — Джонатан отпивает свою рыжую сладость из бокала, ухмыляясь недоверчиво. Один из самых простых фокусов: исчезновение-появление. Только без исчезновения. Главное не дёрнуть резко другой рукой — костюмчик плотно набит взрывчаткой. Так просто веселее жить. Джокер складывает губы бантиком, зачёсывает назад зелёные кудри, и сам себе на удивление материализует брошку в виде звёздочки на собственную ладонь. Брошку, которая весь вечер колола ему руку в рукаве. Джонатан смотрит на чужую руку восторженно. Не самая красивая брошь — железо и стекло, да и форма непривлекательная. Но главное — подать, а что, так это совсем неважно. Тихий смешок на высоких тонах, ласковый взгляд на дешёвую бижутерию. Его голубые глаза надменно закатываются под горизонт век. Он цокает языком. Дурные фокусы, напускной смех, искреннее разочарование. — Я такое не ношу. — Крэйн кладёт брошь на стол. Не его уровень. В конце концов, Тиффани не делают брошек в виде много конечных звёздочек. В конце концов, если бы это действительно была надежда, Джокеру ничего бы не стоило ограбить один из ювелирных бутиков. Но это сюр и безнадёга. И принцесса отказывается примерять крестьянское счастье. — Мышка запрещает брать подарки от незнакомых дядек? — Джокер примеряется жёлтыми зубами к крышке, плотно сидящей на горлышке бутылки. — Ты давно был у стоматолога? — Уход от темы, нервный смешок. Крэйну никто не в силах что-либо запретить. Только вот в психиатры не идут с нулевым уровнем эмпатии. И однажды эмпатия поглощает буйность. И однажды жалость к мышке воспрещает брать железку у клоуна. Это даже не обидно. Это даже всё равно. — Проще выбить, чем страховку покупать. — Крышка поддаётся, Джокер выплёвывает крышку на стол. Пиво — это за компанию. Как вкусная газированная вода, потому что такой слабый градус уже не берёт. Джонатана тоже не должна брать персиковая смесь. Но они зачем-то делают вид, что пьют в общепринятом смысле. Джокер крутит в руках бутылку темного стекла. Крэйн мрачнеет с каждой секундой. Разгонять тоску можно разными способами. Открытое шутовство — не пройдет, и можно получить по роже хрупкими тонкими пальцами. Поэтому, прислоняя губы к гладкому стеклу, Джокер просто напевает песню. Джонатан сначала даже не замечает. Потирает шею, не смотрит перед собой, отпивает коктейль и не испытывает наслаждения. Это видно по его пустым глазам. Ему, может быть, и не грустно, а только скучно, но он ведь сам назначил встречу. С твёрдым убеждением, что веселить должны его. Крэйн вздрагивает, когда Джокер надувает в свою бутылку слова из «I Love You Baby». Вздрагивает странно, ни то разочарованно, от того, что его визави не имеет музыкального слуха, ни то от чего то более сложного. Но напевая эти сильные слова, Джокер ничего не чувствует. Просто не умеет. А Крэйн начинает смеяться. Негромко, но значительно, словно наградой за старания. — Ты, соловушко, умолкни. — Джонатан выпускает из грудной клетки воздух ещё несколько секунд, а затем сводит большой и остальные пальцы. Ласково показывает, чтобы кое-кто закрыл свой рот. А шуту льстит сравнение с соловьём. И красивые пальцы, аккуратно покрытые чёрным лаком, словно это и не ногтевая пластина, а бесконечный космос, показывающие недоброжелательный жест, ему нравятся. И надменность принцессы, не желающей веселиться, но не убравшей улыбку с лица. Нравится. Но это не добрый смех, и Джокер знает, что принцесса боится воронов и смеётся над соловьём. Принцесса не видит, что сквозь серые пёрышки режется противно чёрный. Принцесса не слышит, что сквозь нежный напев режется гортанный крик. Гаер подражает соловью, чтобы принцесса не испугалась ворона. Но Крэйн не желает слышать и соловья. Этот вечер — его бенефис, а не чей-то ещё. И после долгой паузы, он начинает что-то говорить. Только Джокер не слушает, не его это дело, вдумываться в рассказ, начинающийся со слова «Брюс». Миллиардеришко может сколь угодно играть в рыцаря, но принцессы он не достоин. Хотя засосы пачкают королевскую шею, ранят королевские губы и ерошат королевские волосы. Это, впрочем, не шутовское дело, следить за высочествами. Психопат, впрочем, может сколь угодно играть в клоуна, но принцессы он не достоин ещё больше. Шут — зеркало короля, в которое принцесса не хочет смотреться. Крэйн всё время отворачивается от измазанного гримом лица, и говорит, говорит много, говорит жалко, ругается, восхищается, ненавидит и пьёт. И самое смешное — принцесса знает, что её не слушают. Это видно по его насмешливому взгляду, интонациям, направленным во внутрь. Бенефис для себя. Джокер — просто зритель на репетиции. — И я сказал ему, что он будет Нэнси Спанджен. — Грустная улыбка, искажающая щеки, подобные лепестку белой розы. Крэйн впервые говорит для двоих. Ножик падает на стол, рядом с брошью и крышкой, испачканной слюной. Джокер хохочет, потому что почти не взорвал их обоих. И за одно с ними — помещение, которое надоедает своей пустотой. Помещение, у которого в графе владелец значится «Брюс Уэйн». Взорвал бы, если бы потянулся за ножом другой рукой. А за ножом потянулся, потому что за свои слова нужно отвечать. Откуда у шута нож? А откуда принцесса знает про английских панков? — Ты знаешь, что я не Сид Вишес. — Дрожь колотит его сердце. Страх не даёт ему назвать имя собеседника. Крэйн снова отворачивается. — А ты веришь в то, что её убил Сид? — Джокер смеётся. Ужасно, устрашающе. Теперь действительно всё равно, теперь можно горланить вороном. — Ты своего врага убить не можешь, Крэйн. Думаешь, он мог убить свою любовь? — Мы не враги. — Зато честно. Отводом глаз, стыдливым вздохом. Джонатан сглатывает, когда к нему придвигается нож. — Кто если не Вишес? — Кто угодно. Джокер забирает нож обратно. По лицу Крэйна плывут красные пятна позора. Он всё ещё верит, что способен убить своего рыцаря. Занести нож, или, может быть, просто нанять киллера. Он всё ещё верит, что силён и способен навредить мышке не в момент ролевой игры. Иллюзия контроля, иллюзия силы. Если Пугало убьёт Бэтмена, Джокер поверит, что Сид убил свою Нэнси. А пока он лишь пожимает плечами. Молчание нарушает лишь стук ровных зубов Крэйна о звонкий бокал. Он долго пьёт свой Беллини, слишком долго. Это скучно, а они, кажется, так и не поговорили нормально. Всё представления, споры, сплошное актёрство. Джонатан закусывает губу до скрипа, но снова начинает говорить: — Знаешь, если бы Бэтмен всё же прилетел меня спасать, тогда, на балконе… Долгая пауза, противная. Жажда внимания, убежденность в собственной исключительности. У Крэйна грустное лицо, но наверняка разлитая золотом душа. Принцесса наигранно вздыхает, мечется взглядом, стараясь не замечать перед собой уродство шута. Крэйн сильно ниже, но за столом это не так сильно ощущается. Даже наоборот, Джокер чувствует, что это он — сильно ниже королевских высот. Не его уровень. И нежные губы, помеченные чужими клыками, кажется, обманывают. Но честно шепчут: — Целуя его, я бы смотрел на тебя.