Солнца яркий луч

             Зал суда пустел мучительно долго. Люди шушукались, переговаривались в полголоса, шаркали по потёртым коврам к выходам из партера. Кто-то ронял сумочку, кто-то шуршал юбками или оправлял галстук мимоходом возле зеркал в фойе "Эпиклеза". Мало кто из них торопится, ведь сегодня выходной день, когда после зрелища можно подумать и о хлебе, как в той поговорке, или пройтись вдоль танцующих фонтанов, постоять у "Люсин" и полюбоваться на стрельчатые кипарисы вокруг оперного театра.       Только к огромному разочарованию собравшихся, дождь, зарядивший ещё несколько дней назад, всё не прекращался, а если и стихал, то лишь на несколько часов. Вот и сегодня лил что до судебного заседания, что после. Многие боялись, что Кур-де-Фонтейну придётся пережить ещё одно наводнение, всего через неделю после того самого прекрасного дня, когда Пророчество всё-таки не сбылось. Их опасения, однако, были напрасны. Колонка в "Паровой птице", принадлежащая Институту, клятвенно заверяла, что воды больше не затопят город, но всё равно рекомендовала воздержаться от прогулок по набережным во избежание простуды или потери зонтика или шляпы в море от резких порывов ветра.       Когда две двойные двери закрылись за последним посетителем, Нёвиллет почувствовал опустошающее облегчение. Он сидел на своём месте, но не прямо, а в пол оборота к амфитеатру зрительного зала, зажав трость, служившую ему и опорой и судейским молотком, между коленей. Наконец-то закончился очередной рабочий день. Ему придётся долго отучать людей от их привычки смотреть так легкомысленно на судебные процессы, ведь в их эмоциях больше нет надобности, а в приравнивании суда к представлению — смысла. Для начала нужно перенести заседания из оперного театра в здание настоящего суда в черте города, а "Эпиклез" оставить на попечение Лини и Дома Очага. Но он всё почему-то не мог. Откладывал и откладывал написание несчастной бумажки сначала на день, на два, на три, потом — на целую вечность.       Мысли непосильным многотонным грузом снова свалились на сознание, ледяными пальцами прокрались в сердце и сжали его в поистине жестокие тиски. Судебные процессы и забота о вверенной полностью в его руки стране на время отгораживали разум от болезненных образов, но они всё равно набрасывались с новой силой, словно стая изголодавшихся волков.       Нёвиллет встал, тяжело опираясь на трость, и спустился вниз, к поблекшим весам Оратрис. Никто уже не увидит его. Он мог побыть с ней наедине.       Интересно, Навия тоже чувствует это, приходя на могилу отца? Нёвиллет отчаянно старался сбежать от воспоминаний, но не мог покинуть оперный театр, простаивая так раз за разом с десяток минут каждый вечер. Он ежедневно сидел здесь, а потом спускался и терял счёт времени перед двумя чашами, склонёнными в сторону виновной стороны. Её приговор. Её надгробие.       Под темнотой закрытых век — светлые волосы, взгляд нашкодившего щенка и самодовольная поза. Вот только в глазах — предсмертная тоска и страх, отдающиеся болью в сердце древнего дракона. Хотелось вытащить её из-под гигантской гильотины, заслонить собой, спрятать, нашептать, как когда-то, что её никто не обидит; пообещать, что спрячет за собственным хвостом, чешуёй, самой кожей, только бы уберечь и снова не потерять. Он не мог спасти её. Он знал это сейчас и тогда тоже знал. Она слишком многое положила на чашу весов, а на вторую встала сама.       Прикосновение. Лёгкое, почти незаметное, но точное — рука на плече, вторая взялась за кисть и тихонько сжала в своей огромной ладони. Нёвиллету не нужно смотреть, чтобы знать, кто осмелился подойти к нему сейчас. — Здравствуй, Нёви, — прикосновение чужих губ к идеально зачёсанной пряди на виске, заботливое поглаживание по руке и капнувшая на заострённое ухо дождевая вода.       Нёвиллет повернул голову и открыл глаза, глядя в чужое грубоватое лицо. Ему улыбались тихо и ласково. Как и всегда — топили в пучине жадной нежности, которую он не заслуживал. Никто не заслуживал, чтобы на него смотрели так. Такого взгляда достойны лишь боги, такой кидают снизу вверх, подобострастно и безоговорочно-любовно, от алтарей и свечей к ясным образам, высеченным барельефами на стенах храмов. Нёвиллет ненавидел богов, и уж тем более, не причислял себя к их проклятым сонмам.       Ризли поднял его кисть, стянул очередные порвавшиеся перчатки и поцеловал золотое кольцо на безымянном пальце. Руки Нёвиллета были покрыты синеватой кожей с высыпавшимися рядами чешуек, ногти отросли и потемнели, ороговели и угрожающе заострились, но Ризли не обращал внимания на эти уродства. Он вообще был странным, этот герцог Меропид. Не удивлялся и не обижался на молчание в ответ на свои приветствия, только жмурился понимающе, когда дракон вместо слов прижимался к нему или брал его руку в свою и тихонько сжимал. — Пойдём домой.       Не вопрос — утверждение, сказанное спокойно и уверенно. Нёвиллет вздохнул и сжал его руку в своей. Уже целую неделю Ризли поднимался из недр Меропид точно к назначенному времени и заходил за ним или в театр, или во Дворец. Не нужно быть слишком проницательным человеком, чтобы заметить печаль и усталость на лице того, с кем ты живёшь бок о бок уже больше года. После пережитого потопа и полного перехода Фонтейна под начало Нёвиллета, степень его замотанности приближалась к критической куда чаще обычного. Здесь-то и пригодился свободный график герцога Меропид и его твёрдое плечо.       Сам Ризли чувствовал, что было и ещё что-то, помимо смертельной усталости в его опущенных плечах и туманном взгляде. Его подозрения подтвердились в одну из следующих ночей после произошедшей катастрофы: он проснулся от того, что Нёвиллет метался во сне и расцарапывал простыни под собой когтями, да так, что не будь Ризли достаточно хорошо сложённым, ему бы не удалось усмирить мужа и разбудить его едва ли не болезненным потряхиванием за плечи. Что снилось ему теперь каждую ночь? Нёвиллет не рассказывал. Когда он просыпался, лицо его было мокро от слёз, он смотрел в пустоту, но молчал. Это было почти больно, ранило запретно глубоко, так, что не избавиться потом от шрама на сердце. Ризли будто не доверяли, но он так и не осмеливался надавить. Уж точно не тогда, когда в его объятия почти падали со стоном и забывались повторно за ночь без снов.       Сейчас же они выходили наружу и направлялись к станции аквабуса под тяжёлыми кучевыми облаками, но уже не исторгающими на земли Фонтейна холодный частый дождь. Нёвиллет шёл рядом, переплетая их голые пальцы и молчал. Ризли же лишь украдкой бросал на него оценивающие взгляды, прикидывая в уме, обойдутся ли они этим вечером одним массажем, или придётся-таки подключать тяжелую артиллерию в виде совместного принятия ванной. Сегодня, кажется, всё было настолько плохо, что не помогло бы ни то, ни другое. Ризли лишь покрепче сжал ладонь Нёвиллета, ощущая царапнувшие кожу когти. Значит — просто объятия и ленивые поцелуи. Ещё, может быть, зелёный чай с мятой и ромашкой, обязательно — тёплая постель и переплетение рук и ног в попытке так крепко прижаться друг к другу, чтобы распределить равномерно часть усталости дракона. А ещё — согреть и усыпить, самому прижаться к потокам белоснежных волос и вдохнуть с них запах Нёвиллета — топливо для его, Ризли, любви и терпения.       В их небольшом доме за чертой города Ризли первым делом проводил мужа в спальню, молча усадил на кровать и принялся раздевать, снимая с него гетры, обувь и благородные, но неудобные судейские одежды. После превращения в дракона, Нёвиллет утратил способность хотя бы изредка прятать боковые плавники, растущие из-за краёв грудных мышц и ниспадающие по бокам почти до пола. Пока его новая одежда переживала несколько трансформаций в ателье, Ризли помогал ему после особенно тяжёлых дней выпутываться из бесконечных складок. — Хочешь, примем ванну? — Ризли опустился перед ним на колени и приобнял за талию. Он спрашивал скорее на всякий случай, не сильно надеясь на положительный ответ. Когда на него перевели подёрнутые усталостью глаза, вопрос действительно отпал сам собой. — Тогда я поставлю чайник и принесу чай. Ужин?.. — Чай. — Хорошо, родной.       Ризли поднялся, ласково приложил ладонь к щеке Нёвиллета, огладил её под его опущенными веками, и вышел на кухню. Несколько методических, доведённых до полуавтоматизма движений по типу выуживания из шкафа жестяной коробочки с любимым зелёным чаем Нёвиллета, открытием крышки чайника и проверкой количества воды в нём, дались ему без особого труда, но когда пришла пора вынуть наполовину заполненный чайник из-под струи воды, Ризли вдруг обдало внезапной отстранённой слабостью. Он упёрся несгибаемыми руками в эмалированные края раковины и невидяще уставился в переливающуюся через края ледяную воду. Сейчас, когда он был один, он позволил себе согнуться немного, прикрыть глаза и опустошённо выдохнуть.       Он должен был быть опорой, должен высоко держать голову и подставлять плечо, но... Это было сложно из-за недоверия, которое продолжало висеть между ними. Если бы не оно, Ризли не было бы так мучительно каждую ночь смотреть на слёзы Нёвиллета, а потом ворочаться на тахте в своей подводной крепости в тщетных попытках доспать отнятые ночью часы, не в состоянии и теперь сомкнуть глаз из-за мыслей, всё прибывающих и прибывающих, как вода ушедшего навсегда Первозданного моря.       Ризли готов был сделать всё для Нёвиллета, лишь бы извлечь печаль, отравляющую его душу изнутри, но не мог, и от горького бессилия ощущал безысходность и тоску, чьи хищные когти вгрызались в душу и терзали её. Больше всего на свете он боялся, что не сможет в какой-то момент пережить этот период. У них и раньше случались чёрные полосы, но тогда не было этой недосказанности, ощущавшейся тяжелейшей из пыток, и Ризли мог вынести всё ради улыбки того, кого любил беззаветно и горячо уже долгие годы.       И всё же недоверия он, кажется, вытерпеть не может. Слишком уж открыта его собственная душа и доверчивы помыслы. Он отодрал кожу и кости на груди и выбросил их, обнажая перед Нёвиллетом своё сердце; желал, чтобы дракон вынул его из груди и прижал к себе любовно, а тот лишь стоял и смотрел, смотрел долго и мучительно, не протягивая руки, с вселенской, непонятной Ризли тоской в глазах.       Сгорбленная спина уловила робкое тепло сзади. Ризли разогнулся почти резко, обернулся и через плечо встретился глазами с чужими, источающими обеспокоенность и немой вопрос: — Нёви, иди отдыхай. Прости, я сейчас подойду. — Что-то случилось? — Нёвиллет говорил одними губами. Когда он настолько уставал, он всегда шептал. Ризли почувствовал укол совести, полностью развернулся к нему и обнял в ответ, переводя и свой и чужой вес на жалостливо крякнувший рукомойник. — Ничего, просто задумался. Ты правда иди, я подойду через пару минут.       Нёвиллет нахмурился и плавно качнул головой из стороны в сторону, затем потянулся и клюнулся губами в давно уже небритую щёку мужа. — Ты тоже устал. Я... мне кажется, что ты устал от меня. — Прекрати молоть чепуху, — Ризли усмехнулся, завёл себе руку за спину и повернул кран не глядя. Шум воды прекратился, лишь пара капель звонко приземлилась в с горкой залитый чайник. Он ведь не кривил душой. Он действительно не устал от Нёвиллета. Он устал от недосказанности и его недоверия, но и понимал, глядя на светлую макушку сверху вниз, что не имеет права спрашивать сейчас. Нёвиллет прижимался головой к его груди так доверчиво, что у Ризли духу не хватало поднять эту тему, чтобы даже чисто теоретически оттолкнуть его и заставить снова закрыться в себе. — Прости за всё это. Мне тебя очень не хватает. — Я понимаю. Это не продлится долго, я уверен. Пообещай мне, что наймёшь себе больше помощников, хорошо?       Нёвиллет кивнул, поднял голову и мягко поцеловал Ризли в губы, а тот почувствовал, как узкое и ледяное кольцо вокруг груди потихоньку тает под тем самым теплом, которое ему нужно было сейчас. Нёвиллет любит его. Искренне и чисто. Всё пройдёт, нужно лишь немного потерпеть. Как мало ему надо, чтобы снова взбодриться и смотреть на мир оптимистично, с новыми силами — лишь объятия, поцелуй, совсем не глубокий и девственный, влюблённый взгляд и улыбка, пусть усталая, но не вымученная, на чужих губах.       Ризли уже сам подался вперёд и прикоснулся губами к его. Один раз, потом второй, третий. Четвёртый перерос в глубокий поцелуй. Ризли толкнулся языком в рот Нёвиллета и, не почувствовав отторжения или сопротивления, наклонился и подхватил мужа на руки. Не переставая целовать, он отнёс его на кровать и повалил, придавил тяжестью собственного веса, окончательно выкидывая из головы недавние мрачные мысли. Дракон охотно отвечал на движения его языка. Он сместил руки на чужую голову, зарылся пальцами в волосы и плавно двигал головой в такт танго их губ. — Я люблю тебя, — сквозь сминающие касания шепнул Ризли и снова припал к нему, не давая ответить; огладил мягко, едва касаясь, легшие на подушку рожки, а второй рукой — линию роста боковых плавников от ямок под плечами до тазовых косточек, где они затем отделялись от тела и далее изгибались назад, за спину, прикрывая частично ягодицы, и откуда уже ниспадали практически до самой земли, постепенно расширяясь. Ризли покрывал широкими мажущими поцелуями шею Нёвиллета, спускался вдоль ключиц к чешуйкам под сосками, одергивал расстёгнутую рубашку и шёл ниже вдоль выныривающего из-под кожи плавника, по рёбрам, косым мышцам живота к подвздошным ямкам, обожаемым им до звёзд перед глазами.       Его дракон, муж и возлюбленный. Солнце его жизни, существо, перед которым он готов был встать на колени и которому готов был отдать руки на отсечение, если бы тот приказал. Кожа — гладкий атлас в россыпи выступающей податливой чешуи и хитиновых пластин, губы — нежнейший бархат, всё тело — бескрайние морские волны. И белая рубашка на всём этом великолепии, длинная, настолько нежная и тонкая, что просвечивает, требуя для повседневной носки дополнительные элементы гардероба. Это единственная одежда, которую Ризли готов был терпеть на Нёвиллете в их доме, просто потому что она, словно морская пена, облегала его тонкий стан и не смотрелась неестественно, а лишь подчёркивала связь дракона со своей стихией. Особенно сейчас, когда добрую часть его тела закрыли двое широких плавников.       Сегодня они не шли дальше поцелуев. Ризли знал, что Нёвиллет устал, что завтра — снова работа и бремя почти непосильного долга. Ризли обнял его, скользнул пальцами к лопаткам и прижал за голову к своей груди, позволяя мужу утонуть в своём крепком, стойком запахе. Нёвиллет с некоторого момента начал тереться лицом о его грудь даже без деликатного подтекста, а потом говорил, что здесь им, Ризли, пахнет до одури хорошо и он сам хотел бы пахнуть также. Ризли плавился от этих слов, по-собственнически довольный. Ещё бы, ведь дракон даже после свадьбы открывался ему очень медленно и неуверенно, будто боялся спугнуть своими животными поползновениями. Даже не смотря на то, что сам Ризли активно показывал свою радость от возможности лишний раз властно прихватить его за рожки или подставить шею для очередного весьма чувствительного укуса, Нёвиллет всё равно терялся, краснел и просил выключить свет, пока они занимаются любовью.       Ризли поцеловал рассыпавшиеся по вискам дракона волосы, провёл несколько раз по голове и, убедившись, что тот заснул, поднялся и пошёл на кухню. Зверский голод, проклюнувшийся сквозь беспокойство о муже и нахлынувшее облегчение, стойко давал о себе знать, а Ризли уж точно не собирался будить Нёвиллета подвываниями китов в желудке.

      ***

      — Нёвиллет... Нёви, Нёви, догоняй! Ты там чего, заснул?       — Не уходи далеко. Подожди, посмотри, как красиво.       — Ух ты... Ты знаешь, как называются эти цветы, Нёви?       — Это лаванда.       — Лаванда? Название... оно такое... сладкое, как бы описать...       — Пахнут также сладко, попробуй.       — Точно!       — Нравятся?       — Конечно!       — В таком случае подожди, не двигайся...       — Что ты делаешь? Ой, оно царапается.       — Вот. Посмотри в отражение.       — А мне ведь и правда идёт. Я совсем как обычный человек... красивая, да? У тебя там чего, слова закончились, а, Рыбка-дракон? Ну скажи, скажи!

***

— Нёви, Нёви, проснись, ну же, ну!       Морок сна, пропитанный ярким солнечным светом, ароматом цветов, отражениями от зеркальной поверхности чистейшей воды во всём Тейвате, схлынул внезапно, жестоко. Её смеющийся образ растворился в полумраке блёклого рассвета, пробивающегося сквозь шторы. Нёвиллета трясли нещадно, держа одну широкую, шершавую ладонь на щеке, а второй впившись в плечо. Он моргнул и дёрнулся, распознав над собой знакомые родные черты. — Вот так, просыпайся, Нёви, я здесь, рядом. — Ризли? Что... — сердце Нёвиллета упало. Он в ужасе уставился на длинную рваную рану на плече мужа. В нос ударил резкий запах крови, острый, металлический. Дракон подорвался с места и резко сел, поднял руки, желая дотронуться, как-то помочь, но как в самом страшном кошмаре уставился на невероятно выросшие, окровавленные когти на своих пальцах. — Нет... что я... — Успокойся, Нёви, всё хорошо, — Ризли постарался поймать его кисти, но Нёвиллет одёрнул их, прижал к своему животу, размазывая кровь по светлой рубашке, с лицом, отражающим леденящий душу страх. — Это была случайность, я виноват сам... — Ризли, я...       Ризли рывком приблизился, сгрёб его в охапку, повалил на кровать и впился поцелуем, размазывая по их губам соль. Нёвиллет осознал — его собственные щёки и волосы на висках хоть отжимай — мокрые, стянутые подсохшей коркой сверху, пропитавшиеся слезами. От ненависти к себе тянуло блевать. Тошно. Страшно. Омерзительно. — Нёвиллет, так больше продолжаться не может, — Ризли оторвался от него, сильно прижал к подушке на попытку выбраться из-под себя и серьёзно посмотрел в чужие глаза в полумраке. — Что тебе снится? Что происходит?              Нёвиллет повернул голову на бок, пряча глаза. Он не мог сказать. Точно не ему. Ризли с силой взялся за его подбородок и повернул к себе, заставляя смотреть на себя. — Нёвиллет, не пытайся решить это в одиночку. Слышишь меня? Ты обещал мне. "В горе и в радости", помнишь? — Я не могу сказать тебе... — Да почему, дурья твоя драконья башка? — взвыл Ризли, беспомощно отстраняясь от мужа и роняя внезапно ослабевшие руки ладонями вверх. — Потому что... потому что ты заботишься обо мне, ты искренне любишь меня, ты верен мне в конце концов, а я... — Погоди, — Ризли не верил своим ушам. Нет, это не так, это неправда. Такого просто не могло быть, — ты... ты изменяешь мне? — Не знаю...       Внутри Ризли всё похолодело. Он осел на коленях и посмотрел на Нёвиллета каким-то новым, нечитаемым взглядом. Тот, получив свободу, почти судорожно выбрался из-под него и весь сжался в испуганный комок, пряча окровавленные когти в складках рубашки между животом и коленями. Он ещё никогда так не боялся смотреть Ризли в глаза. — Кто он? — Я не знаю, как объяснить... — Объясни как-нибудь, потому что я не понимаю.       Нёвиллет смотрел на свои колени беспомощно и напугано из-за склеившихся длинных ресниц. Нет, что-то тут не клеилось. Ризли был уверен на миллион процентов, что Нёвиллет не умеет лгать. Все его поступки относительно Ризли были всегда искренними. Эти сны... начались после потопа и возвращения дракона в свою истинную форму. Так что же там случилось в тот день? И имеют ли к этому какое-то отношение взгляды, которые Нёвиллет бросает на навсегда замершие весы Оратрис, оставаясь один в зале суда... — Это связано с Оратрис? — спросил Ризли, понимая, что сам по себе Нёвиллет сейчас ничего не скажет. Это было жестоко. Сердце сжималось от каждого слова, которое он говорил таким тоном в адрес мужа, скорчившегося перед ним, однако шок и собственный страх перед чужим вероятным предательством открывали ему рот и изливались наружу почти неконтролируемо. — Ризли, я... — Отвечай.       Нёвиллет закрыл глаза и медленно, будто всё ещё раздумывая, кивнул. — Это связано с тем, что ты вернул себе власть древних драконов?       Снова кивок. — Ты говорил, что Оратрис казнила божественную часть Фурины. То есть... ты...       На него, наконец, взглянули с такой тоской в глазах, что Ризли хотелось вот тут же броситься вперёд, обнять и успокоить, но разбившаяся о грудь горечь удерживала его на месте. — Ты... ты что-то чувствуешь к Фурине?       К пелене страха и безысходности в чужом взгляде примешалась капля задумчивости. Долгие секунды, каждая из которых — один шаг к безумию. Ризли уже почти окунулся в отчаяние, когда Нёвиллет отрицательно покачал головой. — Не к ней, и... Это не то, чего ты боишься, но я не знаю... как описать... — хрипло ответил Нёвиллет и опустил колени, роняя на них руки в засохшей, смазанной крови. Взгляд бесцветный, неживой, невидяще направленный в лицо Ризли. Это отравляет изнутри, но слова заставляют надеяться на что-то. — Расскажи, — безапелляционно потребовал Ризли.       Нёвиллет опять смолк на целую вечность. Потом вздохнул и медленно, тяжело кивнул, как будто самому себе давая, наконец, разрешение. — Фокалорс — божественная личность Фурины. Я встретил её недалеко от Элинаса, думал, она просто жила в уединении и не знала многих вещей, известных простым людям. Я не знал, что она — бывшая океанида, меня это и не сильно интересовало. Затем она пропала, и только через какое-то время, когда объявилась Фурина, и я получил приглашение на должность юдекса, я понял, что она стала архонтом. Фурина не узнала меня. Я подумал, что вместе с троном гидро повелительницы она приняла новую личность в своём теле... — взгляд Нёвиллета был направлен куда-то сквозь Ризли, глаза потемнели от воспоминаний, брови судорожно сошлись к переносице. — Когда Оратрис выносила приговор, я на несколько минут оказался в её сознании. Прошло столько лет, а она совсем не изменилась. Я почти забыл её, но когда оказался там, вспомнил очень многое. Наверное, дело в вернувшейся силе, — Нёвиллет поднял руку и невидяще посмотрел на сползающую с кожи чешую и втягивающиеся, бледнеющие когти, — и я стал более восприимчив к эмоциям. Я подозреваю, что часть их — не совсем моя. — То есть? — Эта сила очень долго была частью Фокалорс. Вполне вероятно, что её память, мысли и чувства частично перешли ко мне. Но кое-что, всё же, я чувствую сам, — Нёвиллет посмотрел на Ризли с нескрываемой горечью, — это сожаление. Когда она казнила себя на моих глазах, мне стало очень больно. Я будто снова потерял её. Даже исключая то, что прошло много времени и я уже не чувствовал к ней прежней любви, мне стало очень... очень... — Грустно? — подсказал Ризли, наклоняясь и беря чужую окровавленную ладонь в свои. — Я подумал, что это неправильно, — Нёвиллет не вынул своей руки из его, но взгляд его был потерянным и пустым. — Что я не имею право чувствовать... так сильно сожалеть о том, что она погибла. Что это оскорбит тебя и твои чувства. Я думал, что это быстро пройдёт и тебе не за чем знать, ведь для меня важен только ты, а она — просто очень сильное, но очень хорошее воспоминание... — Меня оскорбило только твоё недоверие ко мне, если уж на то пошло, — Ризли постарался встретиться взглядом с Нёвиллетом. Серьёзность в его глазах вернула осознанный блеск в чужие. Убедившись, что дракон сосредоточен на настоящем, Ризли продолжил. — Я не скрою, я несколько растерян. Не скажу, что и не ревную. Немного. Но всё же я всё понимаю и доверяю тебе. Не хотелось бы опускаться до вопросов из разряда: "Я или она", но... — Ризли... — укор в чужих глазах разгоняет остатки подозрений. — И я бы задал их, если бы знал тебя хуже, — Ризли положил на губы Нёвиллета палец и усмехнулся, когда тот скосил на его кончик взгляд. Селестия и всё её демоны, каким же этот дракон иногда был забавным и доверчивым. — Тебе стоило всё рассказать сразу. Любой бы на твоём месте чувствовал что-то подобное. — Прости меня... — Нёвиллет закрыл глаза. Губы его сжались и побледнели ещё больше, уши прижались к макушке, а когда по щекам заструились слёзы, Ризли вдруг почувствовал окончательное и невероятное облегчение. Он обнял голову дракона руками и притянул к себе, посадил его на свои колени, не заботясь о том, что перемажет их обоих в крови. Нёвиллет льнул к нему и плакал, как и всегда — еле слышно, стыдливо, пока Ризли гладил его по макушке. Дождь хлестал по окнам, приминая траву на лужайках и барабаня по крыше — выражение чистейших эмоций самого искреннего существа на планете. Ризли, шептал какие-то утешения и гладил волосы Нёвиллета, его плечи, руки, упругие плавники и бока, пока, наконец, не отстранил от себя и миролюбиво не посмотрел в его глаза. — Пойдём пить чай. — А как же... — Нёвиллет сел ровно. Взгляд его упал на рассечённую кожу под драной домашней рубашкой Ризли и тут же снова подёрнулся плёнкой вины и страха. — Давай, я обработаю. — Хорошо, я пока подготовлю всё, а ты нальёшь нам чай в качестве извинения за весь этот сыр-бор и принесёшь сюда.       Нёвиллет просто кивнул и пошёл на кухню, немного путаясь в своих ногах и висящих по бокам плавниках, а Ризли вздохнул и полез в прикроватную тумбочку за аптечкой.       Ему часто нужно было говорить это вслух. "Пойдём домой", "пойдём пить чай", "давай спать, моя любовь", "посмотри на меня", "успокойся, я рядом" — Ризли всегда повторял это просто, очень мягко, как, он точно знал, не говорил с Нёвиллетом никто другой. Банальные, простые вещи, фразы, строящие вокруг них надёжные и тёплые стены дома, название которому — "семья". У Ризли не было настоящих родителей. Почти всю жизнь домом ему была крепость Меропид, где он тоже считал себя членом своей особенной семьи. Однако та, что родилась у них с Нёвиллетом, стала ближе и роднее всего на свете. Она стала настоящей, приютившей его изголодавшееся по покою сердце.              Когда чай был принесён, плечо перебинтовано, перепачканная одежда скинута, а руки вымыты от крови, они устроились на широкой кровати с чашками и тарелкой любимых песочных печений Ризли. Нёвиллет принёс ещё и шоколадные конфеты, занимающие вторую строчку в рейтинге излюбленной еды мужа, так что у последнего не осталось ни малейших подозрений в том, что дракон вот-вот окунётся в бездну самокопаний и чувства вины. Об этом же говорил и опущенный разлёт эластичных чешуек на его веках. Нёвиллет вообще редко моргал, поэтому люди вокруг ошибочно воспринимали их за нарисованные стрелки, но при более близком рассмотрении ясно было видно, что острые пластинки выступают над кожей, слегка изгибаясь внутрь ближе к концам. Ризли даже как-то раз спросил, не устают ли его глаза от них, на что Нёвиллет лишь пожал плечами. — Нёви, — таким примирительно-терпеливым тоном могла бы обращаться и мать к провинившемуся сыну, когда конфликт уже исчерпан, — перестань. Всё хорошо. Мы уже всё выяснили. — Я всё равно чувствую себя неправильно, — тихо отозвался Нёвиллет, ставя полуопустошённую чашку на блюдце. Ризли вздохнул и покачал головой, но дал ему закончить. — Может, это потому, что я дракон и не понимаю таких сложных материй? Почему я могу чувствовать сожаление в связи с её смертью, и ты не злишься на меня за это? Логически и я и ты понимаем, что я её больше не люблю, однако я так боялся, что ты не поверишь мне и... оставишь меня из-за этого... — Давай, я попробую объяснить, — Ризли нахмурился, подбирая слова. — Во-первых, я тебя очень хорошо знаю, Нёви. Ты очень искренен, поэтому когда ты говоришь мне о своей любви, я верю этому безоговорочно. Ты не умеешь лгать. Все твои поступки говорят мне о том, что это так. Во-вторых, когда кого-то убивают на твоих глазах, это травмирует, сколько бы там лет тебе не было, кем бы ты не был, драконом или человеком. А у тебя... У тебя тонкая душа, Нёви, кому, как не мне знать это. Вполне логично, что тебе больно. Я знаю, что ты чувствовал стыд, но я сейчас тебе говорю — это нормально. Это лишь лишний раз мне доказало, как ты меня любишь. До такой степени, что боишься потерять и терпишь такие страдания в одиночку. — Но ты... ты испугался, когда я тебе сказал... — Да, но это естественная реакция человека, который тоже не хочет терять, — печально улыбнулся Ризли. — А что делать с твоими эмоциями... Дай мне минутку подумать. Да. Хорошо, давай так. Расскажи мне о ней. — Что? — глаза у Нёвиллета распахнулись от удивления. — Расскажи, что ты помнишь о Фокалорс. — Зачем? — Тебе нужно выговориться. Просто поверь мне, — Ризли отставил свою чашку на прикроватную тумбочку и сел с ногами на кровать, скрестив их и уперев локти в расставленные коленки, а голову положив в на запястье одной из рук. — Я всё понимаю, да и мне, если честно, интересно, какой была девушка, укравшая твоё сердце.       Нёвиллет покраснел, бросил на Ризли подозрительный взгляд, но не заметив на нём фальши или издёвки, вздохнул, собираясь с мыслями. — Фокалорс, она... Она была очень искренняя. Настоящая. Она многого не знала о мире людей, а я многого не знал об их чувствах. Мы были вместе недолго, но достаточно, чтобы она рассказала мне, как чувствует этот мир. Теперь я понимаю, почему она не знала о банальных бытовых вещах, ведь жила на морском дне почти до нашей встречи, но в обществе себе подобных, а я жил на поверхности, но один. О ней хотелось заботиться, она словно ребёнок — непосредственная и дикая. Неоднозначная, пожалуй. Она любила то сидеть и смотреть на звёзды, то внезапно срывалась и убегала, всё время хотела делать что-то, будто мир завтра же рухнет, а у неё столько планов, которые она хочет претворить в жизнь, — Нёвиллет сморгнул наваждение, опасливо посмотрел на Ризли, но тот лишь ободряюще улыбнулся краем рта. Преисполнившись смелости, дракон продолжил: — Я полюбил её за это. Она была справедлива, но милосердна. Мы много обсуждали решения, принятые Эгерией, но она так и не рассказала о её грехе. Да даже если бы я тогда знал, что Фокалорс была океанидой, я бы не придал этому значения. Она... заворожила меня и я... поначалу захотел защитить её и позаботиться о ней скорее как о младшей сестре, чем о паре, но потом всё поменялось. Я недолго жил на земле. По драконьим меркам, — взгляд Нёвиллета снова застеклянел. Он смотрел куда-то вдаль, и Ризли пришлось вынуть чашку из его пальцев, чтобы тот её не выронил в задумчивости и не облился остатками чая. Тот же как будто не заметил его манипуляций со своими пальцами, — многое из запретного сейчас было мне дозволено тогда. И думал я по-другому. Я хотел, и я присвоил её, запретив ей возвращаться в общину людей. Она не была против, а так как она не умела лгать, я поверил, что ей это было не в тягость. Нам было хорошо вдвоём далеко от общества, на краю Фонтейна...       Они сидели под звёздами вдвоём, по пояс в воде, ели жареную рыбу и смеялись над её несуразными сравнениями. Она любила описывать вещи, как видит их сама, придумывать им имена и разные странные описания. Он поправлял её, рассказывал о многом, а она лишь смеялась, искренне не понимая, почему на поверхности всё так сложно. Он не мог отвести от неё взгляда, когда она улыбалась. Он не мог сдержать себя от того, чтобы не повалить её в воду и не целовать самозабвенно, но даже так она умудрялась хихикать. А потом мстить ему щекоткой. Переворачивала его на спину, садилась сверху в чём мать родила и щекотала везде, снова смеялась, будто это самое весёлое из всего, что она делала, а он не мог отвести взгляд от её лица и её тела. Он был драконом. Молодым драконом, желавшим присваивать красивые вещи и красивых людей. Но жизнь всё равно не подчинилась его желаниям. — Ты говорил, что встретил её в Элинасе. Вы там и жили? — Да, немного южнее.       Там когда-то ромарины цвели целыми лужайками возле тихих заводей, рыба выпрыгивала из узкой быстрой речки, впадающей в большое озеро, звёзды подпевали ночным птицам и воздух был так чист и прозрачен, что казалось, его можно было вдохнуть кожей. — Что произошло потом? — Война. Кара древнего народа, полчища монстров, смерть и разрушения. Фокалорс исчезла. Внезапно, не предупредив, просто пропала. Я искал её долгих десять лет после окончания войны, но так и не смог найти, — Нёвиллет опустил голову и тяжело вздохнул, будто пробуждаясь от тяжелого сна. Ризли молчал, давая ему время прийти в себя. — Затем я получил письмо, никем не подписанное, приглашающее меня в Кур-де-Фонтейна на представление. Когда я первый раз пришёл на судебное заседание в качестве зрителя, я увидел её. Можешь представить мои чувства в тот момент. А потом она не узнала меня. Это было... мучительно, но я смирился. На том и нескольких последующих представлениях я понял, насколько несовершенным был суд в Фонтейне на тот момент. Мне понадобилось несколько лет, чтобы продемонстрировать Фурине и палате Кардиналис своё — как же это неловко звучит теперь — чувство справедливости, проницательность и взвешенность суждений в качестве советника Фурины. Надеюсь, ты простишь мне такую высокую оценку своих способностей, — лёгкая усмешка тронула губы Нёвиллета, почти совсем расслабленная. Ризли хмыкнул одобрительно, пожал плечами и отвесил шутливый полупоклон в матрас. — Верховный судья Леон тогда был пойман на преступлении законов, по которым он судил других людей, так что я занял его пост с лёгкой руки Фурины. Не знаю, вдруг сама Фокалорс подсказала ей отдать мне эту должность.       Они сидели несколько минут перед тем, как Нёвиллет снова посмотрел на Ризли. Последний же, заметив в его глазах новое, странное выражение, понимающе улыбнулся. Дракон прикрыл веки, зажмурился и вздохнул перед тем, как придвинуться ближе и обнять его за плечи, уткнувшись лицом в плечо. — Спасибо. — Я был прав? — Ризли положил ладони на его спину и стал нежно поглаживать между лопаток, ощущая короткие лёгкие поцелуи у основания шеи. Ему лишь кивнули в подтверждение. — Я много общаюсь с заключёнными, Нёвиллет. Я сразу вижу груз эмоций на их плечах. У большинства он вполне заслуженный, и им нужно помучиться, ведь это и есть суть их наказания; некоторым неплохим ребятам помогает физическая активность, а с другими достаточно просто поговорить. Я отправляю к ним Сиджвин, бывает, редко, но говорю сам. — Ты необыкновенный, — тихо выдохнул Нёвиллет. — Ты совсем не злишься на меня? — Нет. Я люблю тебя, ma Mer . — И я тебя люблю, Ризли.       Они лежали на кровати до рассвета и больше не говорили о прошлом. Ризли видел, как с каждым сказанным о Фокалорс словом выходила внутренняя концентрированная горечь из Нёвиллета, как опустошались его сердце и разум. Сейчас же взгляд его был открытым, а поза — расслабленной. Он лежал в объятиях мужа и выглядел полностью успокоенным. Ризли целовал его в лоб периодически, будто в ответ на что-то, хотя они не говорили ни слова и не делали ровным счётом ничего. Такие минуты хотелось растянуть на вечность, забыться в них, раствориться в тепле и неге, обволакивающей тела. — Ты сегодня не пойдёшь во Дворец. — Ризли, — Нёвиллет укоризненно взглянул на него снизу вверх. — Они не справятся без меня. — Справятся. Ты с наводнения в Фонтейне батрачишь, как рабочий на заводе в две смены. Тебе нужен отдых и спокойный сон, — заметив чужой обеспокоенный взгляд, Ризли успокаивающе положил ему руку на щёку. — Всё будет хорошо, поверь мне. В крайнем случае я тебя свяжу, пока ты будешь спать, а когда ты проснёшься, мы с этим что-нибудь придумаем.       Видя, как Ризли играет бровями, Нёвиллет не смог не закатить глаза и не пихнуть его плечом до шутливого "ай!", но всё же улыбнулся на этот совершенно бессовестный, но безобидный подкат. — Хорошо. Но я всё равно отошлю во дворец пару писем, когда Эльфелет проснётся. — Разумно, — кивнул Ризли. Мелюзина, присматривавшая за их домом, была ответственной и юркой, поэтому проблем возникнуть не должно. Видя, как Нёвиллет снова ушёл мыслями в уже рабочие дела, он не терпящем возражений жестом перевернул мужа на спину, налёг сверху и принялся целовать его везде, куда только смог дотянуться. Нёвиллет фыркнул от неожиданности, но облегчённо и доверчиво подставился под чужие руки и губы, улыбаясь украдкой.       В этот же день во Дворец Мермония прибыло два письма. Одно извещало о двухдневном отпуске господина юдекса, а второе — о переносе судебных заседаний из Оперы Эпиклез в специально отреставрированное и уже подготовленное здание нового суда в черте Кур-де-Фонтейна. Всё это утро и весь этот день, да и следующий, в городе стояла прекрасная солнечная погода.