Монетка

Какузу уже 21. Он глотал уже вторую таблетку, в попытке заглушить ноющую боль во всём теле. Он не знал, где сейчас Хидан и что он делает, но он прекрасно чувствовал. Тело отзывалось резкими вспышками боли, заставляя дрожать и мычать в подушку, сжимаясь в трясущийся на кровати комок. Когда ему исполнилось шестнадцать, Хидан возобновил свои попытки разорвать связь. Но ничего, кроме страданий Какузу и бесполезных истязаний Хидана себя это не принесло. С течением лет ничего не изменилось и Хидан продолжал себя насиловать, пытаясь избавиться от 02. От третьей таблетки становится плохо. Печень перестаёт справляться с таким количеством медикаментов, но сделать Какузу ничего не мог. Терпеть уже не было сил. Всё тело болело так, будто его пропускали через мясорубку. Он не хотел знать, что делал с собой сейчас Хидан, добиваясь такого эффекта. Это давно стало выходить за рамки его понимания. Хидан вернулся во втором часу, когда на улице было совсем темно. На едва сгибающих ногах вошёл в ванную. Вид у него был ужасный. Он сплюнул кровавую слюну в раковину, опираясь на керамические бортики. Какузу лежал в холодной воде в ванной, лениво и устало смотря на виновника. Хидан не поворачивался к нему, хотя знал, что Какузу здесь. Этот разговор они давно закончили. Препинания были глупыми и бесполезными. Ещё сотни таких диалогов ничего не дали и ничем не помогли. Не поможет и этот. Слова бесполезны так же, как и попытки Хидана угодить собственному эгоизму. Он молча сел у ванны, замечая, как морщится Какузу от боли. Новая попытка снова не увенчалась успехом. Лишь сделала хуже. Детские и более безобидные способы заставить себя чувствовать давно переросли в самоистязание. И Хидан уже не знал точно, для чего он это делает. Кроме мучений 02 это не приносило ничего. Раньше они ругались. Громко, срываясь на попадающих под руку вещах. Билась посуда, вазы, ломалась мебель. Хидан отчаянно пытался доказать, что это ради их же блага. А Какузу лишь называл его эгоистом и уходил, не зная, как остановить это безумие. Раньше Хидан спрашивал, какого-это, чувствовать боль. Припадал к плечу Какузу, пока тот обрабатывал свежие порезы на руках, шипя от боли, отдающейся в его собственных. Это даже казалось чем-то.. милым? Да, наверное. Увечья были ещё безобидны, а отношения не так натянуты. Раньше всё было по-другому. А теперь всё так. Теперь Хидан выбирает всё более жестокие способы почувствовать, а Какузу всё больше уходит в себя, глотая таблетки, которые уже не помогали. Его ломало изнутри. И Хидан это знал. Он знал, что мучает, знал, что он эгоист. Знал, что его старания бесполезны. Ему давно сказали, что порвать связь невозможно, даже если очень хочется. Но он продолжал свои истязания, не зная, кому хочет причинить боль больше: себе, или Какузу. Зачем? Он и сам не знал. Где-то глубоко в подсознании Хидан винил его за то, что он отобрал его жизнь. А где-то ещё глубже он винил себя за жестокость и страдания. Чужая рука коснулась его щеки. Холодная ладонь остужала горячую кожу. Ему больно. Он пытается помочь себе. Так же, как и Хидан. Непонятно, кто из них больший эгоист. После продолжительного молчания Какузу наконец выбирается из ванны. Он мелко дрожит и едва ли может ровно стоять. Хидан помогает дойти до постели. Сегодняшняя ночь будет такой же тяжёлой, как и остальные. Хидан долго целовал его, согревая ледяные губы, плечи, бёдра. Какузу гладил холодными руками синяки и ссадины, иногда морщась от неприятной боли. Так заканчивалось каждый раз. Секс - единственное, что Хидан мог делать, не заставляя Какузу страдать. Единственное время, когда он с необычной нежностью держал его за руки, гладил его щёки, целовал, куда только дотягивался. И в эти моменты иногда казалось, что пережить ту боль все таки стоило, ради такого конца. Но на утро всё возвращалось на круги своя. Но не сегодня. В свой единственный выходной Хидан наконец остался дома, вместо того, чтобы продолжить самоистязание. Они лежали на диване. Впервые молчание не давило. И Какузу впервые не боялся, что его вот вот снова скрутит от ноющей боли где-нибудь в конечности. Хидан не может чувствовать боль. Зато её чувствовал Какузу. Так может снова будет хватать рассказов? Как раньше. И никто не будет страдать?