больные

— Эда, которого ты знал, нет, — говорит Из. Стид слышит в его голосе не то грусть, не то знакомую ему тоску. Это уже хоть что-то. Не злость, которую он слышал от него раньше; не почти ненависть. — Я всё ещё знаю, что Эд там, — отвечает Стид. Он всё ещё верит, хоть и половина его команды оказалась за бортом, хоть и он сам оказался за бортом собственного корабля. Иззи смотрит на него так, будто понимает, но отрицает это всё. — Он тебя убьёт, — шипит он ему. — Научи меня не быть убитым, — просит Стид. И Иззи безмолвно соглашается. Естественно — чего ещё ожидал Стид? — он загоняет его до предела и требует больше. Стид отдаёт всё, что может этому; ничего, как и всегда, не выходит. Это бьёт по его уверенности во всём: как Стид собирается вернуть Эда, как собирается одержать победу, когда он — ничто, несчастный лордик, которому взбрело в голову уплыть в объятия морей и одного из его монстров. — Бери проклятую шпагу, д ж е н т е л ь м е н, — рычит Из, когда оружие снова выпадает из недавно загоревших рук Стида. — Ещё раз, — говорит Из, закатывая глаза, на очередной провал с верёвками и морскими узлами. — Таскай туда-сюда пока мозоли на руках не полопаются, — приказывает Из и уходит прочь с палубы. И однажды Стид приходит в себя от резкой боли в пальцах, смотрит на них, поскрасневшие все от мешков-веревок-шпаг, и улыбается диковато-радостно. Иззи находится в столовой, у него в руках бутылка рома даже наполовину не пустая. Стид садится напротив, чувствуя груз общего недосказанного, скрытого, б о л ь н о г о. (Они оба больные от Эдварда Титча и любого его воплощения. Только Стид признаёт; Иззи же отрицает так, будто унижение великое — чувствовать что-то, противоположное ненависти и агрессии, и раздражению с недовольством.) — Заслужил, — Из ставит бутылку ближе к Стиду, всё ещё пялясь в пустоту. Другой похвалы от него и не дождёшься; дело не столько в Иззи, сколько в том, что он пират уже слишком много лет. Нежность выбивается из них тяжёлыми сапогами, чужой кровью на руках и жестокостью капитанов. Иначе они не умеют; иначе они не выживают. Теперь Стид понимает. Он всё ещё думает, что всякий способен к любви, но теперь корит себя за брошенную Эдом команду, которая стала слишком разнеженной под его, Стида, руководством. Если бы он был более жёстким, их бы не выбросили, словно щенков, на верную смерть. Они бы устроили бунт, они бы сделали хоть что-то. — Не думаю, что заслужил хоть что-то в этой жизни, — Стид делает глоток и почти кашляет от горькости. Из наконец-то смотрит на него, а не мимо; в глазах плещется желание согласиться и оскорбить, надавить, сломать ему все кости. Сожрать с потрохами. — В этом суть, Боннет. Мы все ничего не заслужили, но берём что хотим. Стид отпивает ещё и ещё, и ещё; горло перестаёт жечь так сильно, под кожей гореть начинает, хочется либо плакать, либо танцевать под песни команды. Иззи напротив не расплывается, но слегка дымкой покрывается. Весь в чёрном, словно странная копия на Чёрную Бороду; обозлëнный на всё и всех, с горечью в глазах, которая почти осязаема в воздухе. — Почему же ты не берёшь, что хочешь? — Бросает Стид зачем-то шёпотом. Из молчит, кажется, так долго, что Стид слышать начинает своё сердце. — Уже поздно, — говорит Иззи в конце концов и вставать начинает, немного хромая. Стид понимает, что ответ не касается наступившей ночи; он может понять, потому что сам осознал, что он с Эдом бы на край света отправился, позднее нужного. Стид встаёт быстрее, хотя его и мотает из-за выпитого, словно корабль в шторм; он хватает Иззи за руку, которую тот даже не выдергивает, даже оскорбления с его рта не начинают сыпаться. Они оба дико устали. Устали, пока гонялись за Эдом, пока пытались понять, что им нужно и чего хотят. Устали ругаться. Устали не то бежать за Кракеном, не то от него. Из поднимает взгляд с их рук и хмурит брови. Стид разглаживает большим пальцем эту морщинку и смотрит почти вопросительно; он почти не осознаёт, что спрашивает. Иззи дёргается, как от удара, руки находят опору на столе позади на рефлексе почти. — Нет, — шипит Из. — Оставь свои мерзкие нежности Эду, когда убьёшь Кракена; мне ваших сахарных штучек не нужно. Стид отходит, ладони вверх поднимая, сдаваясь сразу же; даёт уйти, ощущая, что можно было сделать н е т а к. Они продолжают дальше нелепое обучение, не упоминая об этом вообще. Пальцы Стида становятся почти грубыми от мозолей, но до сих пор нежными остаются; сердце его жестоким не становится, но из него лезет уверенный капитан корабля, а не мальчишка, которого не любил отец и которого оскорбляли лорды. Когда Стид наконец-то одерживает победу в дуэли, выбивая шпагу из рук Иззи, то видит почти ухмылку, ровно на мгновение. — За такое, полагаю, можно выпить? — Улыбается Стид, радуясь, словно ребёнок новой игрушке. — Пей. Мне то что, — летит в ответ. Бутылка всё равно делится на двоих, Иззи показушно хмурит брови, но от рома не отказывается. Стид думает о том, что Эд был глуп, если не замечал мелких деталей, не замечал как в нём тонет один глубоко несчастный мужчина. Но они все несчастны; одиноки на кораблях, полных людьми; сведённые вместе зовом моря или обстоятельствами. Стида это не прельщает. Стид хочет радоваться каждому дню, хочет убить Кракена, вернуть себе Эда, хочет любить, хочет вместе — до гробовой доски или морского дна. Но Эд далеко, Стид ещё слаб, а Иззи выглядит уставшим не меньше, если не больше. Рука взлетает к щеке Иззи быстрее, чем они оба успевают подумать; Стид нажимает на крест, трëт, будто убрать пытается; Из не шарахается в этот раз, смотрит, как на глупое дитя, не понимающее почему-зачем. — Можно? Из ответил, на самом деле, ему ещё тогда; просто Стид не хочет т а к. — Иди спать, Боннет. Но он не уходит, а Из понимает, почему Эд захотел остаться с этим идиотом. Поцелуи ёбаного пирата-джентельмена ощущаются тёплыми лучами солнца на коже.