В поле ветер ласкает колосья пшеницы

      Алое солнце медленно опускалось за горизонт, давая ночной синеве постепенно заволакивать чистое небо. Вокруг стояла оглушающая тишина: ни одна травинка не смела шелестнуть, ни один сверчок не смел начать свою звонкую вечернюю трель, чтобы не нарушить царившее вокруг умиротворение.       Лишь только звук скрипящего под подошвами изношенных длительными приключениями сапог песка тихо-тихо прослушивался средь немой тишины. Итэр устало переваливался с ноги на ногу, мечтая наконец-то принять тёплую ванну, а после лечь и уснуть на неделю. Паймон на его руках уже давно видела десятый сон, утомленная сегодняшними конкурсами на фестивале. Придумывать стихи, оказывается, не так тяжело, но так энергозатратно, что малышка уснула спустя буквально пятнадцать минут после окончания всех поэтических мероприятий. С улыбкой взглянув на фею и погладив ту по белоснежным волосам, он вспомнил, как раньше всегда поглаживал так свою сестру, как она улыбалась во сне, как мило морщила нос, если снилось что-то счастливое. Грусть на несколько секунд омрачила лицо парня, но тот старался не думать о прошлом, так что тут же его голову заняли мысли о том, что они с Паймон обязательно её отыщут. Но сначала выспутся как следует.       Добравшись наконец-то до Постоялого двора и уложив фею в ее номере, Итэр направился в ванную, желая поскорее смыть с себя пыль и грязь, прилипшую за день.       Раздевшись и набрав в ванную достаточно горячую воду, он уселся в неё, вытягивая ноги и устало раскидывая руки по бортикам. Вода слегка неприятно обжигала кожу. Блондин всегда старался концентрировать внимание на этой пусть и не такой сильной, как, например, в бою, боли, чтобы заглушать навязчивые мысли и переживания. А одолевали они его именно тогда, когда он был один. Невыносимо быть наедине с собой, поэтому каждый раз приходилось искать способ, чтобы убежать от самого себя.       Время тянулось словно сладкая патока. Прошло где-то полчаса, а может быть и час…? Непонятно, но часовая стрелка уже перевалила заполночь, так что нехотя домывшись и лениво вытершись полотенцем, Итэр, даже не высушивая волосы, упал лицом в подушку, проваливаясь в беспокойный сон.

•••

      — Братец! Наконец-то, мы встретились! — радостный возглас послышался где-то за спиной Итэра. Обернувшись, он увидел свою милую сестрицу, стоящую посреди ромашкового поля, такую милую и светлую. Прямо как раньше.       — Люмин… Люмин! — сорвавшись с места, блондин побежал, притаптывая нежные ромашки, путавшиеся под ногами. Зацепившись за, похоже, обидевшиеся на него цветы, он шмякнулся пластом вперёд, пачкая зелёными полосами одежду и локти. Рёбра отозвались тупой болью, прошедшейся волной по всему телу.       Сестра-близнец всё это время стояла на своём месте и молча наблюдала за братом. Подняв взгляд, он заметил выражение её лица: вблизи оно уже не казалось таким по-сестрински добрым.       — Какой же ты жалкий, — холодно сорвалось с её бледных губ.       — Что…? — слова получалось выговаривать с трудом: боль от чего-то усилилась, а грудь сдавило от нехватки кислорода.       — Я говорю, ты жалкий. Жалкий и беспомощный червь, тратящий свое время впустую, — голос девушки местами менялся и приобретал какое-то нечеловеческое звучание, — ты уже третий год идёшь по моему следу, но все так же ничего не добился и ничего не сделал.       В ответ слышались лишь тяжёлое кряхтение и стоны боли, не дававшей вдохнуть ни глотка так нужного воздуха.       — Мне не нужен такой бесполезный брат, — лицо Люмин исказилось в страшной гримасе. Вместо глаз зияли две бездны, а рот растянулся в широкой, сумасшедшей улыбке.       Ромашки, за которые Итэр ранее зацепился, стали плотно опутывать его тело, обвивая конечности, будто змеи, умертвляющие свою добычу. Девушка, до этого стоявшая перед ним, начала медленными шагами приближаться, оглушающе смеясь. Подойдя, она схватила блондина за шею, приблизившись к его лицу, давая ему оглядеть бездонное пространство, находившееся вместо глаз.       Вдруг, сквозь какофонию, состоящую из смеха и собственных попыток начать дышать, послышался слабый звук колокольчика, и телу словно стало легче. Звонкая трель звучала все громче и громче, и в какой-то момент всё исчезло. Не было уже никакого ромашкового поля, не было сестры, а дышать было так легко, как не бывало никогда прежде. Под пальцами почувствовалась шершавая кора дерева. Открыв глаза, Итэр поднялся и осмотрелся: вокруг расстилались зелёные равнины, высоченные горы и океан вдалеке. Немного очухавшись, он понял, что лежит на ветке огромного дерева. Перевернувшись на спину, он наткнулся на чей-то знакомый силуэт, скрывающийся в гигантской листве. Внезапно, фигура очутилась совсем рядом, нависая тенью над путешественником.       — Сяо, — одними губами произнес блондин, глядя в золотые кошачьи зрачки.       — Спи спокойно, — ответил адепт и приложил к холодному лбу Итэра средний и указательный пальцы. После этого наступила полная тишина и умиротворение.

•••

      Солнце начинало пробивать свои рассветные лучи сквозь старые, кое-где пожелтевшие занавески, направляя их прямо на лицо мирно спавшего путешественника. Поморщив нос, тот приоткрыл один глаз, пытаясь понять, где он. Он все ещё во сне? А Сяо…? Поднявшись и усевшись на кровати, он стал вспоминать детали прошедшей ночи: сон, сестру, Сяо… Сяо! Он был рядом. Он помог Итэру. Спас.       Тело от чего-то было таким лёгким, а в голове не было ни одной негативной мысли о ночном кошмаре. Моргая сонными глазами, пытаясь смахнуть лёгкую сонливость, блондин зацепился взглядом за прикроватный столик, на котором одиноко лежали цветок цинсинь и свёрнутый лист бумаги. Окончательно проснувшись, он взял листок, сложенный четыре раза, и развернул его.       Сердце зашлось в бешеном ритме. Текст, написанный на нем, гласил:

      «В поле ветер ласкает колосья пшеницы —

Моя любовь к тебе навека не имеет границы.

Как одуванчик поток в даль уносит,

Так душа моя успокоения просит

И ищет в тебе свой покой,

Что не могла отыскать, скитаясь пылью

Средь гор земли архонта камня могучего.

Оскверненной моей душе нет лекарства лучшего,

Чем любовь к тебе, что так страстно овладела мной.

Союз наш запретен, ни на что не надеюсь,

Лишь будь со мной рядом, яркого солнца луч,

Я буду поодаль стоять, теплом твоим греясь,

И небо над тобой расчищать от нависающих туч.»

      Автор стиха не был указан, но Итэр точно знал, кому принадлежат эти слова.       За окном на крыше послышался стук. Подорвавшись к окошку, Итэр широко распахнул его, но никого не увидел. Лишь ветер одиноко развевал листву дерева, на котором стоял Постоялый двор.       Губы тронула улыбка. У них будет время обсудить.